Светало медленно. Лагерное утро наступало не с солнцем — его здесь почти не видели, — а с резким звуком побудки: железная палка по рельсе, подвешенной у штаба. Этот звук резанул по ушам, как нож по стеклу.
Зоя не спала. Она сидела на нарах, укутавшись в худой ватник, и смотрела на свою фреску. При дневном свете, пробивавшемся сквозь заиндевевшие окна, угольный рисунок выглядел иначе. Грубее, что ли. Но всё равно живым.
Женщины в бараке зашевелились, закашляли, зашаркали деревянными самодельными тапками по бетонному полу. Никто не смотрел на Зою. Но никто не смотрел и на стену. Как будто все договорились: не замечать.
— Подъём, шантрапа! — зычный голос надзирательницы ворвался в барак вместе с клубом морозного воздуха. — Через пять минут строиться на поверку. Кто опоздает — наряд вне очереди.
Зоя встала. Ноги затекли, спина затекла — спала она сидя, потому что матрас был сырым, а одеяло так и не вернули. Она поискала взглядом свою кружку, но кружки тоже не было.
— Искать будешь? — раздался рядом тихий, чуть насмешливый голос. — Атаманша велела раздать твоё добро. Сказала: «Поживёт у нас — поймёт, что не нужны ей эти финтифлюшки».
Зоя обернулась. Рядом стояла невысокая, крепкая женщина лет под пятьдесят с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Глаза — светлые, внимательные, не злые.
— Ты кто? — спросила Зоя.
— Клава я. По кличке Кудряшка, потому что волосы вились когда-то. А теперь вон, паклей стали. Ты, главное, не лезь к ней пока. Перебесится. Или не перебесится. Но тебе сейчас лучше тихо сидеть.
— А крестик? — Зоя смотрела прямо. — Крестик она взяла?
Клава отвела взгляд.
— Взять-то взяла. А куда дела — не знаю. Может, у неё в тумбочке, может, уже в поселке на базаре. Ты не терзайся. Тут вещи — они не наше. Тут они общие. То есть ничьи.
— Для меня он не был вещью.
— Для неё — вещь. И ты для неё — вещь. Пока не докажешь обратное.
Поверка прошла как обычно. Перекличка, проверка документов, злые окрики конвоиров. Зоя стояла в строю, зажатая между Клавой и какой-то совсем молодой девчонкой с огромными синяками под глазами. Девчонка мелко тряслась — то ли от холода, то ли от страха.
— Как звать? — шепнула Зоя.
— Анькой, — так же шёпотом ответила девчонка. — А вы правда балерина?
— Правда.
— А научите меня стоять красиво? Говорят, если красиво стоять, то бить меньше будут.
Зоя не знала, что ответить. Она просто взяла Аньку за руку. Ладошка была ледяной, шершавой, с обломанными ногтями.
— Научу, — сказала Зоя. — Обязательно.
Глава 3. Обед и первая кровь
В столовой — низком, прокуренном помещении с намертво прибитыми к полу скамьями — раздавали баланду. Жидкий суп из тухлой рыбы и капусты, напоминающий затируху. Зоя получила свою порцию в алюминиевую миску и села в углу, у самого входа.
— Свободно? — спросил голос сверху.
Она подняла голову. Перед ней стоял молодой парень — не охранник, а кто-то из вольнонаёмных. Худой, длинный, в стёганке, на голове — ушанка с опущенными ушами. Лицо бледное, глаза серые, с любопытством.
— Садись, — сказала Зоя.
Он сел напротив, положил перед собой такую же миску с баландой, но сверху — кусок хлеба побольше, чем давали заключённым.
— Ты та самая, которая стену разрисовала? — спросил он, не отрывая от неё глаз.
— Та самая.
— Я — Лёнька. Радист я. То есть на побегушках, но радист. Ты зачем это сделала?
— А что, нельзя?
— Можно. Но не нужно было. Галка теперь тебя живьём съест. Она тут закон. Начальник зоны — он в городе бывает, а Галка — всегда тут.
— А другие женщины? — Зоя оглянулась на зал. — Они тоже её боятся?
— Не то чтобы боятся. Просто ей проще подчиниться, чем перечить. У нас тут своя жизнь. Ты поймёшь.
Лёнька быстро съел свой суп, сунул хлеб в карман, встал.
— Держись. И не лезь на рожон.
И ушёл, растворился в полумраке.
После обеда — работы. Женщин погнали на лесоповал. Зоя никогда не держала в руках ничего тяжелее балетной пачки, а тут — ножовка, скользкие от инея брёвна, холод, пробирающий до костей. Руки сразу взмокли, потом заледенели. Кожа на ладонях лопалась, кровь мешалась с грязью.
— Ты, белоручка, — раздался рядом голос Атаманши. — Не привыкла?
Зоя молча пилила бревно. Каждый вздох отдавался болью в рёбрах.
— Я с тобой разговариваю! — Галка схватила её за плечо, развернула к себе. — Слышь, артистка. Дай сюда ножовку.
— Возьми, — спокойно сказала Зоя и протянула инструмент.
Галка не ожидала. Она машинально взялась за ручку, и в этот момент Зоя сделала шаг назад. Бревно, которое они вдвоём распиливали, качнулось, и тяжёлый комель ударил Галку по колену. Та взвыла, выпустила ножовку, схватилась за ногу.
— Ты специально? — прошипела она, согнувшись от боли.
— Случайно, — ответила Зоя. — Я же белоручка. Не привыкла.
Вокруг засмеялись. Тихо, в кулак, но смеялись. Галка выпрямилась, глаза её сузились.
— Ну, артистка, — сказала она очень тихо. — Весело тебе? Погоди. Вечером посмеёмся.
Часть четвёртая. Суд на нарах
Вечером, после отбоя, когда коптилки погасили, а в бараке остался только красный отсвет буржуйки, Галка поднялась.
— Девки, — сказала она громко, так, чтобы слышали все. — Есть у нас тут одна. Стены пачкает. Правила наши не уважает. Травмы людям наносит. Что с ней делать?
С наров поднялись головы. В темноте блестели глаза. Зоя сидела в своём углу, прижавшись спиной к холодной стене. Рядом — Кудряшка Клава, с другой стороны — Анька, которая опять тряслась мелкой дрожью.
— Гал, ну чего ты к человеку прицепилась? — подала голос пожилая женщина с верхних нар. — Стену разрисовала — красиво же. Ты посмотри. Лебеди. Прям как живые.
— Молчать, Бабуля! — рявкнула Галка. — Не твоё дело. Ты тут вообще за старшую?
— А ты? — спокойно спросила Бабуля. — Ты за старшую? Ты тут законы пишешь?
— Я!
— А кто тебя поставил? Голосовали? Я не помню, чтобы голосовали.
В бараке повисла тишина. Галка медленно повернулась к Бабуле — маленькой, ссохшейся старухе, которая, казалось, весила килограммов сорок вместе с ватником.
— Ты, старая, помалкивай. А то я тебя на холод переведу. Надоело уже твоё карканье.
— Переведи, — Бабуля не испугалась. — А кто тогда девчонкам сказки на ночь рассказывать будет? Кто больных отхаживать будет? Ты? Ты же только бить умеешь, Галка. И грабить. А больше ты ничего не умеешь.
— Кому нужны твои сказки?
— Всем, — ответила Бабуля. — Спроси у любой.
И правда, женщины зашевелились. Кто-то кашлянул. Кто-то вздохнул. А одна, молодая, с бритой головой, сказала:
— Гал, отстань от балерины. Ну нарисовала. Ну красиво. Тебе-то что? Не на твоей стене.
— Вся стена общая! — взвилась Галка. — Завтра все начнут рисовать, что в голову взбредёт. А жить где?
— А ты не рисуй, — ответил тот же голос. — Тебе нечем.
По бараку прошёлся смешок. Галка сделала шаг к Зое, но остановилась. Что-то щёлкнуло в её голове. Она не была дурой. Она чувствовала, что почва уходит из-под ног. Ещё вчера все боялись. А сегодня — смеются.
— Ладно, — сказала она наконец. — Ваша взяла. Но если эта маратель ещё хоть одну стену испортит — я её своими руками выволоку на мороз. И будет она там танцевать, пока не околеет.
Она легла на свои нары, отвернулась к стене. Барак затих. Но это была не прежняя, подавленная тишина. Это была тишина ожидания.
Зоя сидела неподвижно, прижимая к груди Аньку. Девчонка перестала трястись.
— Тётя Зоя, — прошептала Анька, — а вы правда меня научите красиво стоять?
— Правда, — ответила Зоя. — Завтра и начнём.
Глава 5. Первый урок
Утро следующего дня было холоднее обычного. Термометр, висевший на столбе у штаба, показывал минус сорок два. Воздух застыл, и каждое движение давалось с трудом: ноги в дырявых валенках цепенели, лицо горело от мороза, и стоило выдохнуть — пар застывал на ресницах и платке.
Работу не отменили. В тайге лесоповал шёл своим чередом: пилили, грузили, вывозили. Зоя работала молча, но сегодня её руки двигались иначе — не просто туда-сюда, а с каким-то ритмом. Она словно дирижировала невидимым оркестром, и каждое движение ножовки ложилось в такт.
— Ты чего машешь-то так? — спросила её рядом стоящая Клава. — Как чумная.
— Согреваюсь, — ответила Зоя. — Ритм помогает. Движение — это жизнь.
— Ты бы берегла силы, балерина. У нас тут баланда — не калории. Силы быстро кончаются.
— А я не про силу. Я про душу.
Клава только рукой махнула. Но после обеда, когда их загнали обратно в барак на часовой перерыв, Зоя подозвала Аньку.
— Стань ровно, — сказала она. — Ноги вместе. Носки врозь. Живот втяни. Плечи расправь.
Анька послушалась. Она стояла посреди прохода, в своём замызганном халате, с обритой головой и синяками под глазами. Но в том, как она вытянула шею и расправила плечи, появилось что-то новое.
— А теперь голову чуть назад, — Зоя обошла её со всех сторон, поправила плечо, поставила руку. — Чувствуешь?
— Чувствую, — тихо сказала Анька. — Спина как будто… не моя.
— Это твоя спина. Просто ты никогда её не чувствовала. А теперь представь, что сверху на тебя льётся свет. Тёплый, жёлтый. Как летом. И ты — цветок, который раскрывается.
— Какая же я цветок, — Анька чуть улыбнулась, впервые за эти дни. — Я — щепка сухая.
— Щепка тоже может цвести. Когда придёт время.
Вокруг стали собираться женщины. Сначала одна, потом две, потом пять. Они смотрели молча, не мешая. А одна, рябая, веснушчатая, даже попыталась повторить позу Аньки.
— Ой, а у меня не получается! — засмеялась она.
— Плечи не своди, — мягко сказала Зоя. — Расслабь их. Ты не солдат, ты — женщина.
— А здесь мы кто? — спросила пожилая женщина, та самая Бабуля, что заступилась за Зою. — Мы здесь — никто. Паспорта нет, имени нет, номер есть. А ты говоришь — женщина.
— Имя у вас есть, — Зоя повернулась к ней. — Как вас зовут?
— Матрёной когда-то звали. А сейчас — Бабуля. И всё.
— Нет, — твёрдо сказала Зоя. — Вы — Матрёна. Матрёна Петровна. И вы были чьей-то дочерью, женой, матерью. И вы красивая. Вы не замечали, какой у вас профиль? Греческий. Такая линия бывает только у античных статуй.
Бабуля — Матрёна Петровна — отшатнулась, махнула рукой.
— Ты мне зубы не заговаривай, балерина. Какая из меня статуя? Горбатая, костлявая…
— Покажитесь, — Зоя взяла её за плечи и развернула к свету. — Смотрите, девушки. Смотрите внимательно.
И они смотрели. На старуху с морщинистым лицом и провалившимся ртом. На её жилистые руки, согнутую спину. И вдруг кто-то сказал:
— А ведь правда. Профиль красивый. Если не смотреть на всё остальное.
— Не надо отвлекаться на «всё остальное», — сказала Зоя. — Оно временное. А красота — нет.
Атаманша в это время лежала на своих нарах, спиной ко всем. Но не спала. Она слушала. И в груди у неё поднималась тупая, беспомощная злоба.
Часть шестая. Лёнька приносит новости
Через неделю на лесоповале случилась беда. Упало дерево — не подпилили как следует, подгоняли бригадиры. И придавило одну женщину, Полину, тихую такую, незаметную. Ей раздробило ногу. Крови было много, крика — ещё больше.
Зоя бросила ножовку и побежала туда, где стонали. Придавило насмерть? Нет, жива. Но нога — месиво из костей и валенка.
— Носилки! — закричала Зоя. — Быстро!
— Какие носилки? — огрызнулся конвоир. — Сама дойдёт. Или понесём на руках.
— Понесём, — сказала Зоя и повернулась к женщинам. — Девки, помогите.
Подошли Клава, Анька, ещё двое. Сделали носилки из курток и палок. Полина не кричала — она тихо скулила, как щенок, и смотрела в небо.
В лазарете — холодном, грязном вагончике — фельдшер, пожилой мужик с вечно красным носом, глянул на ногу и сказал:
— Ампутировать надо. А у меня ни инструментов, ни наркозу. Везите в городскую больницу.
— Как везти? — спросила Зоя. — Сто километров по зимнику? Она же умрёт.
— Твоё дело маленькое, балерина, — фельдшер махнул рукой. — Не ты первая, не ты последняя.
Зоя вышла из лазарета, села на снег и заплакала. Не от жалости. От бессилия.
Рядом сел Лёнька, радист.
— Слышал, что случилось, — сказал он тихо. — Плохо.
— Очень плохо, — ответила Зоя. — Она умрёт, Лёнь. Ей нужен врач, операция, лекарства. А у них ничего.
— Я попробую что-нибудь сделать. У меня есть знакомые в посёлке. Может, достану морфий.
— Достань. Пожалуйста.
Лёнька ушёл, а Зоя вернулась в барак. Полину положили на нары, укутали всем, чем могли. Она была в сознании, но смотрела в потолок пустыми глазами.
— Зоя, — прошептала она, когда балерина села рядом. — Ты нарисуй меня. Ну, как я была. Молодой. Хорошей. Чтобы помнили.
— Я не забуду, — ответила Зоя. — И ты не умирай. Слышишь? Не смей.
— Легко сказать.
— Легко, — согласилась Зоя. — Но нужно.
Она взяла уголь, подошла к стене — той, что уже была разрисована лебедями, — и начала рисовать новый рисунок. Женщина. Молодая, с распущенными волосами, в лёгком платье. Она стояла на берегу реки и смотрела вдаль.
— Это Полина? — спросила Анька, глядя на стену.
— Это она, — ответила Зоя. — Какой она была. И какой станет снова.
— Если выживет.
— Когда выживет.
Полина выжила. Через два дня пришёл Лёнька с морфием и шприцами. Ещё через три — подъехала машина из города, забрала её в больницу. Ногу не спасли — отрезали выше колена. Но Полина осталась жива.
И когда она через месяц вернулась в барак — на костылях, бледная, исхудавшая — первой её улыбку встретила не Галка. И не надзиратели. А её собственный портрет на серой стене, нарисованный простым углём.
— Живая, — сказала Полина, глядя на рисунок. — Я живая.
Глава 7. Смерть Атаманши? Нет. Превращение
Галка болела. Неделю, вторую. Она лежала на своих нарах, укрытая байковым одеялом, и кашляла так, что хрип слышен был на всю зону. Температура высокая, ломота в теле.
Никто к ней не подходил. Боялись. Даже те, кто раньше крутились рядом, держались подальше. Галка была опасна даже больная.
Но однажды вечером Зоя взяла миску горячей баланды, отломила кусок хлеба и подошла к нарам.
— Чего тебе? — прохрипела Галка, не поворачиваясь.
— Ешь, — Зоя поставила миску на табурет. — Силы нужны.
— Отвали. Жрать не хочу.
— Не хочешь — не ешь. Но я принесла.
Зоя села на край нар, сложила руки на коленях и замолчала.
Галка лежала долго, потом села. Лицо её было серым, глаза запали, губы обметало.
— Ты зачем? — спросила она тихо. — Я тебе крестик забрала. Помои на тебя вылила. Ударить хотела. А ты — баланду.
— А что мне, радоваться, что ты сдохнешь? — Зоя пожала плечами. — Ты мне враг. Но не настолько, чтобы желать смерти.
— Для кого враг? — Галка взяла миску, хлебнула жижи, поморщилась. — Я себе враг. Я всем враг.
— Вот и лечись.
— Нечем лечиться. В лазарете одни аспирины на всех.
— А я тебя без аспирина вылечу, — сказала Зоя неожиданно.
— Как?
— Будем с тобой танцевать.
Галка поперхнулась, закашлялась.
— Ты спятила, балерина. Какие танцы? У меня ноги не гнутся, руки трясутся, и изо рта воняет.
— И что? У меня тоже руки трясутся. И ноги не гнутся. И воняет у меня не слаще. Танцы — это не про запахи. Это про движение.
— Я не умею.
— Никто не умеет, пока не научится.
Галка отодвинула миску, легла обратно. Долго молчала. Потом сказала:
— Ладно. Угробишь — отвечать будешь.
— Договорились.
Через три дня Галка встала. Плохо, тяжело, но встала. Зоя поставила её к стене, велела держаться за спинку нар и делать простые движения: ногу в сторону, руку вверх, наклон.
— Ты чего из меня клоуна делаешь? — проворчала Галка, но делала.
— Не клоуна. Человека.
Через неделю Галка уже могла пройти по бараку без остановки. Кашель утих. Жар спал. К ней вернулась её тяжелая, злая сила. Но вернулась как-то иначе — без прежней агрессии.
Однажды она подошла к стене, где Зоя рисовала лебедей, и долго смотрела.
— Красиво, — сказала она тихо. — Я никогда не видела живого лебедя. Только на картинках.
— Когда выйдем — увидишь, — ответила Зоя.
— Не выйдем мы, — Галка усмехнулась. — Ты по своей статье — шпионка. А я по своей — рецидивистка. Мне до конца.
— Никто не знает, что будет до конца.
— Знаю, — Галка повернулась и посмотрела Зое прямо в глаза. Впервые без злобы. — Я двадцать лет уже здесь. По этапам, по зонам. Там, на воле, у меня никого не осталось. Дочку в детдом отобрали, когда я села в первый раз. Она выросла, нашлась, написала мне: «Ты мне не мать». Вот и всё.
Зоя молчала.
— А ты, — продолжила Галка, — ты зачем сюда пришла? За что тебя?
— За танцы, — сказала Зоя горько. — В Париже танцевала. Спектакль был с участием западных артистов. Кто-то донёс, что я завербована. А я просто танцевала.
— И сидишь.
— И сижу.
Галка вздохнула, села на нары, поджала ноги.
— Дураки мы все, — сказала она. — Кругом дураки.
— Не все, — возразила Зоя. — Ты, например, не дура.
— Это точно, — Галка усмехнулась. — Я умная. Я очень умная. Только злая.
— А умные злыми не бывают. Умные понимают, что злость не помогает.
— А что помогает?
— Рисовать. Танцевать. Петь. Гладить детей по голове. Кормить больных.
— Детей у меня нет, — глухо сказала Галка. — И не будет.
— Будут, — Зоя взяла её за руку. — Посмотри вокруг. Анька — она же ребёнок. Ей восемнадцать лет. И она сидит за кражу буханки хлеба. Ты можешь быть ей матерью.
Галка выдернула руку, но не грубо, а растерянно.
— Я не умею.
— Научишься.
Часть восьмая. Концерт в бараке
Идея пришла сама собой. Кто-то сказал, что скоро Новый год. Зоя предложила устроить представление.
— Какое представление? — изумилась Клава. — У нас ни костюмов, ни музыки.
— А мы сами сделаем, — ответила Зоя.
В ход пошли лоскуты, тряпки, куски ваты. Кто-то сплёл из проволоки подобие диадемы, кто-то сшил юбку из мешковины. Лёнька принёс из радиорубки старые пластинки и патефон.
Зоя поставила «Лебединое озеро».
— Я танцевать буду, — сказала она. — Но не одна. Вы все будете.
— Мы не умеем! — запротестовали женщины.
— А вы не танцуйте. Вы просто двигайтесь. Как умеете. Как чувствуете.
И они двигались. Кто-то топтался на месте, кто-то кружился, кто-то просто покачивался в такт. Анька стояла в углу с прямой спиной — Зоя научила. Даже Галка, ссутулившись и хмурясь, сделала несколько шагов.
— Не красиво, — буркнула она.
— Красиво, — ответила Зоя. — Вы красивые. Все.
Потом она сама вышла на середину барака. Без пачки, без пуантов, в грубых мужских ботинках и ватнике. Но когда она подняла руки — тонкие, исхудалые, в синяках от уколов и мороза, — женщины замерли.
Зоя танцевала. Не так, как в Большом — там были прыжки, поддержки, блеск софитов. Здесь она едва от софитов.рывала н Здесь она едва отоги от поларывала ноги от пола, потому, потому что сил не было что сил. Но её не было. Но её руки руки жи жили своей жизнью.ли своей жизнью. Они тя Они тянулись к ненулись к небу, к чбу, к чему-то светему-то светломулому, недо, недосягаемомусягаемому. Они л. Они ловилиовили ту ту самую красоту, которую самую красоту, которую она так дол она так долго искалаго искала.
Когда.
Когда музыка музыка кончилась, ник кончилась, никто не аплодировалто не аплодировал. Просто. Просто стояли стояли и с и смотрели.мотрели. А потом одна А потом одна женщи женщина запна заплакала.лакала. За ней — друга За ней — другая.
я.
ГГалка стояалка стояла сла с каменным лиц каменным лицом. Но еёом. Но её глаза б глаза блестели.
лестели.
— Х— Хватит, —ватит, — сказала она х сказала она хрипло.рипло. — Хватит — Хватит реветь реветь.. За Завтра Новвтра Новый год. Бый год. Будем житьудем жить.
##.
Фи Финал. Венал. Веснасна пять пятьдесят четдесят четвёртого
Марвёртого
т приМаршт пришёл неожиданёл неожиданно. Снено. Снег начал ог начал оседать, сседать, с крыш крыш закапа закапало, ило, и в возду в воздухе запахлохе запахло чем чем-то сырым, гор-то сырым, горьким, ноьким, но живым живым.
З.
Зоою вызю вызвали ввали в штаб.
— штаб.
— К Коваль,оваль, — сказал начальник з — сказал начальник зоны, не гоны, не глядя на нелядя на неё. — Уё. — У вас пере вас пересмотр деласмотр дела. Е. Едете вдете в област областной центрной центр, а от, а оттуда — домтуда — домой. Реой. Реабилитацияабилитация полная.
Зоя полная.
Зоя молчала. Д молчала. Домомой. Вой. В Москву. Туда, где те Москву. Туда, где театр, гдеатр, где жизнь жизнь, где всё, где всё, о, о чём она мечала чём она ме в лечала в ледяномдяном бараке.
— бараке.
— Когда Когда? — спроси?ла она.
— — спроси Села она.
—годня. Ма Сегодня. Машина через час.
Онашина через час.
Она вы вышла из шташла из штаба иба и пошла в барак. Ж пошла в барак. Женщины ужеенщины уже знали — знали — нов новости вости в зоне разносятся быстрее ветра зоне разносятся быстрее ветра. Стояли молчаливые. Стояли молчаливые, напря, напряжённые.
жённые.
— Н— Ну чтоу что, балерина, — сказа, балерина, — сказала Галла Галка, выходя вперка, выходя вперёд. — Уезёд. — Уезжаешь?
жаешь?
— Уезжа— Уезжаю.
— Аю.
— А как же мы?
как же мы?
ЗЗоя посмотреоя посмотрела на стенула на стену. Лебеди,. Лебеди, портрет П портрет Полины, танолины, танцующие фигуры —цующие фигуры — всё это было всё это было на нарисовано угрисовано углём, и ужелём, и уже начинало ос начинало осыпаться.
ыпаться.
— Я вас— Я вас не брошу, — сказа не брошу, — сказала Зла Зоя. — Яоя. — Я вернусь. Когда смогу.
— Не вернёшься вернусь. Когда смогу.
— Не вернёшься, — Гал, — Галка усмехка усмехнулась. — Кто жнулась. — Кто ж с сюда добюда добровольно суровольно сунется?
— Анется?
— А вы вы вы выйдйдете.
— Неете.
— Не выйдем.
выйдем.
— Вый— Выйдете. Ядете. Я пом помогу.
Логу.
Лёнька стояёнька стоял у входал у входа, мя, мял в рукахл в руках шапку.
шапку.
— З— Зоя, — сказаоя, — сказал он тихол он тихо, — я, — я тебя пров тебя провожу.
—ожу.
— Не надо. Не надо. Сам д Сам дойду.
Оойду.
Она обна обняла Аняла Аньку, Кньку, Клалаву, Маву, Матрёну Петтрёну Петровну. Провну. Потом подотом подошла к Гошла к Галке, положиалке, положила руку нала руку на пле плечо.
—чо.
— Ты теперь Ты теперь за за старшую. старшую. Но не Но не будь А будь Атаманшей.таманшей. Будь просто Галкой.
— А Будь просто Галкой.
— А я я не умею, не умею, — про — прошепталашептала Галка.
Галка.
— Научишь— Научишься. Тся. Ты сильная.
ы сильная.
Машина фМашина фыркнула мыркнула мотором уотором у ворот. З ворот. Зоя взяоя взяла свойла свой сидор сидор — тот — тот самый, с самый, с которым приеха которым приехала, — ила, — и пошла.
пошла.
ООна не огляна не оглядывалась.дывалась. Но Но когда ворота зах когда ворота захлопнулись залопнулись за её её спиной, она спиной, она остановилась, остановилась, вы выдохнула и заплакала.дохнула и заплакала. Не от радости. Не от радости. Не Не от горя от горя. А от того. А от того, что всё это, что всё это было — было — и уже и уже никогда не заб никогда не забудется.
##удется.
Э Эпилог. Ппилог. Письмо изисьмо из Моск Москвы
Чвы
Через полгода верез полгода в з зону пришону пришло письло письмо.
мо.
«Д«Дорогие моорогие мои. Яи. Я в Москве в Москве. В. Восстановосстановилась вилась в театре. театре. Танцую Танцую малень маленькие паркие партии, потомутии, потому что н что ноги ужеоги уже не те — мор не те — мороз иоз и гол голод сделали своод сделали своё дело. Ноё дело. Но я тан я танцую. Каждый вецую. Каждый вечер ячер я выхожу выхожу на сцену на сцену и думаю о и думаю о вас.
Г вас.
Галка, тыалка, ты обязательно обязательно вы выйдешь. Яйдешь. Я говорила с ад говорила с адвокатомвокатом. У те. У тебя есть шбя есть шанс поанс по амнистии ам. Янистии всё. Я всё сдела сделаю, обещаю.
Аю, обещаю.
Анька, дернька, держижи спину прямой. спину прямой. Где бы ты ни была.
Где бы ты ни была.
КлаваКлава, твои, твои руки золотые. Помни об руки золотые. Помни об этом.
этом.
ЯЯ на нарисоваларисовала вас вас всех всех. На. На бума бумаге,ге, угл углём. Полём. Получилось неучилось не очень очень,, потому потому что я не что я не худож художник.ник. Но я с Но я смотрю на этот рисунокмотрю на этот рисунок и ви и вижу кажджу каждую.
ую.
ЖЖиивитевите. П. Пожалуйста,ожалуйста, живите.
живите.
Ваша ЗояВаша Зоя».
П».
Письмо заисьмо зачитали всчитали вслух влух в бараке. Ж бараке. Женщины моленщины молчали. А потом Гчали. А потом Галка валка встала, подстала, подошла к стошла к стене, где ещёене, где ещё видне виднелись остаткились остатки уг угольнойольной фрески, фрески, и провела по ней ру и провелакой.
— Ж по ней рукой.
— Живи, балерина, — сказала она тииви, балерина, — сказала она тихо. — Живи.
хо. — Ж*иви.
КтоКто–то изто из них вышел на них вышел свободу. на свободу. Кто-то Кто-то нет нет. Но стена в. Но стена в том том бараке стоя бараке стояла ещё долла ещё долго — и лебеди, нарисованные простым углём, смотрели на всех, кто входиго — и лебеди, нарисованные простым углём, смотрели на всех, кто входилл. Их не закрашивали.. Их не за Ихкрашивали. Их берегли.
береА я догли.*
сих пор иногдаА я до сих пор иногда думаю: что си думаю: что сильнее — злоба или красота? И каждыйльнее — злоба или красота? И каждый раз прих раз прихожу к одожу к одному ответному ответу.
