Дядя Андрей говорил почти шёпотом, хотя нас никто не мог слышать — все были у ворот, метрах в сорока. Отец что-то громко рассказывал, смеялся, размахивал руками. Обычный Николай, душа компании.
— Данило, я не хочу лезть в твою семью, — начал Андрей, всё ещё держа меня за локоть. — Но если ты видел то, что я думаю, ты должен знать одну вещь.
— Какую?
— Это не первый раз.
Я уставился на него. В горле пересохло.
— В смысле — не первый?
Андрей отпустил мою руку, вытер ладонь о штанину. Руки у него были в машинном масле — он с утра помогал отцу перебирать какой-то узел в мастерской.
— Примерно полгода назад я заезжал к вам поздно. Привозил запчасти для его погрузчика. Оставил во дворе, зашёл на кухню попить воды. Твоя мама уже легла, свет нигде не горел. Я хотел оставить ключи на столе и уехать, но услышал из его комнаты женский голос.
— И что?
— Я не стал подходить. Подумал, может, у него телевизор работает или радио. Но потом скрипнула боковая дверь. Я вышел через кухню и увидел во дворе женщину. Она шла вдоль забора, быстро, не оборачиваясь. Села в машину у поворота и уехала.
— Ты видел, кто это?
— Нет. Темно было. Но не твоя мама, это точно. Та спала — я поднимался проверить, потому что надо было отдать ей пакет с семенами.
Я присел на старую покрышку возле стены мастерской. В голове крутилось одно и то же: как такое возможно? Отцу шестьдесят один, он женат на маме уже тридцать пять лет. Да, характер тяжёлый, да, любит командовать. Но чтобы вот так, в своём доме, в первую брачную ночь сына…
— А мама знает? — спросил я.
Андрей пожал плечами.
— Твоя мама знает, что его диван в его комнате пахнет не только его потом. Но она молчит. Ты же её знаешь. Семейные проблемы остаются внутри семьи, — он криво усмехнулся, будто повторял чужую глупую шутку.
— Я не собираюсь молчать.
— А что ты сделаешь? Зайдёшь на кухню и при всех спросишь, с кем он кувыркался ночью? Устроишь скандал на следующий день после свадьбы?
— Я хочу знать, кто это был.
— Я тоже хотел. Но потом решил, что мне с этим не жить. А тебе — жить. Поэтому думай.
Он хлопнул меня по плечу, не сильно, по-свойски, и пошёл к воротам. А я остался сидеть.
Надо было поговорить с Мариной. Но как? Как спросить у женщины, с которой ты только вчера расписался, не она ли выходила ночью из комнаты твоего отца?
Я поднялся, отряхнул штаны и пошёл в дом.
На кухне мама накрывала обед. Марина помогала ей — резала хлеб, расставляла тарелки. Увидела меня и улыбнулась. Обычной своей улыбкой, тёплой, с ямочкой на левой щеке. И на секунду мне стало стыдно за все свои мысли.
Но потом отец зашёл с улицы, громко хлопнув сетчатой дверью, и Марина вдруг перестала улыбаться. Она быстро отвернулась к мойке, включила воду.
Я сел за стол.
— Что-то ты бледный, сын, — отец потянулся за салатом. — Переволновался вчера?
Мать поставила передо мной тарелку с борщом, ложка звякнула о край.
— Ешь, Данило. Ты с утра почти ничего не ел.
Я взял ложку. Есть не хотелось.
Отец между тем говорил, что через неделю уезжает на несколько дней в Черниговскую область — там какая-то делегация хочет взять у него в аренду экскаватор, надо оформить документы. Марина тихо спросила, можно ли ей будет съездить в город, чтобы купить тёплые вещи для детского сада. Она вообще после свадьбы должна была выйти на работу во вторник.
И тут я услышал его тон. Он ей ответил, но как-то… не как зять. Слишком мягко. Слишком по-свойски.
— Тебе не надо ни о чём беспокоиться. Я завезу тебя в четверг, — сказал он и потянулся за хлебом.
Она не посмотрела на него. Просто кивнула.
И это «не посмотрела» зацепило меня сильнее, чем если бы она закатила скандал. Потому что люди, которым некомфортно рядом с другим человеком, стараются не поднимать глаза. Я за годы работы с клиентами в мастерской видел это сотни раз. Когда человек боится, что его взгляд выдаст.
После обеда отец ушёл в мастерскую. Мать прилегла — у неё давление. Мы с Мариной остались на кухне вдвоём.
Она мыла посуду. Я стоял у окна, смотрел во двор.
— Марина, — позвал я.
— М?
— Скажи мне честно. Что ты делала ночью?
Она выключила воду. На кухне стало очень тихо. Я слышал, как гудит холодильник и как капает из недовёрнутого крана.
— Я уже говорила. Выходила застирывать футболку.
— Зачем ночью?
— Пятно свежее, я боялась, что засохнет.
— Покажи футболку.
Она медленно вытерла руки полотенцем, повесила его на крючок, вышла. Вернулась через минуту. В руках — та самая мокрая футболка, светлая, с принтом.
— Вот.
Я взял её. Постирана наспех, мылом, потому что всё ещё была скользкая на ощупь. На груди — едва заметное размытое пятно, чуть темнее ткани.
— Что это было?
— Я же говорю, испачкалась. То ли соус, то ли вино. На банкете кто-то неловко передавал тарелку.
— Почему ты не постирала её утром?
— Потому что утром я бы уже не смогла отстирать. Данило, что за допрос?
Она смотрела на меня своими большими серыми глазами, и в них не было ни страха, ни вины. Только усталость и лёгкое раздражение.
— Ночью я видел в комнате отца женщину.
Марина моргнула.
— И ты подумал, что это я?
— Не знаю, что я подумал.
— Но ты спросил, проходила ли я мимо той комнаты. Ты уже тогда решил.
— А ты бы на моём месте что решила?
Она подошла ко мне вплотную, забрала футболку, бросила её на стул. Потом взяла меня за руку. Ладонь у неё была холодная и влажная после мытья посуды.
— Данило, послушай меня внимательно. Я люблю тебя. Я вышла за тебя. Не за твоего отца и не за его дом. Если ты хочешь, мы завтра же уедем отсюда.
— Это не всё, — сказал я и замолчал, потому что не знал, как облечь в слова то, что сказал дядя Андрей.
— Что не всё?
Я посмотрел ей в глаза.
— Ты сегодня за обедом ни разу не взглянула на моего отца.
Она отпустила мою руку.
— Потому что мне неуютно, когда он рядом. Он смотрит на меня… — она не договорила, поджала губы.
— Как смотрит?
— Как будто я ему что-то должна. Как будто он ждёт от меня чего-то. Мне это не нравится. Я не знала, как тебе сказать.
В коридоре скрипнула половица.
Мы оба повернули голову.
На пороге кухни стоял отец. В комбинезоне, с тряпкой в руках, вытирал пальцы от масла.
— Чего затихли? — спросил он, переводя взгляд с меня на Марину. — Секреты уже появились у молодой семьи?
— Мы говорим о нашем, — ответил я, не сдержав резкости.
Отец усмехнулся.
— О нашем. Ну-ну. У нас теперь всё общее, сынок. Дом один. Семья одна.
Марина отошла к плите, включила чайник. Спиной к нам.
— Я, может, и выгляжу старше, но я не глухой, — продолжал отец. — И не слепой. Если ты думаешь, что она от тебя что-то скрывает, спроси прямо. Бабы любят, когда их допрашивают, — он хохотнул своей шутке и бросил тряпку на лавку.
Я сжал кулаки под столом.
— Марина не служанка тебе. Не надо так о ней говорить.
Отец перестал улыбаться.
— А ты рот не открывай, пока в моём доме живёшь. Яйца курицу не учат, — он взял со стола яблоко, откусил с хрустом, и пошёл к выходу. У двери обернулся. — И да, в четверг я отвезу Марину в город, как обещал. Ты работаешь, не забыл?
Дверь хлопнула. Чайник закипел и щёлкнул кнопкой.
Марина стояла всё так же, спиной к нам, и не оборачивалась.
А я смотрел на её напряжённые плечи и понимал, что вечером отец уедет в Чернигов, в четверг повезёт её в город, и у меня ровно три дня, чтобы выяснить, что за женщина тогда была в его комнате.
И ещё одна мысль не давала покоя.
Я встал и тихо вышел во двор.
Мне нужно было найти ту боковую дверь.
Потому что, когда я ночью возвращался в нашу комнату, мокрое пятно на полу коридора вело не от кухни.
Оно вело от комнаты отца.
На улице пахло мокрой травой и соляркой из мастерской. Я обошёл дом с той стороны, где была боковая дверь отцовской комнаты. Раньше это был просто запасной выход, которым пользовались, когда выносили старую мебель или заносили дрова. Сейчас возле него стояла перевёрнутая пластиковая бочка, на ней — горшок с засохшей геранью. Как будто специально, чтобы создать видимость, что дверью давно не пользуются.
Я присел на корточки и посмотрел на нижнюю часть двери. Краска облупилась, петли ржавые, но на пороге — свежие царапины. Такие остаются, когда дверь открывают часто, но неаккуратно, в темноте. И ещё — на бетонной отмостке валялся окурок. Тонкий, женский, со следом розовой помады на фильтре.
Мама не курит. Марина тоже.
Я достал телефон, сфотографировал окурок, дверь, царапины на пороге. Открыл дверь — она поддалась с негромким скрипом. Внутри была узкая кладовка, заставленная коробками с инструментами, старыми шторами, банками с краской. Пахло пылью и чем-то кислым, как от забродившего компота.
Из кладовки вела ещё одна дверь, уже в саму комнату отца. Я прислушался. Внутри было тихо. Осторожно приоткрыл.
Комната отца. Я не заходил сюда, наверное, года два. Широкая кровать с тёмно-синим покрывалом, старый шкаф-стенка, письменный стол, заваленный бумагами. На стене — ковёр, под потолком — лампа на длинном шнуре. Всё как раньше.
Только на тумбочке возле кровати стояли две кружки. Одна — с засохшим чайным осадком на дне. Вторая — чистая, но со следом помады на краю. Той же розовой.
Я сфотографировал и это.
Под подушкой что-то белело. Я отодвинул подушку. Маленький клочок бумаги, сложенный вчетверо. Развернул.
Чек из супермаркета. Куплено: две бутылки вина, шоколад, презервативы. Дата — вчерашняя, 11:48 утра. За час до начала церемонии.
У меня потемнело в глазах. Я сел на край кровати, сжал чек в кулаке, потом снова расправил и сфотографировал.
За стеной послышались шаги. Мама. Я быстро вышел через боковую дверь, прикрыл её так же, как было, и обошёл дом. У крыльца столкнулся с мамой — она несла ведро с картофельными очистками.
— Ты чего ходишь кругами? — спросила она. — Потерял что-то?
— Да нет. Думаю.
— Думать надо было до свадьбы, — мама усмехнулась, но как-то невесело. — После уже поздно.
Она ушла к компостной яме, а я остался стоять у крыльца.
Мне нужно было поговорить с Андреем. Но перед этим — с Мариной.
Она была в нашей комнате, складывала вещи в сумку. Увидела меня, остановилась.
— Данило, я хочу уехать отсюда сегодня. Прямо сейчас.
— Куда?
— К тёте в райцентр. У неё квартира пустует, я договорюсь.
— А работа?
— Доеду на маршрутке. Мне не привыкать.
Я сел на кровать.
— Подожди. Есть кое-что, что ты должна увидеть.
Я показал ей фотографии. Окурок, дверь, царапины. Кружки на тумбочке. Чек.
Марина смотрела молча. Потом села рядом, всё ещё с сумкой в руках.
— Ты думаешь, это я? — тихо спросила она.
— Нет.
— А что тогда?
— Я думаю, что мой отец привёл кого-то в дом в первую брачную ночь. И это не первый раз.
— Откуда ты знаешь?
— Дядя Андрей рассказал. Полгода назад видел женщину, выходившую из этой комнаты ночью.
Марина долго молчала, теребя ручку сумки.
— Значит, ты меня больше не подозреваешь?
— Я не говорил, что подозревал.
— Говорил. Ночью. Своим молчанием.
Я хотел ответить, но она перебила:
— Я всё равно хочу уехать. Я не могу находиться в этом доме. Он на меня смотрит. И после того, что ты рассказал, у меня мурашки по коже.
— Я отвезу тебя.
— А сам?
— Мне нужно остаться. Хотя бы до четверга. Когда отец уедет в Чернигов, я посмотрю, что он прячет в мастерской и в той кладовке.
— Зачем тебе это?
Я сжал телефон в руке.
— Потому что если он привёл женщину в дом, пока мы были наверху, и она выходила через его комнату, то она знает, где лежат ключи. От дома, от мастерской, от сейфа, — я на секунду замолчал. — И если он тратит деньги на вино и презервативы в день свадьбы сына, значит, у него есть что скрывать. И эти деньги он берёт не из семейного бюджета.
Марина закинула сумку на плечо.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже.
Мы вышли из дома тихо. Мама ковырялась в огороде, отец, судя по звукам, был в мастерской — оттуда доносился лязг металла.
Я завёл свой старенький «лансер», Марина села рядом. Когда выезжали за ворота, я заметил, как из мастерской показался отец. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел нам вслед. Лицо его не выражало ничего. Просто смотрел.
Дорога до райцентра заняла минут сорок. Молчали почти всю. Только перед поворотом на тёткину улицу Марина сказала:
— Данило, а если он узнает, что ты роешься в его вещах?
— Значит, буду готов.
— К чему?
Я не ответил. Потому что сам не знал.
Высадил её у пятиэтажки. Тётка встретила на пороге, суетливая, в цветастом халате, сразу начала охать и причитать. Я обнял Марину, поцеловал в лоб.
— Я позвоню вечером.
— Будь осторожен.
— Постараюсь.
Обратно ехал быстро. В голове крутился чек. Вино, шоколад, презервативы. Одиннадцать сорок восемь утра. В это время я стоял у сельсовета и нервно поправлял галстук. Отец должен был приехать с цветами. Он опоздал на двадцать минут. Сказал, что застрял у поставщика.
Теперь я думал: а был ли он вообще у поставщика?
Дом встретил меня тишиной. Мама смотрела сериал в гостиной, отец ещё возился в мастерской. Я прошёл в нашу комнату, лёг на кровать. Простыни ещё пахли Мариной — яблочным шампунем и кремом для рук.
Телефон зажужжал.
Сообщение от неизвестного номера.
«Не ищи то, что тебя не касается».
Я сел. Набрал в ответ: «Кто это?»
Через минуту пришло новое:
«Она была не первой. И не последней. Но твою жену не тронут, если будешь вести себя тихо».
Я перечитал три раза.
Потом скопировал текст, сделал скриншот и отправил дяде Андрею.
Через несколько секунд он набрал:
«Это номер отца. С его второго мобильного. Я узнал, потому что он как-то писал с него моей бригаде».
У меня во рту пересохло.
Отец писал мне с другого номера, представляясь кем-то другим. И он знал, что я копался в его комнате.
Как?
В доме камер не было. Ну, насколько я знал. Может, и были.
Я встал, подошёл к окну.
Из мастерской вышел отец. Он держал в руке телефон. Поднёс к уху, что-то негромко сказал, потом рассмеялся и сунул аппарат в карман.
А я стоял у окна и понимал: это уже не просто семейная ссора. Это какая-то другая игра.
И я в ней не знаю ни правил, ни фигур.
Мне нужно было найти второй телефон отца.
И мне нужно было понять, откуда он знает о каждом моём шаге.
