Пальцы у неё дрожали, и на экране оставались мокрые разводы. Она вытерла руку о мокрую же юбку, но толку было мало. Телефон в руках казался чужим, скользким, как кусок мыла.
Невестка стояла напротив, скрестив руки на груди. Ждала реакции. На губах у неё всё ещё блуждала та самая ухмылочка — мол, сейчас бабка посмотрит, как она смешно барахталась, и наконец поймёт, что никто ей не обязан сочувствовать.
— Ты разблокируй, — сказала невестка. — А то смотришь в чёрный экран, как в зеркало.
Кто-то из внуков хохотнул, но осёкся. Наступила тишина, только ветер гудел в кронах сосен, да где-то далеко, на другом берегу, кричали утки.
Бабушка провела пальцем по экрану. Пароль она знала — в прошлый раз, когда невестка попросила её посидеть с младшим, она подсмотрела, как та разблокирует телефон. Чисто случайно. Но запомнила.
Смешно. Такой простой пароль.
Телефон пискнул, экран загорелся. Бабушка открыла галерею. Последнее видео висело первым. Миниатюра — она сама, с перекошенным от страха лицом, падает в воду. Она нажала на воспроизведение.
С экрана понеслись звуки. Громкие, резкие.
— Бабушка, помнишь, ты говорила, что не умеешь плавать?
Этот голос, весёлый, с издёвкой. Внук. Её любимый, между прочим. Тот, которому она в детстве носки штопала и пирожки с капустой пекла, потому что он не любил с яблоками. Тот, которому давала деньги на компьютер, когда родители отказались.
На видео она стоит на краю причала, теребит платок, что-то лепечет.
— Хватит драматизировать! — это уже снова он.
Толчок. Падение. Всплеск. Камера трясётся, потому что невестка смеётся. Слышно, как она шепчет: «Ой, не могу, какая картина». Потом голос второго внука: «Снимай, снимай, это на ютуб можно выкладывать».
Бабушка смотрела. На экране её собственные руки отчаянно хватались за доски, а вокруг стояли её родные — и ржали. Она слышала, как она сама кричала. Голос на записи был тонкий, срывающийся. Совсем не похож на её обычный.
И самое страшное — на видео она выглядела действительно смешно. Смешно и жалко. Как мокрая курица, которая не может выбраться из воды. Невестка ещё и зум сделала, приблизила её лицо в тот момент, когда она ушла под воду второй раз. Глаза выпучены, рот открыт, волосы облепили лицо.
Она нажала на паузу.
Подняла голову.
— Ты выложила это куда-нибудь? — спросила она тихо.
Невестка переглянулась с сыном.
— Да ты что, мам, — начал сын, — она же не совсем…
— Куда? — повторила бабушка, не глядя на сына. — В интернет? В эти ваши соцсети?
Невестка качнулась с пятки на носок. Ей явно стало не по себе, но виду она старалась не подавать.
— Никуда я не выкладывала. Ещё раньше хотела, но ты же знаешь, у нас интернет на даче так себе.
— Но хотела.
— Ну… это же прикол. Ты сама на себя посмотри. Люди вообще на такие видео подписываются, там шутки всякие, пранки.
— Пранки, — повторила бабушка.
Слово прозвучало у неё в устах как приговор.
Она не повысила голос. Не швырнула телефон в воду, хотя, честно говоря, ей этого хотелось. До чёртиков хотелось размахнуться и зашвырнуть этот блестящий прямоугольник в озеро, пусть невестка сама ныряет за своим «эпичным контентом».
Но она сдержалась.
Медленно, очень медленно она положила телефон на край причала — рядом с сумкой, которую так и не открыла до конца.
— Мам, ну не начинай, — снова подал голос сын. Он уже не улыбался, но в голосе звучало не раскаяние, а досада. Как будто она опять всё испортила. Как будто это она устроила скандал.
— Я не начинаю, — сказала она. — Я заканчиваю.
Она поднялась на ноги. Колени дрожали. С юбки текло, в туфлях хлюпала вода. Платок сполз набок, но она не поправляла его. Просто стояла и смотрела на них.
Их было четверо.
Сын — взрослый мужик сорока пяти лет, с залысинами и пивным животом. Тот, кого она растила одна после смерти мужа. Тот, кому она отдала свою однокомнатную квартиру, когда он женился, а сама переехала в старый деревенский дом. Тот, кто всегда находил отговорки, чтобы не приехать к ней на праздники.
Невестка — женщина с ухоженными ногтями и недовольным лицом. Которая никогда не любила её, но всегда принимала подарки и деньги «на детей».
Старший внук — девятнадцатилетний парень, который учился в городе на юриста и считал себя самым умным в семье. Тот, кто толкнул её в воду.
Младший внук — ему было пятнадцать, он всё повторял за старшим и снимал на камеру то, что тот делал.
Она смотрела на них и не чувствовала ничего.
Вот это было странно. Ещё пять минут назад, когда она барахталась в холодной воде, внутри был ужас. Ледяной, липкий, животный. А теперь — пусто.
Как будто что-то внутри щёлкнуло и выключилось.
— Вы знаете, — сказала она, — когда я была маленькой, меня тоже однажды толкнули в воду. На речке. Деревенские мальчишки. Я тогда чуть не утонула.
Они молчали.
— Меня спас прохожий. Мужчина какой-то. А потом я месяц не могла спать, боялась воды. С тех пор и не плаваю.
Она поправила платок — не от кокетства, а просто машинально, как делала всю жизнь.
— Я вам это рассказывала. Не раз.
— Бабушка, мы же не знали, что всё так серьёзно, — буркнул старший внук.
— Знал, — сказала она. — Я тебе рассказывала, когда тебе было десять. Ты тогда плакал и говорил, что никогда не дашь меня в обиду.
Внук опустил глаза.
— А сегодня ты меня толкнул. Ради смеха.
— Да ладно, баб, ну ты же выбралась. Чего теперь.
— Выбралась, — согласилась она. — А если бы нет?
— Ну мы же рядом стояли, мы бы тебя вытащили.
— Вы стояли и смеялись.
— Это была шутка такая! — выкрикнул он с неожиданной злостью. — Ты совсем юмора не понимаешь!
Бабушка отвернулась.
Ей не хотелось больше разговаривать. Не хотелось ничего объяснять. Она поняла, что сколько бы она ни говорила, они не услышат. Для них она останется старой ворчуньей, которая портит всё веселье.
Она наклонилась и расстегнула сумку.
Внутри лежали вещи, которые она собирала утром. Сухая кофта, в которую она так и не переоделась. Термос с чаем. Бутерброды в пакете, приготовленные для всей семьи. Кошелёк с пенсией. Связка ключей.
Брелок «ДОМ».
Она взяла ключи.
Потом потянулась к телефону невестки, который всё ещё лежал на причале.
— Ты что делаешь? — дёрнулась невестка.
Бабушка не ответила. Она открыла галерею, выделила видео. И нажала «Удалить».
Невестка ахнула.
— Ты что наделала?!
— Удалила.
— Какого чёрта?! Это был прикол, между прочим! Я хотела потом смонтировать!
— Значит, смонтируешь в следующий раз. Если ещё кого-нибудь утопишь.
Она вернула телефон невестке. Та выхватила его, принялась судорожно листать, что-то искать в «недавно удалённых», бормотать.
— Мама, это уже слишком! — встрял сын. — Это её личное имущество!
Бабушка подняла на него взгляд.
— А моя жизнь? — спросила она. — Это чьё имущество?
Он замолчал.
Она взяла сумку и пошла по причалу к берегу.
Шла она медленно. Вода хлюпала в туфлях, с юбки капало, оставляя за ней мокрую дорожку. Одежда облепила тело, и она чувствовала, как холод пробирается до костей. Но не останавливалась.
Сзади раздался голос старшего внука:
— Бабушка, ну прости! Ну правда, я не хотел!
Она не обернулась.
Потом закричала невестка:
— Она теперь обидится и будет всем рассказывать, что мы её топили! Я знаю этих старух! Позвони своей сестре!
— Да не звони ты никому! — обрезал сын.
Их голоса становились тише. Бабушка поднималась по тропинке к дороге.
Она вышла на шоссе и остановилась.
До деревни, где она жила, было километра два. Можно было дойти пешком. Но в мокрой одежде и с тяжёлой сумкой это будет долго.
Она посмотрела на небо. Оно было чистым, но солнце уже клонилось к закату. На дороге пахло пылью и хвоей.
Достала старенький кнопочный телефон, который лежал в целлофановом пакете на дне сумки. Хорошо, что упаковала от воды. Руки всё ещё дрожали, но она справилась.
Набрала номер.
Длинные гудки. Один. Второй. Третий.
— Алло? — женский голос, чуть запыхавшийся.
— Зина, — сказала бабушка. — Ты дома?
— Дома, а ты чего? Что с голосом?
— Я сейчас приеду. Только ты не ругайся.
— Да что случилось-то? Ты где? На озере?
— Да. На озере.
Пауза.
— Ты в порядке?
— Нет.
Ещё одна пауза.
— Жди меня. Я выезжаю. Ты на шоссе?
— Да. У поворота на деревню.
— Стой там. И никуда не ходи.
— Я подожду.
Она нажала «отбой» и сунула телефон обратно в сумку.
Зина — это была её двоюродная сестра. Единственный человек, с которым она общалась по-настоящему. Жили они в разных деревнях, но рядом, и Зина всегда была на её стороне. Даже когда она отдала квартиру сыну, Зина тогда три дня с ней не разговаривала.
— Ты дура, — сказала Зина, когда всё-таки позвонила. — Ты осталась без жилья, а он теперь тебя не навещает.
— Он навещает, — оправдывалась она тогда.
— Он приезжает только когда ему что-то нужно. Помяни моё слово.
Зина оказалась права.
Бабушка села на траву у дороги. Не потому, что хотела — просто ноги не держали. Юбка намокла и липла к коленям. В туфлях хлюпало. Ей было холодно, очень холодно, хотя на улице стоял июль.
Она обхватила себя руками и уставилась на дорогу.
Мысли в голове ворочались медленно, как старая мельница.
Как она оказалась здесь? Как дошла до того, что собственный внук решил, что её можно толкать в воду ради смеха?
Она вспомнила, как вчера вечером пекла пирог. С яблоками. Потому что сын сказал: «Мам, испеки свой фирменный, мы соскучились». Она тогда стояла на кухне до полуночи, раскатывала тесто, резала яблоки. Пританцовывала от удовольствия. Она не видела семью с мая, и эта встреча была для неё праздником.
Утром она встала в шесть. Приняла душ, тщательно уложила волосы, повязала платок — не по-старушечьи, а аккуратно, красиво. Надела новую блузку, которую купила на рынке месяц назад, но всё не решалась носить. Взяла с собой термос и бутерброды.
Она шла к ним с лёгкостью, как давно уже не ходила. Словно к родным, к своим, к тем, кого любит больше жизни.
А они…
Она сжала кулаки. Под ногти забился песок, и она смотрела, как он осыпается на траву.
Через десять минут на дороге показалась белая «Нива». Она поднялась, отряхнула подол.
Машина остановилась напротив. Из-за руля выскочила женщина — невысокая, коренастая, в ситцевом халате и галошах на босу ногу.
— Господи, ты на кого похожа! — Зина всплеснула руками. — Ты что, купалась?!
— Искупали, — ответила бабушка.
— В смысле?
— В прямом. Толкнули.
Зина замерла на секунду, прищурилась, потом решительно подошла и схватила бабушку за плечи.
— Кто?
— Внук.
— Какой?!
— Старший.
— Артём?!
Бабушка кивнула.
Зина побагровела. Она вообще была женщиной горячей, быстрой на решения. Если бы ей сейчас дали в руки скалку, она бы уже бежала в сторону озера.
— А остальные? — спросила она тихо, но в этом тихом голосе было столько ярости, что бабушка поёжилась.
— Стояли. Смеялись. Снимали на видео.
— Витька… — Зина произнесла имя её сына, и в этом слове было больше презрения, чем в любом ругательстве. — Твой сын стоял и смотрел?
— Он сказал, что я преувеличиваю.
Зина не выдержала. Развернулась и ударила кулаком по капоту «Нивы». От удара машина глухо звякнула.
— Ах вы сволочи, — проговорила она. — Ах вы сволочи…
— Зин, — бабушка тронула её за локоть. — Поехали домой. Мне холодно.
Зина глянула на неё, сглотнула.
— Да-да, конечно. Садись.
Она помогла ей забраться в машину, включила печку на полную. В салоне пахло бензином и сушёной мятой, которую Зина возила на продажу. На заднем сиденье лежали мешки с картошкой.
— Ты к себе или ко мне?
— К тебе, — ответила бабушка. — Можно?
— Конечно, можно. И не спрашивай.
Машина тронулась. За окном поплыли сосны, поля, деревянные домики с покосившимися заборами.
Они ехали молча. Только печка гудела, да покрышки шуршали по разбитому асфальту.
В какой-то момент Зина не выдержала:
— Что ты теперь делать будешь?
— Не знаю.
— А если они приедут извиняться?
Бабушка усмехнулась.
— Не приедут.
— Почему?
— Потому что, по их мнению, я всё испортила. Они сейчас сидят и обсуждают, какая я истеричка. А то, что я могла утонуть, — это мелочи.
Зина снова грязно выругалась.
— Прости, — сказала она.
— За что?
— За них.
— Они не твои. Они мои.
— Вот и плохо, что твои. Ты столько для них сделала, а они…
— Зин, хватит.
— Ладно.
Снова тишина.
Вдали показалась деревня, где жила Зина. Покосившаяся церквушка на холме, старые избы, огороды с пугалами. Зина жила на краю, в доме, который ей достался от матери. Дом был крепкий, но старый, с печкой и скрипучими половицами.
Машина свернула во двор. Залаял пёс — лохматый дворняга по кличке Дымок. Увидел Зину, завилял хвостом.
— Приехали, — сказала Зина. — Пошли в дом.
Бабушка вышла из машины, и её снова заколотила дрожь. То ли от холода, то ли от нервов, то ли от всего сразу.
В доме было тепло и пахло щами. Зина засуетилась, достала из печки чугунок, прикрытый полотенцем.
— Раздевайся. Сейчас дам сухое.
Она принесла халат, большое махровое полотенце, шерстяные носки.
— У тебя ноги ледяные. Иди в баню? Нет, в баню не надо. Садись к печке.
Бабушка послушно села на табуретку у печки. Её бил озноб. Зубы стучали. Она смотрела на огонь, на угли, которые мерцали в глубине, и постепенно оттаивала.
Зина налила ей щей, поставила на стол хлеб, солёные огурцы, сало.
— Ешь.
— Не хочется.
— Ешь давай. Не хватало ещё, чтобы ты заболела.
Бабушка взяла ложку. Щи были горячие, наваристые. Она съела несколько ложек, отломила хлеба, но аппетита не было.
— Что ты будешь делать? — снова спросила Зина. — Я серьёзно.
— Я серьёзно не знаю.
— Не вздумай простить. Как раньше.
— Раньше было проще.
— Что? Проще? Ты себя слышишь?
— Я не об этом. Раньше я думала, что они просто не понимают. Что если я буду терпеливой, если я буду прощать, то они изменятся.
— И что?
— Не изменились.
Зина села напротив, подперла щёку рукой.
— Вот скажи мне, Люба, — сказала она тихо. — Почему ты до сих пор в этом доме живёшь? Ты же пенсию получаешь. Могла бы снимать квартиру в городе.
— Не хочу в город.
— А в деревне одной тоже нелегко.
— Я привыкла.
— Привыкла она… Ладно. Поживёшь у меня сколько надо. Места хватит.
— Спасибо, Зин.
— Да не за что. Свои люди.
Бабушка поставила тарелку на стол и обхватила ладонями кружку с чаем. Травяной, с мелиссой. Зина всегда так делала.
— Знаешь, что самое обидное? — сказала она наконец.
— Что?
— Не то, что они смеялись. Не то, что не помогли. А то, что они не поверили.
— Что не поверили?
— В то, что мне было страшно. Для них это была игра. Притворство. Они искренне считают, что я «драматизировала».
— Люба, они просто придурки.
— Нет, Зин. Они умные. Просто им всё равно. Им неинтересно, что я чувствую. Им важно повеселиться, поснимать, посмеяться. А то, что я там внизу захлёбывалась, — это уже не их дело.
Зина сжала губы.
— Они как дети, — продолжала бабушка. — Только дети вырастают. А эти…
Она не закончила.
За окном стемнело. На деревню опустился вечер, с болот потянуло прохладой. Дымок залаял на кого-то, но быстро успокоился.
Зина подбросила дров в печку.
— Слушай, а может, позвонить твоей дочери? — спросила она осторожно.
Бабушка вздрогнула.
— Нет.
— Люба…
— Я сказала нет.
— Она всё-таки твоя дочь.
— Она отреклась от меня. Забыла?
— Ничего она не отреклась. Просто вы поругались.
— Мы не разговаривали два года.
— Но ты звонила ей на день рождения.
— И она не взяла трубку.
Зина вздохнула.
— Ну и ладно. Не хочешь — не надо.
Бабушка поставила кружку на стол.
— Мне бы полежать, — сказала она тихо.
— Иди в комнату, я тебе уже постелила.
— Спасибо.
Она встала, но вместо комнаты подошла к окну. За стеклом было темно, только вдалеке горел фонарь у соседского дома. Вокруг — тишина, какая бывает только в глухой деревне.
— Знаешь, Зин, — сказала она, не оборачиваясь, — я сегодня поняла одну вещь.
— Какую?
— Что я для них — не человек. Я — функция. Бабушка, которая должна приезжать, привозить подарки, готовить, сидеть с детьми, давать деньги и не отсвечивать. А когда функция перестаёт быть удобной, её можно толкать в воду.
— Люба…
— Я не закончила. Сегодня, когда я лежала на причале, мокрая, как мышь, и смотрела на них, я вдруг подумала: а что, если бы я не выбралась? Ну, не было бы этого причала, или сердце бы не выдержало. Что бы они делали?
Зина не ответила.
— Они бы плакали. Может, даже искренне. Но не потому, что потеряли меня. А потому, что им было бы неудобно. Потому что пришлось бы объяснять соседям, почему бабушка утонула, а они стояли рядом и смеялись.
Она повернулась.
— Вот это мне и обидно.
Голос её дрогнул, но она сдержалась.
Зина подошла и обняла её. Молча. Без лишних слов.
— Ложись, — сказала она через минуту. — Утро вечера мудренее.
Бабушка кивнула.
Она легла в постель, но долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок, прислушивалась к звукам дома. Где-то тикали часы, в сенях возился кот, на улице стрекотали кузнечики.
Под утро она наконец провалилась в сон — тяжёлый, беспокойный, полный образов.
Ей снилось озеро. Тёмное, холодное, бездонное. Она снова падала в воду, снова не могла вдохнуть, снова слышала смех.
Только на этот раз на берегу никого не было.
Совсем никого.
Только она и вода.
Она проснулась в поту. За окном светало. В доме пахло печкой и свежим хлебом — Зина уже была на кухне.
Бабушка села на кровати, обхватила колени руками.
Потом она наклонилась к сумке, которая стояла рядом. Та была всё ещё мокрая, ткань съёжилась. Она вытащила связку ключей.
Брелок «ДОМ» был на месте. Маленький, деревянный, потрескавшийся от старости.
Она сжала его в ладони.
Потом медленно поднялась и пошла на кухню.
Зина возилась у плиты, жарила блины.
— Доброе утро, — бросила она через плечо. — Садись. Я тебе сметану достала.
Бабушка села.
— Зин.
— Что?
— Мне нужно в город.
Зина повернулась.
— Зачем?
— К нотариусу.
Зина замерла.
— Люба…
— Я хочу переписать дом.
— Какой дом?
— Свой. Тот, что в деревне, в котором я живу.
— На кого?
Бабушка посмотрела ей в глаза.
— На себя.
Зина нахмурилась.
— Он и так на тебя.
— Нет. Я его записала на Витю. Три года назад. Он сказал, что так будет проще по налогам.
Зина опустила блин на тарелку и вытерла руки о фартук.
— Что?!
— Ты не ослышалась. Дом, в котором я живу, уже принадлежит моему сыну. Я там просто живу.
— Ты с ума сошла?!
— Похоже на то.
— Люба, это же единственное, что у тебя было!
— У меня была и квартира. И её я тоже отдала.
Зина села на табуретку. Лицо у неё стало серым.
— Так. Стоп. А как же… — она замялась. — А если он тебя выгонит?
— Не выгонит. Пока. Ему же лучше, чтобы я там жила — дом в порядке.
— А если продаст?
— Не продаст. Деревенские дома плохо продаются.
— А если захочет?
Бабушка пожала плечами.
— Тогда я перееду к тебе.
Зина всплеснула руками.
— Да что ж ты творишь-то, а? Зачем ты всё им отдаёшь? Они же тебя ни в грош не ставят!
— Теперь поняла.
— Поняла она… И что ты хочешь? Отсудить? Вернуть? Поздно уже.
— Я не хочу отсуживать. Я хочу составить завещание.
Зина замерла.
— Завещание?
— Да. На всё, что у меня осталось. На участок, на сбережения. На дом, если удастся его вернуть.
— И на кого?
— На того, кто действительно помог.
Зина смотрела на неё, не мигая.
— Ты хочешь сказать…
— Я хочу сказать, что если завтра со мной что-то случится, эти люди не получат ничего. Ни рубля. Ни ложки. Ни тряпки.
Зина выдохнула.
— Люба, ты серьёзно?
— Абсолютно.
— И кому ты хочешь оставить?
Бабушка посмотрела на неё долго и спокойно.
— Тебе.
На кухне повисла тишина. Только блины шипели на сковороде.
— Ты не подумай, это не спонтанно, — продолжила бабушка. — Я давно об этом думала. Сегодня ночью окончательно решила.
Зина кашлянула.
— Слушай, это как-то…
— По-человечески, — перебила её бабушка. — Это по-человечески.
Зина встала, подошла к плите, перевернула блин. Потом другой.
— Ты сначала успокойся. Остынь. Может, передумаешь через неделю.
— Не передумаю.
— А как же… — Зина запнулась. — А как же твои внуки? Может, они ещё изменятся?
Бабушка усмехнулась.
— Может, и изменятся. Но не потому, что я буду их прощать. А потому, что жизнь их чему-нибудь научит. Если научит.
— Люба, но это же… Ты понимаешь, что, если они узнают, они тебя живьём съедят?
— Они не узнают. До поры до времени.
Зина выложила блины на тарелку, поставила на стол сметану, мёд.
— Ешь.
Бабушка взяла блин.
— Ты меня поддержишь? — спросила она.
Зина помолчала.
— Куда я денусь, — буркнула она. — Но учти, я не из-за наследства.
— Я знаю.
Они ели молча. Блины были тонкие, с хрустящими краями, как в детстве. Сметана — густая, деревенская, с жёлтой плёнкой. Мёд тягучий, пахнущий разнотравьем.
Когда тарелка опустела, бабушка отодвинулась от стола.
— Спасибо.
— За что?
— За ночлег. За поддержку. За то, что не бросила.
— Я тебя никогда не бросала, — сказала Зина. — Это ты всегда бежала к своим.
— Больше не побегу.
Зина кивнула.
— Доедай и собирайся. Поедем в город.
Бабушка поднялась.
— У меня к тебе просьба.
— Какая?
— Дашь мне денег в долг? До пенсии. Мне нужно купить кое-что.
— Что?
— Телефон.
— У тебя же есть.
— Тот, что с кнопками? Есть. Но мне нужен другой.
Зина подняла брови.
— Зачем?
Бабушка посмотрела в окно, за которым уже разливался утренний свет.
— Хочу иметь возможность записывать всё, что со мной происходит.
Зина медленно кивнула.
— Понимаю.
И положила перед ней купюру.
— Хватит?
— Впритык. Но я отдам.
— Отдашь. Потом разберёмся.
Бабушка взяла деньги, положила их в кошелёк, который всё ещё был влажным.
Она уже подходила к двери, когда во дворе залаял Дымок.
Лай был яростный, надрывный. Такой, каким встречают чужих.
Зина нахмурилась.
— Кого-то несёт.
Бабушка замерла.
Через секунду в дверь постучали.
Не позвонили, не крикнули — постучали. Робко, но настойчиво.
Зина переглянулась с бабушкой.
— Открывать?
— Открывай.
Зина пошла к двери, ворча что-то себе под нос.
Бабушка осталась стоять у стола, сжимая в ладони связку ключей.
Дверь открылась.
На пороге стоял её сын. Растрёпанный, помятый, с красными от недосыпа глазами. За его спиной переминался с ноги на ногу старший внук.
— Мам, — выдохнул
