Врач взял ножницы и осторожно разрезал пропитавшуюся повязку. В палате стоял тот самый запах, от которого у молоденькой медсестры задрожали руки. Она отвернулась к окну, сделала вид, что поправляет штору. Наталья смотрела в потолок, не мигая. Ей было всё равно, что увидят. Главное — чтобы не тронули живот.
Ординатор склонился над раной. Несколько секунд просто смотрел. Потом тихо выдохнул и выпрямился.
— Вы понимаете, что это спасло вам ногу? — спросил он.
Наталья не ответила. Она не была уверена, что слышит его. В голове шумело, перед глазами плавали серые пятна.
— Личинки не должны были там оказаться, — продолжил врач, уже обращаясь к медсестре. — Но они вычистили почти весь некроз. Это невероятно.
— Сначала ребёнок, — снова прошептала Наталья.
Врач обернулся. Он был молодой, с уставшими глазами и щетиной. Такие часто дежурят сутками и уже не удивляются ничему. Но тут он смотрел на неё как на загадку, которую нельзя разгадать.
— Хорошо, — сказал он и взял ультразвуковой датчик.
Медсестра подошла ближе. Врач нанёс гель на живот. Наталья почувствовала холод. Потом — тишину. Датчик скользил по коже. Секунда. Вторая. Третья.
В палате стало очень тихо. Даже коридор за дверью будто вымер.
И вот из динамика раздался ровный, быстрый, живой звук.
Сердце.
Её ребёнок.
Наталья закрыла глаза. Из уголка глаза вытекла слеза, но она не всхлипнула. Просто лежала и слушала. Врач молчал, медсестра тоже. А звук всё бился и бился, как маленький моторчик внутри неё.
— Сердцебиение хорошее, — наконец сказал врач. — Плод не пострадал.
Наталья открыла глаза.
— Точно?
— Да. Насколько можно судить сейчас. Но вам нужно лечиться. Нога воспалена. Вам вколют антибиотики. Будем думать, как не навредить беременности.
— Я на седьмом месяце, — сказала она.
— Я вижу.
Он отдал датчик медсестре, вытер руки полотенцем, висевшим на спинке кровати.
— Как вас зовут?
— Наталья.
— Наталья, вы голодны?
Она покачала головой.
— А когда вы последний раз ели?
Она не помнила. Наверное, позавчера. Или ещё раньше. В машине оставалась пачка галет, но она разделила её на три дня, чтобы хватило. Воду пила по глотку. Один раз поймала языком дождевую каплю, капавшую с крыши.
— Вам нужно поесть. И пить. Много пить.
Она кивнула.
Врач повернулся к медсестре:
— Зоя, оформляйте. Палата на четвёртом. Позовите завотделением и дежурного акушера. И санобработку. Аккуратно, без резких движений.
Медсестра вышла. Врач ещё раз посмотрел на рану.
— Откуда вы знали про личинки? — спросил он.
— Я фельдшер. Работала в зоне после наводнения. Видела, как это делали в полевых условиях.
— И вы сами…?
— Да.
— Чем?
— Оставила рану открытой. В низине было много мух. Я не могла ходить, но могла лежать. Они отложили яйца. Я позволила.
Врач отвёл взгляд. Ему явно хотелось что-то сказать, но он не находил слов.
— Это страшно, — наконец произнёс он.
— Страшнее было ждать, что начнётся сепсис и я потеряю ребёнка.
Он кивнул.
— Мы вас подлечим. Ногой займёмся. Потом — расскажете, как вы туда попали.
— Я ехала к маме.
— Далеко?
— Почти до посёлка. В шестидесяти километрах отсюда. Дорога разбита. Машина съехала.
— Вас искали?
— Не знаю. Связи не было.
— А мама знала, что вы едете?
Наталья промолчала. Врач понял, что вопрос лишний, и не стал настаивать.
— Отдыхайте. Я ещё зайду.
Он вышел. В палате осталась только Зоя. Она помогла Наталье снять грязную одежду, обтёрла её тёплыми влажными салфетками. Наталья почти не реагировала. Только когда Зоя дотронулась до её кулона — маленькой серебряной цепочки с крестиком, которую Наталья не снимала с восемнадцати лет, — она вдруг схватила её за руку.
— Оставьте.
— Я только в сторону уберу, чтобы не мешал.
— Не надо. Пусть будет.
Зоя кивнула и продолжила обработку.
Через час Наталью перевезли в палату. Она лежала под капельницей, смотрела на серую стену. В окне медленно темнело. Где-то внизу, под окнами больницы, гудела машина. Из коридора доносились голоса — врачи обсуждали какого-то пациента. Всё было как обычно. Только внутри было пусто.
Она положила ладонь на живот. Погладила.
— Всё хорошо, — прошептала она. — Мы справились. Теперь слушай. Бабушка тебя ждёт. Я её не видела шестнадцать лет. Но знаю, что она тебя уже любит. Потому что она — моя мама.
На глазах снова выступили слёзы. Она не стала их вытирать. Просто лежала и дышала.
На следующий день её навестил заведующий отделением. Мужчина лет пятидесяти, с очками на цепочке и усталыми руками. Он осмотрел рану, почитал анализы, кивнул.
— Личинок мы удалили. Точнее, они сделали своё дело. Очага некроза почти нет. Края раны, скажем так, в удивительном состоянии.
— Они спасли меня, — тихо сказала Наталья.
— Можно и так сказать. Но вам повезло. Очень повезло.
— Я знаю.
— Беременность сохраняем. Угрозы пока не вижу. Но постельный режим — минимум три недели. Потом будет видно.
— Мне нужно к маме.
— Никуда вы не поедете. Сначала нога.
— А если я… аккуратно?
— Нет.
Он говорил спокойно, но твёрдо. Наталья посмотрела на него и вдруг почувствовала, как внутри поднимается злость. Не на него. На себя. На эту чёртову дорогу. На то, что она не смогла доехать.
— Я шестнадцать лет собиралась, — сказала она.
Заведующий снял очки, протёр их краем халата.
— Никуда ваша мама не денется. А вот нога и ребёнок — это важно.
Она отвернулась к окну.
Вечером, когда её никто не видел, она попробовала встать. Нога сразу отозвалась резкой болью — от бедра до самого колена, словно внутри зашили что-то чужое. Она постояла секунду, вцепившись в спинку кровати, и снова легла.
Не получилось.
Ночью ей приснилась мама. Как будто она молодая, с косой, стоит у калитки и кричит ей вслед, а Наталья уходит по пыльной дороге и не оборачивается. Она проснулась в слезах, но без звука. Уткнулась в подушку. Полежала так, пока сон не ушёл.
На третий день в палату заглянула незнакомая женщина. Лет шестидесяти, в синем плаще, с обветренным лицом и тяжёлой сумкой. Она стояла в дверях, смотрела на Наталью и молчала.
— Вы ко мне? — спросила Наталья.
— Ты меня не помнишь?
Наталья прищурилась.
— Людмила?
— Она самая. Соседка наша. Ты сколько лет у нас не была…
— Шестнадцать.
— Я уж думала, не узнаешь.
— Проходите.
Людмила зашла, поставила сумку на стул, села на край кровати. От неё пахло дорогой и какими-то домашними пирогами. Она оглядела Наталью, вздохнула.
— Худая какая. Бледная. А живот… слава богу, цел.
— Цел.
— Мне из больницы позвонили. Сказали, нашли тебя в низине.
— Как узнали, что я у вас?
— Ты в карточке оставила адрес регистрации. Медицинский полис. Вот и вычислили.
Наталья кивнула.
— Мама знает?
Людмила покачала головой.
— Нет. Я ей не говорила. Не знала, можно ли.
— Правильно.
Они помолчали. Людмила поправила плащ, достала из сумки пакет с пирожками.
— Вот, с капустой. Домашние. Ешь.
— Спасибо.
Наталья взяла один, откусила. На вкус — как в детстве. Такие же печёт мама. Или пекла. Когда-то.
— Как она? — спросила Наталья.
— Ну, как после инсульта… Ходит потихоньку. Дома всё одна. Я иногда забегаю, продукты приношу. Она гордая, помощи не просит.
— Знаю.
— Спрашивает о тебе. Каждый день. Я уж и не знаю, что говорить.
Наталья отложила пирожок.
— А как вы меня нашли? Ну, в той низине.
— Да не мы. Мужики ехали на рыбалку. Увидели машину. Думали, пустая. А потом услышали голос.
— Я кричала. Последние сутки. Уже не надеялась.
— Хорошо, что кричала.
Наталья закрыла глаза.
— Я так хотела доехать.
— Доедешь ещё. Сначала поправься.
— Она ждёт. Я знаю.
Людмила взяла её за руку. Ладонь была тёплая, шершавая, как у всех, кто много работает по дому.
— Ты главное не думай сейчас. Я матери скажу, что звонила тебе. Что ты в больнице. Что хотела приехать, но сломалась в дороге.
— Нет.
— Почему?
— Я сама. Когда смогу. Пусть не знает.
— Она волнуется.
— Если узнает, что я в больнице, начнёт дёргаться. Ей нельзя.
Людмила долго смотрела на неё. Потом кивнула.
— Ну смотри. Я ничего не скажу.
— Спасибо.
Они ещё посидели. Людмила рассказывала про посёлок: кто умер, кто родился, как дорогу размыло, как в магазине цены поднялись. Наталья слушала и ловила себя на том, что ей спокойно. Словно и не было этих шестнадцати лет.
— А дом наш? — спросила она.
— Стоит. Галина там. Одна. Я ей помогаю.
— Спасибо вам.
— Да чего там.
Когда Людмила ушла, Наталья долго лежала и смотрела на пакет с пирожками. Есть не хотелось. Хотелось встать и пойти. Но нога ныла, а в голове всё ещё гудело.
Через неделю ей разрешили садиться. Ещё через несколько дней — потихоньку передвигаться на костылях. Она ходила по коридору, держась за стену, смотрела в окна. На улице шёл дождь. В такую погоду хорошо спать. Но ей не спалось.
Однажды вечером, когда она сидела на кровати и перебирала вещи, медсестра Зоя принесла ей телефон.
— Ваш, из машины. Мы просушили, зарядили. Работает.
Наталья взяла его. Экран загорелся. Она открыла список пропущенных. Несколько звонков от Людмилы. Один от коллеги с работы. И ни одного от мамы.
Да и откуда бы. Мама не знала её номера.
Она набрала Людмиле.
— Алё.
— Это Наталья. Телефон заработал.
— Ой, хорошо. Как ты?
— Уже хожу потихоньку.
— Ну и славно. А я матери вчера опять звонила. Она говорит, сердце у неё не на месте. Мол, сон плохой видела.
— Какой?
— Будто ты в грязи по пояс и кричишь.
Наталья сглотнула.
— Это не сон.
— Ты чего?
— Я правда была в грязи. И кричала. Может, она чувствует.
Людмила замолчала.
— Я поговорю с ней, — тихо сказала Наталья. — Сама.
— А может, не по телефону? Приезжай сначала. Что по телефону говорить?
— А если не доеду опять?
— До э дёшь. Сейчас дожди прошли, дорогу подсушило. Тебя на автобусе довезут.
— Я подумаю.
Она отключилась и долго сидела, глядя на экран. Потом открыла сообщения. Пусто. Никто не писал. Только системные уведомления.
Наталья легла на бок, поджала здоровую ногу. Живот стал тяжёлым, спать было неудобно. Ребёнок пинался по ночам. Она гладила живот и разговаривала с ним.
— Вот приедем к бабушке, — шептала она, — а она возьмёт и не пустит на порог. Как я тогда поступлю?
Она не знала. Она так долго не видела мать, что уже не была уверена, что та ей рада. Людмила, конечно, говорит, что спрашивает. Но спрашивать — не значит простить.
Наталья вспоминала ту ссору. Крики, хлопанье дверью, какая-то разбитая кружка. Мать стояла на крыльце. Наталья села в автобус и уехала. И с тех пор — ни одного звонка. Сначала гордость. Потом — стыд. Потом — страх. Что сказать? С чего начать?
А потом уже было проще молчать.
Через две недели её выписали. Нога ещё болела, ходила она с тростью, но врачи сказали: можно. Только без нагрузок.
Людмила встретила её на остановке. Они поехали к ней домой — не к матери. Людмила напоила её чаем, уложила в комнате, где пахло сушёными травами.
— Завтра поедешь?
— Да.
— Хочешь, я с тобой?
— Нет. Я сама.
— Ну смотри.
Утром Наталья долго стояла перед зеркалом в прихожей. Поправила волосы. Застегнула кофту. Взяла трость. Взглянула на себя и впервые подумала: «Какая же я взрослая. А выгляжу — как будто из-под земли вылезла».
Она вышла.
Дом матери стоял на краю посёлка. Тот же забор, те же старые яблони. Калитка заперта. Наталья постояла немного, потом нажала на звонок. Тишина. Ещё раз. Где-то за домом залаяла собака.
Она уже хотела развернуться, когда из-за угла вышла Галина. В старом платке, в синем халате, с палкой в руке. Остановилась.
Наталья смотрела на неё через забор.
Мать молчала.
Потом подошла к калитке. Открыла не сразу. Сначала оглядела Наталью с головы до ног. На трость посмотрела. На живот.
— Ты чего такая? — наконец спросила она. — Тебя будто корова языком облизала.
Наталья не выдержала. Улыбнулась.
— Мам, привет.
— Привет, — ответила Галина. — В дом иди. Чего стоишь.
И Наталья вошла.
Внутри пахло тем же, что и в детстве: немного печным дымом, немного стираным бельём, немного сушёной мятой у окна. Всё было почти так, как тогда.
— Проходи на кухню, — бросила мать, не оборачиваясь. — Сейчас есть буду греть.
— Я не голодная.
— А я не спрашиваю.
Наталья сняла обувь, прошла. Села за старый деревянный стол, на котором до сих пор стояла клеёнка с розами. Она эту клеёнку помнила.
Мать возилась у плиты. Двигалась медленно, палка стояла рядом. Правая рука и правда слушалась плохо. Она брала половник двумя руками.
— Не надо, мам, — тихо сказала Наталья.
— Сиди.
Она разогрела борщ. Налила в тарелку. Поставила на стол. Хлеб отрезала неровными ломтями.
— Ешь.
Наталья взяла ложку. Попробовала. И вдруг почувствовала, как что-то сдавило горло. Она замерла.
— Чего? — спросила мать.
— Вкусно. Как раньше.
— А ты думала, я готовить разучилась?
Наталья улыбнулась.
Они ели молча. Только ложки постукивали о края тарелок. В окне гулял ветер, яблоня скребла веткой по стеклу.
— Нога откуда? — спросила Галина.
— В машине застряла. Пять дней в низине сидела.
— Я знаю.
Наталья подняла глаза.
— Людмила рассказала?
— А чего она не расскажет? Она та ещё сорока.
Наталья вздохнула.
— Я не хотела, чтобы ты знала.
— А я знала. Сон видела.
— Людмила говорила.
— И не только сон. Сердце не давало покоя. Будто беда рядом. Я уж думала, не дождусь.
Она сказала это так просто, словно речь шла о погоде. Но Наталья видела, как у неё дрожит рука, когда она подносит ложку ко рту.
— Ты поэтому и поехала? — спросила Галина.
— Да.
— Долго собиралась.
— Шестнадцать лет.
Мать ничего не ответила. Встала, отнесла тарелку в раковину. Остановилась у окна, спиной к дочери.
— Я думала, ты совсем не вернёшься.
— Я тоже.
— А оно вон как вышло.
Наталья смотрела на её сгорбленную спину, на платок, сползший на затылок, на худые плечи. Она так и не увидела, как мать постарела.
— Мам…
— Чего?
— Прости меня.
Галина не обернулась.
— Я не сержусь. Давно уже.
— А я сердилась на себя.
— Это хуже.
Они замолчали. Ветер за окном стих. Солнце легло на пол, осветило выцветшие дорожки.
— Ребёнок от кого? — спросила мать.
— От мужчины. Хороший.
— Где он?
— Далеко. Мы не вместе.
— Почему?
— Так вышло.
— Понятно.
Она повернулась, посмотрела на живот.
— Хоть бы внук здоровый был.
— Будет.
— А ты?
— И я.
Мать усмехнулась.
— Ты всегда так говорила. «Буду». «Справлюсь». «Не бойся».
— А что ещё говорить?
— Ничего. Иди. Полежи. А то бледная, как поганка.
Наталья прошла в маленькую комнату, где раньше была её кровать. Кровать стояла та же. Старое покрывало, выцветшее от стирок. Она легла, уставилась в потолок. Через минуту в дверях появилась Галина с кружкой.
— Вот. Молоко.
— Я не хочу.
— Пей. Ребёнку надо.
Наталья села, взяла кружку. Молоко было тёплое, пахло деревней, детством, чем-то давним.
— Спасибо.
— Спи.
Мать вышла, прикрыв дверь.
Наталья лежала и слушала, как в доме пахнет борщом, как по крыше пробегает ветер, как в соседней комнате мать что-то тихо перекладывает в шкафу. Она закрыла глаза.
Впервые за долгое время ей не было страшно.
Ночью она проснулась от того, что мать сидела у её кровати. Не спала. Просто смотрела.
— Ты чего? — испугалась Наталья.
— Ничего. Смотрю. Ты во сне на меня похожа.
Наталья села.
— Мам, ложись.
— Да я уже легла бы. Но вот думаю.
— О чём?
— А если б тебя не нашли? Я бы так и не узнала, что ты ехала. И жила бы дальше. Спрашивала бы у людей, не видел ли кто мою дочь.
Наталья сглотнула.
— Но нашли же.
— Нашли.
Галина встала, поправила одеяло.
— Спи. Завтра кашу сварю. Ты любила тыквенную.
— Любила.
— Вот и поешь.
Она вышла. А Наталья ещё долго лежала с открытыми глазами.
Рана на ноге почти зажила. Остался шрам — неровный, розовый, как карта какой-то чужой местности. Иногда она смотрела на него и думала о личинках. О том, что эти крошечные существа, которых все брезгливо топчут, вычистили из неё смерть.
Может, поэтому она всё ещё здесь.
Может, поэтому вернулась.
Через несколько дней они с матерью сидели на крыльце. Грелись на солнце. Галина чистила яблоки на варенье. Наталья перебирала крупу.
— А как ты узнала про личинок? — спросила мать.
Наталья пожала плечами.
— Вспомнила. Когда работала в зоне наводнения, там один старый фельдшер рассказывал. Во время войны так раненых спасали. Когда антибиотиков не было.
— И ты дала этим червям себя есть?
— Они ели только мёртвое. Живое не трогали.
Галина поморщилась.
— Бр-р. Я бы не смогла.
— А я смогла.
— Ты у меня всегда была упрямая.
Наталья улыбнулась.
— В тебя.
Галина хмыкнула.
— Ну да. Может, и в меня.
Они снова замолчали. Солнце уже клонилось к забору. В огороде шуршала трава. Где-то у соседей играло радио.
— А почему ты не звонила? — спросила Галина, не поднимая головы.
Наталья долго молчала.
— Сначала злилась. Потом стыдно было. А потом… не знала, что сказать.
— А что тут говорить? Мама, живая я. И всё.
— Ты тоже не звонила.
— Я не знала номера.
— А я не меняла.
— Ну… — Галина отложила нож. — Я гордая.
— Я тоже.
— Вот и досиделись.
Она взяла яблоко, повертела в руках.
— Поздно уже про это. Сейчас главное — ребёнок.
— Да.
— Рожать где думаешь?
— В городе. В роддоме.
— А потом?
Наталья посмотрела на неё.
— Не знаю. Может, к тебе?
Галина подняла бровь.
— А чего? Дом большой. Я одна. Может, и не так уж плохо.
— Посмотрим.
— Смотри сама. Но я бы рада была.
Наталья встала, подошла к ней, села рядом. Положила голову ей на плечо. Галина вздрогнула, но не отстранилась.
— Ты чего? — тихо спросила она.
— Соскучилась.
— Ну… и я.
Они сидели на крыльце, пока солнце не ушло за деревья.
Через месяц Наталья уехала обратно в город — нужно было оформляться в роддом, проходить обследования. Мать провожала её на остановке.
— Ты приедешь? — спросила Галина.
— Да.
— Когда?
— Скоро. После родов.
— А до родов?
Наталья покачала головой.
— Мне нельзя уже в дорогу.
— Ладно.
Автобус подошёл. Наталья обняла мать. Галина стояла, неловко похлопывая её по спине.
— Береги себя.
— И ты.
— Я позвоню. У меня теперь твой номер есть.
— Звони.
Она села в автобус. Мать осталась на остановке. Наталья смотрела в окно, пока её фигура не превратилась в маленькую точку.
В животе снова пошевелился ребёнок.
— Ну вот, — прошептала Наталья. — Познакомилась с бабушкой.
Она закрыла глаза и откинулась на спинку.
Через три недели, в дождливый вторник, у неё начались схватки.
Роды были тяжёлые. Врачи что-то говорили, бегали, включали лампы. Наталья помнила только яркий свет и чьи-то руки. А потом — крик. Громкий, требовательный, живой.
— Кто? — спросила она.
— Девочка, — ответила акушерка.
Наталья засмеялась. И заплакала. И снова засмеялась.
Ей дали ребёнка. Маленького, тёплого, с тёмным пушком на голове. Она прижала её к груди и не могла оторвать взгляд.
— Ты знаешь, — шептала она, — а ведь я чуть не осталась в той грязи. Но ты меня вытащила. Ты даже не родилась, а уже спасла меня.
Девочка причмокнула губами.
На следующий день Наталья набрала матери.
— Мам.
— Ну?
— Я родила.
Галина молчала секунду.
— Кого?
— Девочку.
— И как назвала?
— Ещё не знаю.
— Придумай. А я приеду.
— Приезжай.
— Завтра утром буду.
Она приехала. Вошла в палату, увидела Наталью с ребёнком на руках и остановилась. Потом подошла, села на край кровати, заглянула в лицо малышке.
— Ну, здравствуй, — тихо сказала она. — Мы с тобой долго шли друг к другу.
Наталья смотрела на неё.
— Мам, как её назвать?
— А сама чего хочешь?
— Хочу, чтобы как ты. Галина.
Мать поджала губы.
— Не надо.
— Почему?
— Я своё имя несу тяжело. Пусть у неё будет лёгкое.
— Тогда Вера.
— Вера? А что?
— Потому что я верила, что вернусь.
Галина кивнула.
— Вера. Хорошо.
Она осторожно коснулась пальцем щеки малышки.
— Ну, Верочка, будешь с бабушкой жить?
Наталья улыбнулась.
— Бабушка ещё не старая.
— Не старая. Но уже и не бегаю.
— Догонишь.
Они засмеялись. Вера завозилась, открыла глаза, посмотрела куда-то мимо них. Наталья взяла её за крошечную ручку.
— Всё будет хорошо, — сказала она.
И впервые за долгое время поверила в это.
Прошло ещё несколько недель. Наталья с Верой вернулись в посёлок. Дом матери снова ожил: на верёвке висели пелёнки, в кухне кипела каша, во дворе скрипела старая коляска. Галина ворчала, что Наталья не так держит ребёнка, что молоко не то, что пелёнки неправильные. Наталья спорила. Иногда смеялись. Иногда просто молчали.
Однажды вечером, укладывая Веру, Наталья увидела на тумбочке старую фотографию. Она была под стеклом, с облупившейся рамкой. На ней — мама молодая, с косой, и маленькая Наталья.
— Откуда ты её достала? — спросила она.
— Из альбома. Ты же тогда на выпускном была.
Наталья кивнула.
— Я её всё время храню.
— Ты не показывала.
— Да как-то…
Галина махнула рукой.
— Теперь показываю.
Наталья села на кровать, взяла рамку.
— Мам, а ты помнишь ту ссору?
— Помню.
— Что ты тогда на самом деле хотела сказать?
Галина села рядом, сложила руки на коленях.
— Хотела, чтобы ты осталась. Чтобы не уезжала так далеко. Чтобы не выбирала эту работу.
— А я выбрала.
— И выжила.
— Выжила.
Они посмотрели друг на друга.
— Знаешь, — сказала Галина, — когда мне стало плохо, я лежала и думала: вот умру, и она даже не узнает.
Наталья сглотнула.
— Я бы узнала. Мне бы сердце подсказало.
— Твоё сердце пять дней в грязи терпело.
— И не подвело.
Галина покачала головой.
— Ты вся в отца. Он такой же. Молчаливый, но упрямый. Всё нёс в себе.
— И что с ним?
— А ничего. Разошлись. Ты же знаешь.
— Да.
— Так и мы с тобой чуть не разошлись.
— Но не разошлись.
— Нет.
Вера завозилась в кроватке. Наталья подошла, поправила одеяльце. Галина встала сзади.
— Теперь не отпускай её, — сказала она.
— Не отпущу.
— И себя не теряй.
— Постараюсь.
— Вот и ладно.
Они вышли на кухню, где на столе остывал чай.
Жизнь постепенно налажи
