В номере пахло табаком и духами, которые Висконти брызгал на шторы, будто хотел перебить запах старой мебели. Бьёрн стоял у окна, пальцы цеплялись за край подоконника, как будто если держаться крепче — ничего плохого не случится. Бабушка сидела на краешке стула, прямая, будто ждала, что её вот-вот позовут на сцену.
Висконти не смотрел на мальчика. Он смотрел сквозь него, как будто Бьёрн был не человеком, а отражением в мутном стекле.
— Повернись, — сказал режиссёр тихо, почти без интонации.
Бьёрн повернулся. В отражении зеркала мелькнуло его лицо: бледное, с тёмными кругами под глазами, будто он не спал неделю. Хотя спал он нормально, просто в этом номере воздух был такой, что дышать становилось тяжело.
Бабушка кашлянула.
— Он послушный, — сказала она, будто это было главным достоинством. — И учится хорошо. По математике четвёрка.
Висконти медленно поднял бровь.
— Мне не нужна его математика. Мне нужно, чтобы он умел стоять и молчать.
Бьёрн сжал пальцы на подоконнике. Ему хотелось спросить: «А можно я просто посижу?» Но он не спросил. Он вообще почти не говорил с тех пор, как они приехали в Венецию. Здесь всё было чужое: улицы, запахи, даже тишина звучала иначе — не как тишина дома, а как ожидание чего-то, что вот-вот случится.
— Сними свитер, — снова сказал Висконти.
Бабушка кивнула, будто это была самая обычная просьба: «Сними свитер, ты вспотел». Бьёрн стянул свитер через голову, неловко, потому что рукава зацепились за запястья. Он стоял в футболке, чувствуя, как по спине ползёт холодок.
Висконти встал, подошёл ближе. Бьёрн замер. Режиссёр провёл рукой в воздухе, не касаясь, будто очерчивал невидимую рамку вокруг мальчика.
— Да, — выдохнул он. — Это то, что нужно.
Бабушка улыбнулась. Улыбка была натянутой, как резинка, которую слишком сильно растянули.
— Значит, берут? — спросила она.
— Берут, — кивнул Висконти. — Но он должен быть готов ко всему.
«Ко всему» прозвучало как предупреждение, но бабушка его не услышала. Она уже считала деньги в уме, представляла, как купит себе новое пальто, а Бьёрну — новые ботинки.
Часть 2. Первые съёмки. Павильон
Съёмки начались через неделю. Павильон пах пылью и краской, и ещё чем-то кислым — как будто здесь долго хранили старые вещи. Бьёрна водили по площадке, как куклу: поворачивали, ставили, просили смотреть в одну точку.
Ашенбаха играл знаменитый актёр, седой, с усталыми глазами. Он посмотрел на Бьёрна и тихо сказал:
— Не смотри на меня так.
— Как? — прошептал Бьёрн.
— Так, будто я тебя обижу. Я не обижу. Просто делай, что говорят.
Но Бьёрн не понимал, что значит «просто делай». Ему говорили: «Будь красивым», «Будь пустым», «Будь недосягаемым». А он хотел быть обычным: пойти в школу, съесть бутерброд с сыром, посмотреть телевизор.
Однажды после съёмки он сел на ящик у стены и достал из кармана бутерброд, который бабушка положила ему утром. Хлеб уже подсох, сыр прилип к бумаге. Он откусил, не чувствуя вкуса, и вдруг понял, что плачет. Слезы капали на бутерброд, и он быстро вытер лицо рукавом, чтобы никто не заметил.
К нему подошла ассистентка, молодая женщина с короткой стрижкой и усталым лицом.
— Ты в порядке? — спросила она тихо.
Бьёрн кивнул, хотя не был в порядке.
— Хочешь воды? — предложила она.
Он кивнул снова. Она принесла стакан, протянула, и когда он брал, их пальцы случайно соприкоснулись. Ассистентка быстро отдёрнула руку, будто обожглась.
— Прости, — пробормотала она. — Тут все на нервах.
И ушла, оставив его одного с недоеденным бутербродом и стаканом воды, в котором плавал кусочек лимона.
Часть 3. Дом вдали от дома. Квартира в Венеции
Они сняли квартиру недалеко от площади Сан-Марко. Комната Бьёрна была маленькой, с окном, выходящим во двор. На подоконнике стояла банка из-под варенья, в которой бабушка держала сухие цветы — она говорила, что они приносят удачу.
По вечерам бабушка сидела на кухне и листала журналы, которые ей давали на студии. Она показывала Бьёрну фотографии и говорила:
— Смотри, это Канны. Ты там будешь. В красивом костюме. Все будут на тебя смотреть.
Бьёрн кивал, но не хотел быть в Каннах. Он хотел домой, в Стокгольм, в свою комнату, где на стене висел плакат с гоночной машиной, а под кроватью лежала коробка с коллекцией камней, которые он собирал летом.
Однажды он достал эту коробку из чемодана и высыпал камни на кровать. Они были разные: гладкие, шершавые, серые, коричневые, один даже с зелёной прожилкой. Он перебирал их пальцами, чувствуя, как возвращается ощущение себя — не мальчика для съёмок, а просто Бьёрна, который любит собирать камни.
В дверь постучали. Это была соседка снизу, пожилая женщина с корзинкой в руках.
— У вас течёт вода, — сказала она строго. — Опять вы оставили кран открытым.
Бабушка вышла в коридор, виновато улыбаясь.
— Простите, я сейчас всё исправлю. Мы тут ещё не привыкли.
Соседка покачала головой.
— Тут не привыкать надо, тут жить надо. А вы будто гости.
И ушла, хлопнув дверью. Бабушка постояла, опустив плечи, потом пошла закрывать кран. Бьёрн слышал, как она бормочет себе под нос:
— Ну что она лезет… Мы стараемся…
Он спрятал камни обратно в коробку и задвинул её под кровать.
Часть 4. Сцена на пляже. Жара и тишина
Сцену на пляже снимали в Лидо. Солнце пекло так, что песок обжигал даже сквозь подошвы сандалий. Бьёрн сидел на полотенце, щурясь от яркого света. Рядом стояли люди с камерами, зонтами, какими-то ящиками. Все говорили одновременно, и голоса сливались в один гул.
Висконти стоял в тени, прикрывая глаза ладонью.
— Встань, — сказал он. — Иди к воде. Медленно. Как будто ты ничего не видишь, кроме горизонта.
Бьёрн встал. Ноги были ватными. Он пошёл к воде, чувствуя, как песок забивается между пальцами. Волны накатывали и откатывали, оставляя на песке тонкую пену.
Кто-то крикнул:
— Стоп! Ещё раз!
Бьёрн остановился, обернулся. Висконти смотрел на него, и в этом взгляде было что-то такое, от чего хотелось убежать. Но он не убежал. Он просто стоял, мокрый от брызг, с прилипшими к лицу волосами, и ждал, что скажут дальше.
Ашенбах подошёл к нему, положил руку на плечо. Рука была тяжёлой, горячей.
— Дыши, — тихо сказал актёр. — Просто дыши.
Бьёрн вдохнул. Воздух был солёным, влажным, тяжёлым. Он кивнул, хотя не знал, понял ли что-то.
Снова крикнули:
— Мотор!
И он пошёл вперёд, к горизонту, который казался таким близким и таким недостижимым одновременно.
Часть 5. Письмо. Конверт на столе
Вечером, когда они вернулись в квартиру, на столе лежал конверт. Обычный, белый, с маркой и штемпелем. Бабушка взяла его, повертела в руках, потом протянула Бьёрну.
— Это тебе, — сказала она. — Из Стокгольма.
Бьёрн взял конверт. Пальцы дрогнули. На конверте был почерк тёти — он узнал его сразу. Он разорвал край, достал лист, сложенный вчетверо.
Письмо было коротким. Тётя писала, что скучает, что в доме всё по-старому, что кошка родила котят, и один из них весь белый, только кончик хвоста чёрный. Ещё она спрашивала, как он, и просила написать хоть пару строк.
Бьёрн сел на кровать, прижимая письмо к груди. Ему хотелось плакать, но слёз не было. Только внутри всё сжималось, как будто кто-то туго затянул узел.
Бабушка стояла в дверях, смотрела на него.
— Что там? — спросила она осторожно.
Бьёрн поднял глаза. В них было столько, что слова не находились. Он просто протянул ей письмо. Бабушка взяла, прочитала, потом сложила обратно и положила на стол.
— Напиши ей, — сказала она. — Скажи, что у тебя всё хорошо.
Бьёрн кивнул. Он взял ручку, лист бумаги, начал писать. Но слова не шли. Он выводил буквы, стирал, снова писал. В итоге получилось: «У меня всё хорошо. Съёмки идут. Тут тепло. Скоро вернусь».
Он подписал, заклеил конверт, положил на стол рядом с письмом тёти. Бабушка посмотрела на него, хотела что-то сказать, но промолчала.
Часть 6. Канны. Май 1971 года
Канны были ослепительными. Белые яхты, пальмы, люди в дорогих костюмах. Бьёрн шёл по красной дорожке, чувствуя, как тысячи глаз смотрят на него. Он был в костюме, который ему купили специально для фестиваля. Костюм был красивым, но неудобным — воротник тёр шею, рукава были чуть длинноваты.
Рядом шагал Висконти, прямой, уверенный, будто весь мир принадлежал ему.
— Улыбнись, — шепнул он.
Бьёрн улыбнулся. Улыбка получилась натянутой, как маска.
На сцене его подвели к микрофону. Зал затих. Висконти наклонился и произнёс ту самую фразу:
— Это самый красивый мальчик в мире.
Зал взорвался аплодисментами. Вспышки фотокамер слепили. Бьёрн растерянно улыбался, ещё не понимая, что в эту самую секунду его юность, его будущее и его личность были цинично растоптаны.
Когда всё закончилось, его отвели в отдельную комнату. Там было тихо, прохладно. Он сел на диван, чувствуя, как дрожат руки. Дверь открылась, вошла ассистентка, та самая, что давала ему воду на съёмках.
— Ты молодец, — сказала она тихо. — Ты справился.
Бьёрн посмотрел на неё. В её глазах было что-то настоящее, не из этого блестящего мира.
— Я хочу домой, — прошептал он.
Она кивнула, будто знала, что он это скажет.
— Я понимаю, — ответила она. — Но сейчас ты не можешь.
Он опустил голову, сжал кулаки. В комнате пахло духами и чем-то ещё — может быть, надеждой, которая вот-вот растает.
Финал. Недосказанность
Ночью Бьёрн вышел на балкон. Город спал, только где-то внизу тихо шумели волны. Он смотрел на звёзды, которые здесь казались ближе и ярче, чем дома. В кармане лежала фотография, которую тётя прислала с письмом: кошка и котята. Он достал её, провёл пальцем по краю.
Где-то за стеной бабушка разговаривала по телефону, голос её звучал оживлённо, радостно. Наверное, рассказывала кому-то о Каннах, о славе, о том, как всё получилось.
Бьёрн глубоко вдохнул солёный воздух. Потом сложил фотографию, убрал обратно в карман. Закрыл дверь балкона, тихо, чтобы не разбудить бабушку. Лёг на кровать, укрылся одеялом, которое пахло домом, хотя дом был далеко.
За окном догорали огни фестиваля. А внутри у него всё ещё было тихо — слишком тихо, как будто мир на секунду замер, чтобы дать ему шанс услышать себя. Но он не услышал. Или не захотел.
Утром всё начнётся заново.
