Вот, значит, как. Стою я, Катя, у подъезда, ветер такой, что аж слёзы на глазах выдувает, а передо мной Николай Петрович. Свёкор. Стоит, смотрит на меня, и взгляд у него такой… уставший, что ли. Будто он сам только что восемь лет за одну секунду прожил.
— Николай Петрович, — говорю, а голос сел, как у простуженной. — Вы чего приехали? Витька вас вызвал, да? Помочь вещи вывезти?
Он ничего не ответил. Молча взял у меня из рук сумку. Потом открыл заднюю дверь, положил сумку на сиденье. Вернулся, взял меня под локоть — крепко так, по-мужицки, но аккуратно, как стеклянную.
— Садись, — говорит. — Нечего тут.
Я в машину села. Голова не соображает. Почему он здесь? Откуда узнал? Виктор ему позвонил, что ли, похвастаться? Смотри, батя, я бабу свою выгнал, новую завтра приведу, оцени?
А Николай Петрович сел за руль, дверь захлопнул, мотор завёл. Печка зашумела, тёплый воздух пошёл. Я сижу и чувствую, как меня всю трясёт. Не от холода даже. Просто колотит изнутри.
Он посмотрел на меня, вздохнул и говорит:
— Я с десяти утра тут стою.
Я аж повернулась к нему.
— Что?
— С десяти, — повторил он. — Как узнал, так и приехал. Три часа сижу, жду.
— Чего ждали?
Он не ответил сразу. Полез в карман куртки, достал пачку сигарет, повертел в руках, потом убрал обратно.
— Знал, что он тебя выставит. Дурной он. Весь в мать, та тоже с гордостью своей не разговаривала, а как припрёт — руками махала, посуду била. Только Витька похуже будет. Мать в сердцах делала, а этот — по расчёту. Сначала всё взвесит, потом ударит.
Я молчала. Меня будто к сиденью приклеило. Свёкор редко так много говорил. Обычно он больше руками, чем языком. Приедет на праздники — молчит, ест, потом идёт на балкон курить. Виктор на него за это злился: «вечно ты как сыч сидишь, слова не вытянешь». А тот отвечал: «когда болтать не о чем — молчу». И всё.
— Вы откуда знали? — спрашиваю. — Что выставит?
Николай Петрович хмыкнул.
— Так он мне сам звонил. Вчера. Спрашивал, как я смотрю на то, чтобы он мать твою… то есть тебя, значит, бросил. Только он по-другому спрашивал. Не совета спрашивал, а разрешения. Ну, типа, батя, благослови на новую жизнь. Я ему сказал — если приедешь, я тебя с порога спущу. И трубку положил.
Он снова достал сигареты. На этот раз закурил, приоткрыв окно. Дым потянулся в щель, смешался с холодным осенним воздухом.
— Так что я, дочка, не за вещами твоими приехал. Я за тобой приехал. Чтобы ты не на улице сидела.
Я отвернулась к окну. Тополь. Пожелтевший тополь, с которого листья срывает ветер. Восемь лет я на него смотрела. А сейчас смотрю — будто в первый раз.
— Куда же я поеду? — говорю. — У меня ж никого здесь. Наташка на работе, к маме далеко…
— Ко мне поедешь, — сказал Николай Петрович так спокойно, будто это само собой разумеется. — Дом у меня большой, половина пустая. Место есть. Перезимуешь, там посмотрим.
Я растерялась.
— Николай Петрович, вы чего… Там же ваша жизнь, вы один живёте. А я вам зачем? Обязательства у вас передо мной нет. Мы с Витькой теперь не семья.
Он выбросил бычок в окно, поднял стекло.
— С Витькой, может, и не семья. А со мной — не твоё это дело. Муж тебя выгнал, а свёкор — не чужой человек. Пока я жив, на улице ночевать не будешь.
Он так это сказал, что у меня всё внутри перевернулось. Не потому что он кричал или там красиво говорил. А потому что вот у этого человека, которого я восемь лет видела по праздникам, оказалась позиция. Витька, значит, к новой Алине убежал, а отец его сидит под моим окном три часа, потому что ждал, когда меня вышвырнут, чтобы не оставить одну.
Я заплакала. Тихо так, без всхлипов. Слёзы полились, я их рукавом вытираю, а они всё равно капают на куртку. Николай Петрович сделал вид, что не заметил. Только полез в бардачок, достал бумажные салфетки, положил мне на колени.
— Хватит, — говорит. — Нам ехать сорок минут. За это время всё и выплачешь.
И поехали.
Я думала, в машине будет неловко. А нет. Ехали молча, но не то чтобы в тягость. Каждый в своём. Он дорогу смотрит, я в окно. Только один раз спросил, голодная ли я. Я сказала, что нет, хотя внутри всё сводило от голода — с утра ведь крошки во рту не было. Но есть не могла, даже мысль о еде тошнотой отдавалась.
Он кивнул и больше не спрашивал.
Когда выехали за город, я заснула. Сама не заметила как. Видимо, нервная система не выдержала и отключилась. Проснулась, только когда машина тряхнулась на просёлочной дороге. Смотрю — тёмные поля, далеко фонари, лес чернеет полосой вдоль горизонта. И впереди огни посёлка.
Николай Петрович жил в Чистых Ключах. Посёлок недалеко от райцентра, километров двенадцать. Дома вперемежку — старые деревянные, почерневшие от времени, и новые кирпичные, с мансардами и решётками на окнах. У свёкра дом был из тех, что зовут «крепкий хозяйский». Бревенчатый, но добротный, с обшитыми углами, с резными наличниками — сам делал. Забор высокий, ворота металлические, во дворе будка, а у будки — цепь.
— Пёс у меня, — сказал Николай Петрович, когда вышел открывать ворота. — Зовут Серый. Не бойся, он не злой, но чужого не пустит.
Я вышла из машины на негнущихся ногах. Стою, оглядываюсь. Дом, двор, баня в глубине, огород пустой, по краю яблони, и под ними — жёлтые яблоки, много, как горох. Воздух такой, что с непривычки голова кружится — пахнет дымом, прелой листвой, мокрой землёй. Тишина, аж в ушах звенит.
Серый, здоровенный серый кобель, поднялся у будки, посмотрел на меня. Потом на хозяина. Николай Петрович подошёл, потрепал его по загривку.
— Своя, — говорит. — Запомни.
Пёс вильнул хвостом. Подошёл ко мне, обнюхал сапоги, руку. Я погладила его — шерсть жёсткая, тёплая. Он ещё раз хвостом махнул и отошёл.
— Признал, — кивнул Николай Петрович. — Идём в дом.
В доме было тепло. Точёная лестница наверх, печь в углу, на кухне — стол, лавки, полки с посудой. Пахло деревом, сушёными травами и ещё чем-то таким, чем обычно пахнет в старых деревенских домах — воском, что ли. Николай Петрович повёл меня наверх, открыл дверь в комнату.
— Вот, здесь будешь. Жена раньше тут сидела, вязала. Светло утром, солнце в окно до обеда. Постель свежая. Сейчас я её перестелю.
— Да я сама, — говорю.
— Сама потом будешь. А сегодня — сиди.
Он ловко перестелил кровать, принёс полотенце, тёплый плед. Потом спустился, зашумел на кухне. Я сидела на краю кровати и не могла пошевелиться. Комната маленькая, уютная, у окна — столик, на столике — старые журналы по вязанию, очки в толстой оправе. Видимо, его жены. Тёщи моей. Сложный был человек, про царство небесное не хочу ничего плохого говорить, но мы с ней не особо ладили. А тут сижу в её комнате, и на душе так пусто, что даже злости на неё нет. Просто пусто.
Николай Петрович вернулся с кружкой чая. Протянул мне.
— Выпей. С ромашкой.
Я взяла. Кружка тёплая, в горошек. Чай пахнет летом, хотя за окном октябрь.
— Спасибо, — говорю.
Он сел на стул у стены, положил руки на колени. Посидели молча.
— Мне неловко, — говорю вдруг. — Вы столько для меня… А я даже не знаю, что дальше.
— А чего тебе знать? — он пожал плечами. — Витьку твоего теперь видеть не хочешь — это раз. Денег у тебя особых нет — это два. Работы в посёлке — это три.
Я слабо улыбнулась.
— Это вы так успокаиваете?
— Это я так правду говорю. Дальше — разберёмся. Будешь жить, пока не встанешь на ноги. Работа найдётся. В райцентре аптека, у Надьки из второго дома магазин. Кто ищет, тот всегда найдёт. А если не найдёт — тоже не беда. У меня пенсия, огород, картошка. Не пропадёшь.
Допила чай. Он забрал кружку, в дверях обернулся.
— Свет за собой погаси. Завтра начнём.
И вышел. А я осталась.
Легла, укрылась пледом. Пахнет плед откуда-то лавандой. И дом скрипит, как все старые дома — тихо, по-своему, как будто дышит. Смотрю в потолок и думаю: вот я и в чужом доме. С чужим мужиком. С почти-чужим отцом моего бывшего мужа. Сбежала, называется.
На телефоне — ни звонков, ни сообщений. Виктор не искал. Даже не спросил, жива ли. Через пятнадцать минут после того, как захлопнулась дверь, он, наверное, уже звонил Алине: «всё, котик, можно переезжать». А котик, небось, уже чемоданы собирала, пока я топталась на лестничной клетке.
Я отложила телефон. Закрыла глаза.
И тут внизу хлопнула дверь. Потом шаги по двору — тяжёлые, мерные. Серый гавкнул раз, коротко, как будто сказал: «Свои, не суетись». И тишина.
Я подошла к окну, глянула вниз. Николай Петрович стоял посреди двора. Стоял так, будто забыл, куда шёл. Потом поднял голову к небу, постоял с минуту и пошёл к бане. Сел на лавку у двери, достал сигареты. Красный огонёк разгорался в темноте, как маяк.
Я отошла от окна.
И почему-то подумала: а ведь этот старик тоже остался один. Сын уехал, жена умерла, дом — пустой. И я — не просто «бедная Катя, выгнанная на мороз». Я — человек, которому этот старик открыл дверь. По-настоящему открыл, без вопросов и условий. Потому что так надо. Потому что не может быть, чтобы отец спокойно смотрел, как его собственный сын творит подлость.
Вот только я не знала тогда, чем эта «реальная история из жизни» обернётся дальше. И что через несколько дней придётся ехать в тот самый лес, за тем самым человеком, который пошёл туда с ружьём и собакой — и не вернулся к ночи. А ещё я не знала, что встреча с медведем и выживание в лесу будут не чужими страшилками из интернета, а тем, что случится здесь, со мной, в десяти километрах от Чистых Ключей. Но до этого ещё далеко.
Тогда, в ту первую ночь, я просто легла и заснула. Впервые за последний месяц — крепко. Без снов, без подскакиваний посреди ночи. И даже тополь не снился.
Утром я проснулась от запаха жареной картошки.
Сначала даже не поняла, где нахожусь. Лежу, смотрю в потолок — доски, балки, побелка. Потом слышу — внизу кто-то ходит, половицы поскрипывают, на плите что-то шкварчит. И тут всё разом накатило. Витька. Пятнадцать минут. Серебристая «Тойота». Я не дома. Я у свёкра в Чистых Ключах.
Села. Голова тяжёлая, будто всю ночь мешки ворочала. Во рту сухо. Плед сбился в ногах, на стуле валяется куртка, на полу — сумка, из неё рукав свитера торчит, как язык. Вчера даже не разобрала вещи.
Проверила телефон. Ничего. Только Наташка прислала: «Кать, ты куда пропала? У тебя всё нормально?» Я не ответила. Что писать? «Привет, меня муж выгнал, ночую у его отца»? Это как сериал про бедную Марусю.
Спустилась на кухню. Николай Петрович стоял у плиты, помешивал что-то на чугунной сковороде. Увидел меня — кивнул.
— Садись. Завтракать будем.
Стол уже накрыт. Хлеб нарезан толсто, в салфетке, на тарелке огурцы солёные, в банке — сметана. Пахнет так, что в животе заурчало.
— Да не хочу ничего, — говорю, а сама за стол сажусь.
— Не хочешь — так будешь, — сказал он спокойно и выложил мне картошку на тарелку. Сверху яичницу — жёлтую, с поджаренными краями. Глаза слезятся от запаха.
И я съела всё. Потом ещё чай, с сушками. Молчали. Он пил чай из большой кружки, смотрел в окно, на пустой огород. Я тоже смотрела. Там за забором торчала верхушка соседского скворечника, и по небу плыли низкие облака, похожие на серую вату.
После завтрака он сказал:
— Заночуешь — так и останешься. Привези вещи. Мало их у тебя, но всё равно. Потом решишь, как быть.
— Неудобно мне, — снова заикнулась я.
— Удобно, — отрезал он. — Дура была бы на улице ночевать. А так — не дура.
Хотела обидеться, а потом смотрю — глаза у него прищурены, хитро так. Шутит. Свёкор вообще шутил редко, а тут, видимо, старался меня подбодрить.
И правда стало легче. Будто бы не надо ничего объяснять. Вот просто так — живешь, и всё.
До обеда я разбирала сумку, убирала комнату, мыла посуду. Николай Петрович ушёл во двор, потом слышала — топором стучал, ящик какой-то чинил. В доме было тихо, тепло и спокойно. Я поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не прислушиваюсь к шагам в коридоре, не жду, что дверь откроется и послышится недовольный голос.
Днём Наташка снова позвонила. Я уже вышла на крыльцо, присела на ступеньку. Серый подошёл, положил голову мне на колени. Тяжёлая башка, тёплая.
— Алло.
— Кать! — заорала Наташка в трубку. — Ты что молчишь? Я вчера тебе писала, ты не ответила. Что случилось?
— Да вот… случилось.
И рассказала. Вкратце. Как Витька пятнадцать минут дал, как я вещи в сумку комом, как стояла у подъезда, как свёкор приехал. Наташка ахала, ругалась, перебивала. Потом замолчала и говорит:
— Слушай, я, конечно, в шоке. Но ты знаешь, что тебе повезло?
— В каком месте?
— В смысле — отец его тебя забрал. Не оставил на улице. Это ж надо, а. Родной сын выкинул, а отец подобрал. Я б своего Серёжу, если что, на порог не пустила бы, а тут — вон оно как.
— Ну да, — вздохнула я. — Только я не знаю, что дальше делать. Работы нет, денег нет. Зиму как переживать буду?
— А ты у него и оставайся. Чего стесняться? Ты ему восемь лет почти родная была. Он сам предложил — значит, искренне. Тем более там дом большой, места много, а тебе не привыкать хозяйство вести.
— Наташ, какое хозяйство… Я даже плиту газовую разжечь не умею. В городе жила, как дура, на всём готовом.
— Ну и научишься. Не боги горшки обжигают, — хмыкнула она. — Хочешь, я в выходные приеду? Посмотрю, как ты там, заодно калачей куплю.
— Приезжай, — я улыбнулась. — Только предупрежу свёкра.
Вечером мы с Николаем Петровичем ужинали. Тушёная капуста с мясом, опять же хлеб, сало. Я ела, а сама чувствовала, как внутри отпускает. Даже засмеялась, когда он рассказывал, как соседский петух перелетел к нему через забор и Серый гонял его по огороду, пока тот не взлетел на яблоню и не орал оттуда, как пожарная сирена.
Потом он сказал:
— Завтра поеду в лес. Капканы пора ставить. Снег скоро ляжет, а у меня два участка, где живность ходит. Пока тепло — проверю.
— Что за капканы? — не поняла я.
— На зайца. Ну, или на куницу. Соболь иногда заходит, но редко. Я не зверь, я так, для прокорма. Шкурка к шкурке, мясо — на тушёнку.
— Вы ж пенсию получаете.
— Пенсия пенсией, а руки без дела не должны болтаться. — Он встал, убрал тарелку. — Поеду с утра. Если к вечеру не вернусь — не пугайся, там дел много.
— А если заблудитесь?
Он посмотрел на меня, как на ребёнка.
— Я в этом лесу сорок лет хожу. Каждый камень знаю, каждую яму. Пёс со мной пойдёт. Так что не хорони меня раньше времени.
Я засмеялась. А зря.
Он уехал утром, чуть свет. Я слышала, как загудел мотор, как Серый залаял, радуясь дороге. Вышла на крыльцо — от машины уже след на мокрой траве остался. Небо хмурое, ветер порывами. На яблонях вороны сидят, перекрикиваются. Нехорошо на душе, тоскливо как-то.
Целый день я опять приводила себя в порядок, стирала, полы мыла. В доме так тихо, что каждый шорох слышно. Время к вечеру, а свёкра нет. Стемнело быстро, по-осеннему. Я налила себе чай, села у окна. Смотрю на дорогу. Ни фар, ни звука.
В девять села звонить. Набираю — гудки идут, никто не берёт. Потом короткие гудки — вне зоны. Сердце ёкнуло.
В десять ещё раз. Та же история.
В одиннадцать я вышла во двор. Ветер аж с ног сбивает, тучи рваные, луна то вынырнет, то спрячется. Серого нет — он с хозяином ушёл. У ворот постояла, оглянулась на тёмную кромку леса. Там, за полем, он начинается — сплошной чёрной стеной. И где-то в этой стене, возможно, сидит сейчас старик с собакой.
Вернулась в дом. На часах — половина двенадцатого. Тишина звенит.
Я снова набрала его номер. Механический голос: «Абонент временно недоступен».
И тут я поняла, что у меня в чужом доме, в чужом посёлке, среди полей и леса, есть только один человек, к которому я могу пойти. А его нет. И пёс не вернулся. А это значит одно: не так-то он и знает этот лес. Или случилось то, о чём в Чистых Ключах рассказывают шёпотом, когда заходит разговор о дальних участках.
Я надела куртку, сунула в карман телефон, взяла с кухни фонарик. Вышла на крыльцо. Ветер растрепал волосы, куртка задиралась, задувал за ворот. Встала, как вкопанная, смотрю на лес. И знаешь, что было самое мерзкое? Что с той стороны, из-под чёрных сосен, доносился какой-то звук. То ли вой, то ли крик. Не человеческий. И не волчий. Что-то низкое, гортанное, как будто земля вздохнула.
И впервые за все эти дни я почувствовала, что такое настоящий страх. Не за себя. За него. За старого человека, который поехал ставить капканы и не вернулся.
Фонарик я, конечно, включила. И пошла. Куда идти — без понятия. Но стоять и ждать было страшнее.
