На экране — уведомление.
Не одно. Их двадцать три. Все от Андрея.
Алёна моргнула, но темнота никуда не делась. Свет от треснувшего экрана резал глаза, и она прищурилась, пытаясь разобрать текст. Пальцы дрожали так сильно, что телефон едва не выпадал из руки.
Первое сообщение было отправлено в 19:14 — примерно в то время, когда мальчики задували свечи.
«Прости меня. Я не знал про детей. Думал, только тебя.»
Алёна перечитала трижды.
Потом ещё раз.
«Думал, только тебя.»
Она не поняла. Или не захотела понять. Воздуха в гробу почти не было, голова кружилась, и мысли путались, будто по ней проехал грузовик.
Следующее сообщение — 19:15.
«Валентина Сергеевна сказала, что дети не пострадают. Я поверил. Дурак.»
Алёна сжала телефон так, что пальцы побелели.
Её мать. Её собственная мать.
Она открыла третье сообщение.
«Я написал тебе это, потому что могу не дождаться, пока ты очнёшься. Если очнёшься. Валентина Сергеевна дала мне порошок. Сказала — снотворное. Просто снотворное. Положить в твой бокал. Я и положил. Но Максим и Артём…»
Текст обрывался.
Дальше — пустые сообщения. Одно за другим. Андрей просто отправлял пробелы. Как будто сидел и смотрел на экран, не зная, что ещё сказать.
Алёна переключилась на последнее сообщение.
Оно было отправлено сегодня. В 23:47.
«Аля, если ты читаешь это — ты жива. Пожалуйста, ради всего, позвони в скорую. Я уже всё рассказал полиции. Я уже…»
Телефон пискнул. Заряд: 2%.
Алёна закричала.
Звук ударился о дерево и вернулся назад, тупой и глухой. Земля сверху поглотила всё. Она знала, что снаружи никто не услышит. Но кричала снова и снова, пока голос не сорвался.
Потом замолчала.
Рядом — слева — кто-то тихо застонал.
Алёна замерла.
Голос
— Мам?
Максим.
Её сын был жив.
— Мама, темно. Где мы?
Алёна не смогла ответить. Слёзы потекли по щекам, и она не вытирала их — просто гладила воздух, пока не нашла его плечо. Маленькое, худое. Его любимая футболка с динозавром. Она помнила, как покупала её на маркетплейсе, как Максим радовался, как носил три дня подряд, пока она не отобрала для стирки.
— Максим, слушай меня. Слышишь? Не двигайся.
— Мне плохо. Голова болит. И… тут тесно.
— Я знаю. Потерпи.
Она приложила пальцы к его шее. Пульс. Слабый, неровный, но был.
— Артём?
Тишина.
— Артём!
Ничего.
Алёна протянула руку вправо. Пальцы коснулись ткани — рубашка, которую она гладила утром. Провела выше. Подбородок. Нос. Тёплый. Дышит. Дышит. Просто без сознания.
Она выдохнула так, будто не дышала последний час.
— Мам, а почему мы тут? — голос Максима дрожал.
— Мы… попали в аварию. Понимаешь? Нас усыпили. Но сейчас я попробую позвать на помощь.
— Телефон?
— Да. Но заряд садится. Мне нужно… мне нужно позвонить.
2%.
Она открыла набор номера. Руки тряслись. Три раза промахнулась мимо кнопок.
Максим тихо всхлипнул.
— Не плачь, — сказала она. — Я решу это. Слышишь? Я всё решу.
Тот день
Утро
Алёна проснулась в тот день в шесть утра, хотя будильник стоял на семь.
Солнце било в окно, и за стеной уже гремел Артём — он всегда просыпался первым и включал музыку, чтобы разбудить брата. Андрей спал рядом, отвернувшись к стене. Он дышал ровно, но как-то… напряжённо.
Алёна лежала ещё минуту. Думала о торте. О том, заказала ли она свечи — обычные или с цифрами. О том, что нужно забрать заказанный зонт-шатёр у соседки. О том, что Артём просил лазанью, а Максим — пиццу, и она решила сделать и то, и другое, потому что не хотела, чтобы хоть кто-то расстроился в свой день рождения.
Обычное утро обычной матери.
Она встала, накинула халат и пошла на кухню. Валентина уже сидела за столом, пила кофе.
Мать приехала неделю назад. Якобы помочь с подготовкой. Валентина всегда помогала — так она говорила. Но помощь её заключалась в том, что она сидела на кухне, пила кофе и давала указания.
— Торт слишком большой, — сказала Валентина, не поздоровавшись. — Зачем такой? Съедят половину, остальное выбросят.
— Мама, это день рождения. Хочу, чтобы был большой торт.
— Ты всегда хочешь слишком многого.
Алёна не ответила. Она уже привыкла. За тридцать четыре года жизни мать ни разу не сказала ей «ты молодец». Ни разу. Но она перестала ждать этого давно — или думала, что перестала.
Валентина допила кофе, поставила чашку в раковину и вышла. На пороге обернулась.
— Сегодня будет хороший день, Алёна. Ты даже не представляешь, какой.
Что-то в её голосе заставило Алёну обернуться. Но мать уже ушла.
Подготовка
К десяти утра двор был готов. Андрей натянул гирлянды между деревьями. Они просидели час, споря, вешать ли их наискосок или ровно. Алёна хотела ровно, Андрей тянул наискосок.
— Да какая разница, — сказал Андрей и спрыгнул со стремянки.
— Для меня разница.
Он посмотрел на неё странно. Как будто хотел что-то сказать. Но только кивнул и переделал ровно.
Потом приехали первые гости — одноклассницы близнецов с мамами. Девочки принесли подарки в блестящей бумаге, и Артём тут же начал трясти коробки, пытаясь угадать, что внутри. Максим стоял в стороне и ковырял траву ботинком. Он всегда был тише брата.
— Не хочешь посмотреть, что тебе подарили? — спросила Алёна.
— Потом.
— Точно всё в порядке?
— Мам, я же сказал — потом.
Он не смотрел ей в глаза. Алёна хотела присесть рядом, но прибежала соседка с тазом салата и пришлось идти встречать.
Валентина весь день суетилась вокруг стола. Накрывала, переставляла, поправляла салфетки. Алёна не помнила, чтобы мать когда-то была такой заботливой. Это даже пугало.
— Мам, ты что-то хочешь сказать? — спросила Алёна, когда они остались на кухне на минуту.
— С чего ты взяла?
— Ты… странная сегодня.
Валентина посмотрела на дочь долгим взглядом.
— Я просто хочу, чтобы сегодняшний день прошёл идеально. Для тебя и мальчиков.
— Пройдёт, — Алёна улыбнулась. — Всё уже почти готово.
Валентина кивнула и вышла.
Алёна стояла на кухне и чувствовала что-то неладное. Как запах, который не можешь определить, но он есть.
Андрей
Андрей нашёл её через полчаса. Она проверяла духовку.
— Аля, можно поговорить?
— Сейчас?
— Да.
Он отвёл её за дом, туда, где стояли старые качели, на которых близнецы катались, когда были маленькими. Доски уже прогнили, и Алёна всё собиралась их выбросить, но не хватало времени.
— Что-то случилось? — спросила она.
Андрей сглотнул. Вертел в руках телефон. Потом убрал в карман. Потом снова достал.
— Нет. Ничего. Я просто… хотел сказать, что люблю тебя.
Алёна засмеялась.
— Серьёзно? Ты привёл меня за дом, чтобы сказать это?
— Да. Просто… чтобы ты знала.
— Хорошо. Знаю. Иди проверь колонки, а то они отключаются каждые пять минут.
Андрей ушёл. Но на пороге оглянулся, и Алёна увидела, что у него дрожит губа.
Она не придала этому значения.
Тогда — не придала.
Торт
Торт заказала Валентина. Алёна удивилась — мать никогда не занималась такими вещами. Но Валентина сама позвонила в кондитерскую, сама выбрала начинку, сама приехала забирать.
— Я хочу сделать это для внуков, — сказала она.
Торт был огромный. Три яруса, фигурки из мастики — персонажи мультика, который мальчики смотрели в детстве. Сейчас они уже не смотрели, но Алёна подумала, что матери это знать неоткуда.
Когда торт поставили на стол, Алёна заметила, что Валентина чем-то смазала основание. Каким-то кремом или сиропом. Густым, почти прозрачным.
— Что это? — спросила Алёна.
— Глазурь. Чтобы не сох. Я сама сделала.
— С каких пор ты делаешь глазурь?
— С тех пор, как ты решила, что я ничего не умею.
Алёна прикусила язык. Не хотела ссориться. Не сегодня.
Гости
К трём часам двор был полон. Дети бегали, взрослые сидели за столом, кто-то уже включил музыку. Алёна порхала между кастрюлями и сковородками, раздавала тарелки, вытирала пролитый сок, гладила Максима по голове, когда он проходил мимо.
Андрей сидел за столом и почти не разговаривал. На лбу у него блестел пот. Он то и дело смотрел на телефон, потом на Валентину, потом снова на телефон.
— Ты чего? — спросила его сестра мужа, Катя.
— Жару просто. Всё нормально.
— Не жарко вообще. Ветер холодный.
Андрей вытер лоб салфеткой и отвернулся.
Валентина села рядом с ним и что-то шепнула. Алёна видела издали — мать наклонилась к уху Андрея, говорила тихо, губы почти не двигались. Андрей побледнел. Кивнул.
— Эй! — крикнула Алёна через двор. — Свечи зажигаем!
Валентина встала первой.
— Я зажгу, — сказала она. И пошла к торту раньше всех.
Снова гроб
Телефон
Заряд: 2%.
Алёна набирала номер скорой. Пальцы не слушались. Она нажала «112» и прижала телефон к уху.
Гудок. Второй. Третий.
— Пожалуйста… — шептала она.
Максим плакал тихо. Артём не шевелился.
Четвёртый гудок. Пятый.
Тишина. Потом — шум. Гудки пропали. Связь оборвалась.
Телефон пискнул. 1%.
Алёна открыла сообщения. Открыла последнее от Андрея.
«Аля, если ты читаешь это — ты жива. Пожалуйста, ради всего, позвони в скорую. Я уже всё рассказал полиции. Я уже…»
Сообщение заканчивалось. Оборвалось.
Она открыла браузер. Последняя страница в истории — переписка Андрея с кем-то. С кем — не видно. Экран треснул как раз в том месте, где было имя собеседника.
Но текст читался.
«Мне нужно больше. Она большая, одной дозы не хватит».
«Положи в торт. Нет, не в торт. В бокал. Она пьёт только из своего бокала».
«Дети не пострадают. Я обещаю. Дети не пострадают».
«Денег хватит на всё. Просто сделай, как договорились».
Алёна закрывала и открывала рот. Воздух стал ещё тяжелее.
Максим
— Мам, мне страшно.
— Я знаю, родной.
— Мы умрём?
— Нет. Мы не умрём.
— Ты врёшь. Ты так говоришь, как бабушка говорит, когда врёт.
Это было как удар. Алёна сжала зубы.
— Я не вру. Я найду способ.
— Телефон?
— Телефон почти сел.
— Позвони папе.
— Я…
Она не знала, что сказать. Как объяснить двенадцатилетнему ребёнку, что папа — это тот, кто их отравил?
— Папа не может ответить, — сказала она.
— Почему?
— Он… попал в аварию.
— Когда?
— Максим, перестань. Пожалуйста.
Он замолчал. Потом:
— Мам, я бабушку боюсь.
— Почему?
— Она на нас странно смотрела. Весь день. И торт сама резала. Никогда сама не резала.
Алёна закрыла глаза. В темноте — другая темнота, ещё более глубокая.
— Я знаю, — сказала она.
Сколько времени
Она не знала, сколько они тут. Час? Два? Пять? Воздуха хватало, но с каждой минутой дышать становилось труднее. Гроб был большой, но трое — это трое.
Максим засыпал и просыпался. Артём не приходил в сознание, но дышал. Алёна проверяла каждую минуту.
Телефон умер.
Экран погас, и темнота стала абсолютной. Такой, что Алёна не видела собственных рук.
Она перестала плакать. Слёзы просто кончились. Она лежала, прижимая к себе обоих сыновей, и думала.
Думала о матери.
Валентина
Детство
Валентина Николаевна Жукова родилась в Белгороде, в семье, где говорить «люблю» было не принято. Отец пил, мать работала на заводе, и Валя была вторым ребёнком — после брата, которого любили больше. Так она считала.
Она вышла замуж рано — в восемнадцать. За Игоря Кравчука, тракториста из соседнего села. Игорь был тихий, непьющий, и первое время всё казалось нормальным.
Потом родилась Алёна.
Валентина не хотела ребёнка. Она никогда не говорила этого вслух, но Алёна знала. Знала по тому, как мать смотрела на неё в детстве — без тепла, без радости. Как на obligation. Как на что-то, что надо было сделать, и она сделала, и теперь надо терпеть.
Игорь ушёл, когда Алёне было три. Просто не вернулся с работы. Потом позвонил — сказал, что нашёл другую. Валентина не заплакала. Собрала его вещи в пакет, поставила за дверь и захлопнула.
Больше он не звонил.
Валентина воспитывала дочь одна. Работала на двух работах. Приходила домой поздно, разогревала макароны, ложилась спать. Алёна росла сама по себе — школа, секции, друзья. Матери почти не было.
Когда Алёне исполнилось шестнадцать, Валентина сказала:
— Выходи замуж поскорее. Я устала тебя содержать.
Алёна вышла в двадцать. За Андрея — тихого, непьющего. Как отец. История повторялась.
Деньги
Алёна узнала о деньгах случайно. Три года назад. Разбирала бумаги в маминой квартире — Валентина лежала в больнице после операции на колене, и Алёна приехала убраться.
В ящике комода, под старыми чулками, лежала папка. В папке — документы. Договор купли-продажи квартиры в Белгороде. Договор аренды склада. Выписки со счёта.
Денег было много. Очень много. На счетах Валентины лежало больше, чем Алёна с Андреем заработали за все годы вместе.
Квартира была сдана. Склад — сдан. Доход — ежемесячный.
Алёна ничего не сказала матери. Положила папку обратно. Но с тех пор смотрела на мать иначе.
Откуда деньги? Валентина всю жизнь работала на заводе, потом продавщицей в магазине. Зарплата — копейки. Откуда?
Алёна спрашивала однажды — в лёгкой форме, за чаем.
— Мам, а ты квартиру сдаёшь?
— Какую квартиру?
— Ну… ты же говорила, что у тебя есть ещё квартира в центре.
— Я не говорила.
— Говорила. Три года назад.
Валентина посмотрела на дочь так, будто та выдала чужой секрет.
— Забудь.
И тема была закрыта.
Андрей и Валентина
Андрей стал бывать у Валентины всё чаще. Сначала — по выходным. Потом — раза три в неделю. Алёна радовалась: муж и мать наконец нашли общий язык. Раньше они почти не общались — Валентина относилась к Андрею с тем же холодным безразличием, ко всем остальным.
Но потом Алёна стала замечать, что после визитов к матери Андрей приходит задумчивый. Молчит за ужином. Раньше он рассказывал о работе, шутил, спрашивал мальчиков про школу. Теперь сидел с пустыми глазами.
— Что мама тебе говорит? — спросила Алёна.
— Ничего. Так. Болтаем.
— Про что?
— Про деньги. Про жизнь.
— Про деньги?
— Ну, она спрашивает, как мы справляемся. Нормально всё.
Алёна не поверила. Но не стала давить.
Позже — намного позже — она нашла в кармане Андреевой куртки ключи. Не от их дома. Не от машины. Маленькие, латунные, с биркой, на которой было написано «склад 14».
Она не спросила.
Потому что боялась ответа.
Что было на складе
Андрей никогда не рассказывал Алёне, что происходило на складе. Он узнал сам — случайно, в день, когда Валентина впервые привела его туда.
Склад был на окраине, за промзоной. Металлические ворота, кодовый замок, внутри — бетонный пол и стеллажи. На стеллажах — коробки. В коробках — то, что Андрей не ожидал увидеть.
Не наркотики. Не оружие.
Косметика. Брендовая, дорогая. Контрафакт — но качественный. Тени, помады, кремы. Подделки под известные марки, упакованные так, что отличить от оригинала мог только эксперт.
— Мама, это… — Андрей стоял с открытым ртом.
— Не называй меня мамой, — отрезала Валентина. — Мы не родственники.
— Но…
— Это бизнес. Маленький, тихий, прибыльный. Мне нужен человек, который будет возить товар по точкам. Ты. За это ты получишь двадцать процентов.
— Аля знает?
— Алёна не знает. И не узнает. Если ты хочешь, чтобы ваша семья жила нормально — а не на твою зарплату монтажника — ты будешь молчать.
Андрей молчал. Три года.
За эти три года он ездил на склад дважды в неделю. Развозил коробки по адресам — частным клиентам, мелким продавцам на рынках. Деньги передавал Валентине, она делила. Андрей приносил домой дополнительные тридцать, иногда сорок тысяч в месяц. Говорил Алёне — подработка.
Она знала, что врёт. Но тоже молчала.
За месяц до дня рождения
За месяц до праздника Валентина позвонила Андрею и попросила приехать на склад. Одна. Без Алёны.
Андрей приехал. Валентина сидела на перевёрнутом ящике, пила чай из термоса. Впервые выглядела не строгой, а усталой.
— Садись.
Он сел.
— Андрюша, — она никогда не называла его так. — Я заболела.
— Что с тобой?
— Рак. Третья стадия. Врачи говорят — полгода, может, меньше.
Андрей молчал.
— Я не лечусь. Не хочу. Денег достаточно, но я не хочу. Слышал?
— Слышал.
— Но мне нужно решить, что с ними будет. С деньгами. С квартирами. Со складом.
— Аля?
— Нет.
Валентина произнесла это так просто, что Андрей не сразу понял.
— Почему?
— Потому что Алёна не знает, как жить. Она не справится. Она потратит всё за год, и мальчики останутся ни с чем. Я знаю свою дочь. Она добрая. Она хорошая. Но она слабая.
— Она не слабая.
Валентина посмотрела на него.
— Ты не понимаешь. Я… кое-что придумала.
— Что?
— Если меня не будет, Алёна останется одна. С двумя детьми. Без мужа.
— Почему без мужа?
— Потому что ты уйдёшь, Андрей. Ты же хочешь уйти. Я вижу.
Он опустил глаза.
— Я права?
— Я… не знаю. Мы с ней…
— Вы с ней не живёте. Ты спишь в другой комнате уже полгода. Ты не прикасаешься к ней. Ты думаешь о другой. Я всё вижу.
Андрей молчал.
— Вот что я предлагаю, — сказала Валентина. — Ты получишь всё. Все деньги, все квартиры, склад. Но взамен.
— Что?
— Ты сделаешь так, чтобы Алёна не страдала.
— Что значит?
— Она должна уснуть и не проснуться. Без боли. Тихо. В своём доме. В окружении семьи.
Андрей уставился на неё.
— Ты с ума сошла.
— Нет. Я трезвая. Я думала об этом два месяца.
— Ты хочешь, чтобы я убил свою жену?
— Я хочу, чтобы моя дочь не страдала. Если меня не станет, она останется одна. Ты уйдёшь. Мальчики подрастут — тоже уйдут. Она будет жить в этой квартире, есть одни макароны и смотреть в стену. Так жила я. Двадцать лет. Я не хочу для неё того же.
— Это бред.
— Это любовь, Андрей. Не такая, как ты себе представляешь. Но это всё, что я могу для неё сделать.
Он встал. Пошёл к выходу.
— Подожди.
Он остановился.
— Деньги будут на твоём счёте. Через меня — через месяц. Если ты не согласен, я найду другого. Но тогда уже Алёна точно останется ни с чем.
Андрей вышел. Сел в машину. Просидел там полчаса.
Потом поехал домой.
Две недели
Две недели Андрей не спал. Он лежал в своей комнате — в гостиной, на диване, который от Алёны он назвал «бросил спину» — и смотрел в потолок.
Он думал о том, как Алёна поёт на кухне. Как смеётся. Как гладит сыновей по голове. Как зовёт его обедать — «Андрей, иди, стынет!» — таким голосом, будто ему пять лет.
Он думал о деньгах. Двадцать два миллиона на счету Валентины. Квартира в центре — семь миллионов. Склад с товаром — ещё миллион. Если всё это его…
Нет. Он не мог.
Но Валентина не давала покоя. Звонила каждый день. Говорила тихо, спокойно, как будто обсуждала борщ.
— Я нашла человека, который сделает это сам. Но он возьмёт тридцать процентов. Мне жаль отдавать чужому то, что может быть твоим.
— Не звоните мне.
— Я перестану. Но подумай. У тебя две недели.
Через неделю Андрей сорвался. Написал Алёне сообщение — длинное, злое, полное отчаяния. Но не отправил. Удалил. Написал другое — короткое. Не отправил.
Потом написал Валентине:
— Ладно. Я согласен. Но как?
Она ответила через минуту:
— Порошок. В бокал. Без вкуса, без запаха. Она просто уснёт. Без боли.
— А дети?
— Дети не пострадают.
Он поверил.
Торт
Валентина приехала в день рождения с тортом и с порошком. Порошок был не в торте — в маленьком флаконе, спрятанном в кармане платья.
Она отдала флакон Андрею, когда Алёна вышла встречать гостей.
— В бокал. Красное вино. Она пьёт только из своего бокала с жёлтым ободком.
Андрей взял флакон. Руки дрожали.
— Ты что, не понимаешь? — шептала Валентина. — Для неё это лучше. Она просто уснёт. Без боли, без страха. Ты не сможешь ей помочь. Ты не сможешь её спасти. Но ты можешь сделать так, чтобы ей не было больно.
Андрей вылил порошок в бокал. Руки тряслись, несколько капель пролилось на скатерть.
Никто не заметил.
Валентина видела. Кивнула.
Но Валентина не рассказала ему одного.
В торте тоже был порошок. Другой. Она добавила его сама, когда смазывала основание «глазурью». И этот порошок был не снотворным.
Андрей не знал.
Максим и Артём не знали.
Алёна не знала.
Валентина знала
Валентина знала, что порошок в торте действует на всех — взрослых и детей. Она знала, что даже крошечная доза, съеденная с кремом, может остановить сердце. Она знала, что медсестра среди гостей проверит пульс и скажет «они ушли». Она знала, что все поверят — одновременная остановка сердца, редкий случай, как бывает.
Она знала, что Алёна выпьет вино и уснёт. Знала, что мальчики съедят торт и упадут. Знала, что Андрей будет смотреть и не сможет ничего сделать — потому что он сам всё подстроил, и если откроет рот, то сядет вместе со всеми.
Она знала, что скажет «никакого вскрытия». Знала, что в маленьком городе, со связями, которые она нарабатывала двадцать лет, это пройдёт. Врач — знакомый. Регистратор — знакомая. Морг — «не трогайте семью, они и так настрадались».
Она всё знала.
Валентина хотела забрать всех троих. Не только Алёну. Всех.
Потому что если бы остался кто-то один — Максим, Артём, даже Андрей — начались бы вопросы. Расследование. Вскрытие. Тесты на токсины. И тогда всё раскрылось бы.
Она не могла позволить, чтобы осталось хоть одно живое свидетельство.
Под землёй
Без телефона
Телефон умер. Темнота. Тишина.
Алёна лежала и считала вдохи. Один. Два. Три. Каждый — тяжелее предыдущего.
Максим прижался к ней и затих. Не спал — просто молчал. Артём дышал, но не приходил в себя.
В голове крутились обрывки. Сообщения Андрея. «Думал, только тебя.» «Валентина Сергеевна сказала, что дети не пострадают.» «Я поверил. Дурак.»
Валентина Сергеевна. Он называл её по имени-отчеству. Не «мама». Не «Валентина». Валентина Сергеевна. Как чужую.
Чужую.
Алёна закрыла глаза — бесполезный жест в такой темноте — и попыталась вспомнить лицо матери. Не сегодняшнее — давнее. Когда она была маленькая и мать ещё иногда улыбалась. Редко. Корото. Но улыбалась.
Когда это было? Алёне пять. Или шесть. Мать пришла с работы, принесла пакет. В пакете — два мандарина. В январе, в Белгороде, мандарины — это праздник. Валентина молча положила их на стол и ушла на кухню. Алёна взяла мандарин, очистила и понесла матери. Половинку.
Валентина взяла. Посмотрела на дольку в своей ладони. И на секунду — на одну секунду — что-то мелькнуло в её глазах.
Потом она съела мандарин и сказала:
— Иди делай уроки.
Алёна запомнила эту секунду на всю жизнь. Одно мгновение, когда мать была близко. Одно — за всё детство.
Теперь она лежала в гробу, отравленная собственной матерью, и пыталась понять: тот мандарин что-нибудь значил?
Стук
Через час — или два, или пять, Алёна потеряла счёт — сверху раздался звук.
Глухой. Сильный. Земля содрогнулась.
Потом ещё.
И ещё.
— Кто-то копает, — прошептал Максим.
Алёна подняла голову. Ударилась о крышку. Не обращала внимания.
Звук повторился. Ближе.
Потом — голоса. Невнятные, далёкие, но голоса.
— Эй! — закричала Алёна. — Помогите! Мы здесь! Живые!
Она кричала до хрипоты. Стучала по крышке. Молотила кулаками. Максим стучал тоже, хотя руки у него были слабые.
Звуки наверху стихли.
Потом возобновились. Сильнее.
Кто-то действительно копал.
Наверху
Ночь
Андрей сидел в полицейском участке, когда дождь усилился.
Он рассказал всё. С самого начала. Про склад. Про деньги. Про порошок. Про Валентину. Про бокал.
Следователь — немолодой, усатый, с красными глазами — слушал и молча записывал.
— Вы понимаете, что вы говорите? — спросил он, когда Андрей закончил.
— Да.
— Вы обвиняете свою тёщу в убийстве троих человек.
— Она моя тёща.
— Это не имеет значения. Вы утверждаете, что сами подсыпали…
— Я подсыпал. В бокал жены. Но детям — нет. Я не знал про детей. Я не знал, что она… что Валентина…
Он не мог закончить.
Следователь вышел. Вернулся через полчаса — с ордером на эксгумацию.
— Ваша тёща?
— Уехала. После похорон. Сказала — к сестре в Воронеж.
— Адрес?
Андрей дал адрес. Полиция позвонила. Сестра Валентины сказала, что Валя не приезжала и не звонила.
Андрей сидел в кабинете и смотрел на свои руки. Те самые руки, которые вылили порошок в бокал.
— Нужно копать, — сказал следователь. — Сейчас. Ночью.
— Они… могут быть живы, — сказал Андрей.
— После шести часов под землёй?
— Не знаю. Но нужно… пожалуйста.
Кладбище
Кран подъехал к кладбищу в два часа ночи. Дождь лил, не переставая. Рабочие с фонарями стояли у свежей могилы и смотрели на следователя.
— Копайте, — сказал он.
Экскаватор начал медленно снимать слой за слоем. Земля была мокрой, тяжёлой, комья липли к ковшу.
Андрей стоял в стороне. Не мог подойти ближе. Ноги не шли.
Через двадцать минут ковш ударился о что-то твёрдое.
— Стоп!
Рабочие с лопатами подобрались к гробу. Осторожно, по краям, отгребали землю. Крышка показалась — тёмное дерево, заклёпки, крест.
— Открывайте, — сказал следователь.
Воздух
Алёна услышала скрежет. Металл по дереву. Потом — свет. Резкий, ослепительный, болезненный. Она зажмурилась и закрыла глаза рукой.
Воздух хлынул в гроб, и первый вдох обжигал, как вода.
— Осторожно! Не двигайтесь!
Голоса. Фонари. Чьи-то руки.
— Живая! Живая!
Кто-то взял её за плечо. Она не могла разглядеть — перед глазами всё плыло.
— Мальчики, — прошептала она. — Мои мальчики.
— Мы проверяем. Потерпите.
Тишина. Долгая, невозможная тишина.
Потом:
— Один дышит. Второй… минуту.
Снова тишина.
— Второй тоже дышит. Оба живы.
Алёна разрыдалась. Не как в кино — красиво, с одной слезой. Она ревела, как ребёнок, как животное, хрипло, страшно, размазывая грязь и слёзы по лицу.
Максима вынули первым. Он был белый, как бумага, но дышал. Артём — синюшный, без сознания, но с пульсом.
Скорая уже ждала. Две машины — одна не вместилась бы.
Андрей стоял у ограды. Алёна увидела его издали.
Он не подошёл.
Больница
Реанимация
Алёну везли на каталке по коридору. Лампы мелькали над головой — белые, холодные, бесконечные. Кто-то держал её за руку. Медсестра? Врач? Она не знала.
— Дети… где дети?
— Рядом. Не волнуйтесь.
— Рядом где?
— В реанимации. Как и вы.
— Я хочу их видеть.
— Позже.
Двери закрылись. Потолок поплыл. Она отключилась.
Очнулась в палате. Утро — или день? За окном серое небо и капли на стекле. Капельница в руке. Голова тяжёлая, будто набита ватой.
Рядом сидела незнакомая женщина в полицейской форме. Молодая, короткие волосы, блокнот на коленях.
— Доброе утро, — сказала она. — Как вы себя чувствуете?
— Дети?
— Мальчики в реанимации. Состояние стабилизировалось. Врач сказал, что прогноз осторожный, но обнадёживающий.
Алёна закрыла глаза.
— Ваша мать, — продолжила полицейская. — Валентина Сергеевна Жукова. Вы знаете, где она может находиться?
— Нет.
— Она не вернулась домой. Телефон отключён. Машина найдена на вокзале.
— Она уехала.
— Похоже, что так.
Алёна помолчала.
— Андрей?
— Ваш муж задержан. Он дал показания.
— Он… знал?
— Он рассказал, что по просьбе вашей матери добавил вещество в ваш бокал. Он утверждает, что не знал о том, что вещество было и в торте.
— В торте?
— Да. Экспертиза обнаружила токсин в остатках крема. И в бокале. Ваша мать действовала одна — в части торта. Ваш муж — в части бокала. Он сотрудничает со следствием.
Алёна не ответила. Полицейская подождала и ушла.
Максим
К Максима Алёну пустили на третий день. Он лежал в детской реанимации, маленький, в огромной кровати, с трубками и проводами. Глаза открыты.
— Мам, — сказал он, когда увидел её. — Я знал, что ты придёшь.
Она села рядом и взяла его за руку. Рука была холодная, тонкая. Как тогда, когда он был новорождённый и она впервые взяла его на руки.
— Артём?
— Он в соседней палате. Ему хуже. Но врач сказал — будет жить.
Максим кивнул. Потом:
— Бабушка это сделала?
— Да.
Он не удивился. Просто отвернулся к окну.
— Я не хочу её видеть, — сказал он. — Никогда.
Артём
Артём пришёл в себя через пять дней. Первые слова:
— А где мой подарок? Мне же LEGO подарили. Я не открыл.
Алёна засмеялась и заплакала одновременно. Артём посмотрел на неё с недоумением — как смотрят дети, когда взрослые ведут себя странно.
— Мам, ты чего?
— Ничего. LEGO дома. Откроешь, когда выпишешься.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Андрей
Алёна видела Андрея один раз. На допросе. Она пришла как свидетель.
Он сидел за столом, похудевший, небритый. Глаза ввалились. Он не смотрел на неё.
Следователь спросил, хочет ли Алёна что-то добавить.
— Да, — сказала она. — Я хочу знать одно.
Андрей поднял голову.
— Ты думал, что я просто усну. И что потом?
— Потом я бы… позаботился о мальчиках. Деньги были бы. Я бы…
— Ты бы позаботился? — её голос не дрожал. Она думала, что будет кричать. Но вышло тихо. — Ты отравил меня и думал, что будешь заботиться о моих детях?
Андрей молчал.
— Ты хоть раз в жизни заботился о ком-то, кроме себя?
Он опустил голову.
Алёна встала и вышла. Он не окликнул.
Валентина
Валентину нашли через месяц. В Сочи. Сняла квартиру у моря, жила под чужим именем. Полиция нашла её, когда она пошла в аптеку за обезболивающим — рак давал о себе знать.
Её привезли в Белгород. Она молчала на допросах. Не отрицала, не признавала. Просто молчала.
Алёна не приходила на следственные действия. Не хотела видеть мать. Не хотела слышать её голос.
Но однажды, ночью, в палате — мальчики уже переводились в обычную палату, Алёна спала на раскладушке рядом с Максимом — ей приснился сон.
Валентина сидела на кухне, пила кофе. Как всегда. И смотрела на Алёну.
— Мам, зачем? — спросила Алёна во сне.
Валентина поставила чашку.
— Я не умела любить, — сказала она. — Но я пыталась. По-своему.
Алёна проснулась. Потолок больницы. Гудение лампы. Дыхание Максима — ровное, тихое.
Она лежала и думала о мандарине. О том январе, когда она была маленькая и принесла матери половинку. О той секунде в её глазах.
Может быть, это и было всё. Вся любовь, на которую Валентина была способна. Один мандарин, одна секунда.
Выписка
Дом
Их выписали в октябре. Осень была ранняя, холодная. Двор, где месяц назад стояли гирлянды и играла музыка, зарос желтыми листьями. Стол ещё стоял — никто не убирал. Стулья, скамейки, а на земле, в траве, кусок клеёнки с пятнами от торта.
Алёна прошла мимо. Не стала смотреть.
Максим шёл за руку. Артём — с другой стороны. Оба молчали.
В доме пахло пылью и старым воздухом. Алёна открыла окна. Потом включила воду. Потом поставила чайник.
— Есть хотите?
— Да, — сказали оба.
Она сделала макароны. Просто макароны с маслом. Больше ничего не было в холодильнике.
Сели за кухонный стол. Ели молча.
Артём первый нарушил тишину:
— Мам, а бабушка в тюрьме?
— Я не знаю. Наверное.
— Она нас отравила?
— Да.
— Зачем?
— Я не знаю, Артём.
Он подумал.
— Она была добрая. Иногда. Она мне носки вязала. Зелёные. Я их ненавидел, но она вязала.
Алёна не ответила.
Максим вдруг встал, подошёл к окну. Постоял. Потом:
— Мам, я больше не хочу праздновать день рождения.
— Как хочешь.
— Вообще. Никогда.
Она подошла и обняла его. Он не отстранился.
Ночью
Алёна лежала в своей кровати. Впервые за месяц — дома, в нормальной постели, а не на больничной раскладушке. В комнате пахло стиральным порошоком и лавандой — она постирала постельное перед выпиской, потому что не могла спать на том, что было до.
На тумбочке — телефон. Новый. Старый, треснувший, остался в вещдоках.
Она не стала включать его. Лежала и смотрела в потолок.
За стеной — в комнате мальчиков — тишина. Но не обычная, не спящая. Та тишина, когда двое не спят и оба знают, что другой тоже не спит.
Она встала. Пошла к ним.
Дверь приоткрыта. Артём лежал на кровати, Максим — на диване. Оба в темноте, с открытыми глазами.
— Не спите?
— Нет, — сказал Артём.
— Мне страшно, — сказал Максим.
Алёна принесла одеяло из своей комнаты и легла на пол между ними. Так, чтобы дотянуться до каждого.
— Спите, — сказала она. — Я здесь.
Через полчаса оба уснули. Она лежала на полу, на твёрдом, и смотрела в темноту. Но эта темнота была другая. Домашняя. С окном, в которое бил фонарь с улицы. С тиканьем часов в коридоре. С запахом лаванды.
Она закрыла глаза и впервые за месяц не боялась.
Утро
Утром Алёна встала раньше всех. Сделала кофе. Села за кухонный стол.
Тумбочка, где раньше стояла чашка Валентины, пустовала. Алёна поставила туда свою. Потом убрала. Потом вернула.
Мальчики вышли на кухню сонные, в одинаковых пижамах — синих, с медведями. Артём почесал голову. Максим зевнул.
— Что будете на завтрак?
— Яичницу, — сказал Артём.
— Бутерброды, — сказал Максим.
— Яичницу и бутерброды?
— Да.
Она сделала. Они ели. За окном светало.
— Мам, — сказал Максим. — А что с деньгами? Бабушкины?
— Не сейчас.
— Но…
— Потом, Максим. Не сейчас.
Он кивнул. Артём дожевал бутерброд и вытер руки о пижаму.
— Мам, а можно я LEGO всё-таки открою?
— Можно.
Он убежал в комнату. Через минуту оттуда послышался шорох упаковки и тихое:
— Ух ты.
Максим сидел за столом и смотрел в окно. Листья падали — медленно, по одному, как будто не торопились.
— Мам, — сказал он, не оборачиваясь.
— Что?
— Ты больше не будешь одна.
Она не ответила. Просто положила руку ему на плечо и оставила.
Один день
Прошёл день. Один, обычный день. Алёна стирала, готовила, вытирала, мыла. Мальчики играли, смотрели мультики, ссорились из-за пульта, мирились. Обычный день, который она раньше не замечала.
Вечером она стояла на крыльце и курила. Бросила пять лет назад — но в кармане куртки нашлась пачка, и она закурила, не думая.
Дым поднимался в серое небо. Двор был пуст. Гирлянды сорваны, стол убран, земля на том месте, где упали дети, — примята и голая. Ни травы, ни цветов.
Соседка вышла на своё крыльцо. Постояла. Хотела подойти, но Алёна покачала головой. Соседка ушла.
Алёна затушила сигарету о перила и выбросила в банку из-под огурцов, которая стояла у ступенек. Она всегда там стояла. С детства.
Декабрь
В декабре пришли первые заморозки. Мальчики вернулись в школу — нехотя, но пошли. Алёна водила их утром и встречала после. Каждый день.
Андрей сидел в следственном изоляторе. Адвокат говорил — может получить лет восемь, если сотрудничество засчитают. Алёна не ходила на заседания. Не хотела.
Валентина лежала в больнице при следственном изоляторе. Рак прогрессировал. Врачи говорили — месяца три. Может, меньше.
Алёна узнала из новостей. По телевизору. Короткая заметка — «в Белгороде завершили расследование дела об отравлении». Фотография дома, где они жили. Перекошенный забор, гирлянды на деревьях — кто-то так и не снял.
Она выключила телевизор.
Накануне
Канун Нового года. Алёна нарядила ёлку — маленькую, искусственную, которую доставали каждый год. Артём повесил шар, который разбился в прошлом году и был склеен скотчем. Максим повесил конфету на нитке — так было всегда, сколько он себя помнил.
— Мам, а мы будем праздновать?
— Как хотите.
— Давай просто посидим, — сказал Артём. — Без гостей. Без торта.
— Без торта, — повторил Максим.
Они сидели втроём на диване. Ёлка мигала. По телевизору шёл старый фильм — они не смотрели, просто фоном. За окном — тихий снег.
— Мам, — сказал Артём, — ты когда-нибудь простишь бабушку?
— Не знаю.
— А папу?
— Не знаю.
Он откинулся на спинку и больше не спрашивал.
Максим прижался к матери. Артём — с другой стороны. Тихо, без слов.
Часы пробили полночь.
— С Новым годом, — сказала Алёна.
— С Новым, — сказали мальчики.
Она крепко обняла обоих. Так крепко, что Артём тихо сказал:
— Мам, мне руку жмёшь.
Она ослабила хватку. Но не отпустила.
Февраль
Валентина умерла в феврале. Ночью. В больнице. Одна. Алёне позвонил следователь.
— Ваша мать скончалась час назад. Примите…
Алёна положила трубку. Села на кровать. Долго сидела.
Потом встала, пошла на кухню, налила воды. Выпила. Постояла у окна.
Потом пришла к мальчикам. Они спали — каждый в своей кровати, лицом к стене. Артём дергал ногой во сне, как всегда с детства.
— Бабушка умерла, — сказала она.
Максим открыл глаза. Артём не шевельнулся — может, не услышал, может, сделал вид.
— Мы похороним её, — сказала Алёна.
— Я не пойду, — сказал Максим.
— Как хочешь.
Она похоронила мать одна. На том же кладбище. Не на том же месте — конечно, нет — но рядом. Могилы были видны из окна морга, где лежала Валентина. Алёна не стала заказывать гроб. Урна. Маленькая, металлическая. Гроб был для близких, а близких не осталось.
На кладбище были только она и могильщик.
— Копать? — спросил он.
— Да. Неглубоко.
— Это урна.
— Я знаю. Но всё равно.
Он копал. Она стояла. Дождя не было — в феврале сухо и ветрено. Ветер дул в лицо, и она не отворачивалась.
Когда всё было закончено, Алёна постояла минуту. Потом положила на землю мандарин. Один. Очищенный, разделённый на дольки.
Постояла ещё секунду.
