На террасе
Я не сразу поняла, что происходит.
Эмма всё ещё висела у меня на шее, пахла детским шампунем и чем-то сладким — кажется, она стащила кусочек торта. Я машинально поправила её платье, кружевной воротничок сбился.
А Маркус молчал.
И это было хуже, чем если бы он начал кричать.
Хлоя рядом с ним перестала улыбаться. Она смотрела на Эмму так, будто та была чем-то неприличным. Ну, знаете, как смотрят на пятно на белой скатерти.
— Эвелин, — наконец выдавил Маркус. — Это… чей ребёнок?
Эмма повернула голову. Посмотрела на него. И я почувствовала, как её пальчики вцепились мне в плечо.
— Мам, а кто это? — спросила она шёпотом. — Он страшный.
Я погладила её по спине.
— Это просто дядя, солнышко. Не бойся.
Маркус дёрнулся, будто его ударили.
— Дядя? — переспросил он. — Эвелин, ты… ты была беременна? Когда мы разводились?
Я выдохнула. Медленно. Чтобы не сорваться.
— Нет, Маркус. Я не была беременна.
— Но ей… сколько? Четыре? Пять?
— Четыре. Ей четыре года.
Он посчитал в уме. Я видела, как его глаза забегали. Пять лет развода. Четыре года ребёнку. Значит, я забеременела через год после того, как ушла. Или раньше? Нет, через год.
— Значит, ты быстро нашла кого-то, — сказал он. Голос стал жёстким. — Я всегда знал, что ты…
— Что я — кто? — перебила я. — Что я сделаю то же, что и ты? Нет, Маркус. Я просто жила дальше.
Хлоя фыркнула.
— Ну да, конечно. Такая гордая. А сама, небось, локти кусала, когда увидела нас вместе.
Я не ответила. Просто не стала.
В этот момент за спиной раздались тяжёлые шаги. Я обернулась.
Григорий.
Он шёл через толпу гостей, и люди как-то сами расступались. Не потому, что он был огромным — хотя он был высоким, широкоплечим, с руками, которые привыкли к работе, а не к клавиатуре. Просто от него исходило спокойствие. Такое, знаете, когда человек точно знает, кто он и зачем.
Он подошёл, взял Эмму на руки. Она тут же обхватила его шею.
— Папа! Я тебя искала! — затараторила она. — Там тётя в платье как у русалки, а ещё дядя страшный.
Григорий посмотрел на Маркуса. Без злости. Без вызова. Просто посмотрел.
— Здравствуйте, — сказал он. — Григорий.
Маркус не ответил. Он смотрел на Григория, потом на Эмму, потом на меня. И я видела, как до него доходит.
Не то, что я нашла кого-то. А то, что я нашла кого-то лучше.
Хлоя попыталась взять ситуацию в свои руки.
— Надо же, Эвелин. Симпатичный. Наверное, с деньгами? Или ты теперь альтруистка?
Григорий даже не посмотрел в её сторону. Он наклонился ко мне.
— Пойдём? Тут душно.
Я кивнула.
Мы пошли к выходу на террасу. Я слышала, как Маркус что-то сказал вслед. Что-то про то, что я ещё пожалею. Но я не обернулась.
История Григория
На террасе было прохладно. Пахло скошенной травой и рекой. Где-то играла музыка, но здесь, на краю площадки, было тихо.
Я села на каменную скамейку. Руки трясло. Я спрятала их в складках платья.
Григорий посадил Эмму рядом, снял пиджак и накинул мне на плечи. Потом достал из кармана маленькую машинку — Эмма её потеряла где-то в зале. Она сразу схватила игрушку и уползла на соседнюю скамейку, что-то бормоча себе под нос.
Григорий сел рядом. Не близко. Просто рядом.
— Ты как? — спросил он.
— Нормально.
— Ага. Вижу.
Я усмехнулась. Он всегда так. Не лезет с расспросами. Просто ждёт.
Мы посидели молча. Я смотрела на тёмную воду. Где-то вдалеке квакали лягушки. Эмма ворчала, что машинка не едет.
— Знаешь, — вдруг сказал Григорий. — Я тебе рассказывал про медведя?
Я повернулась к нему.
— Про какого медведя?
— Про того, который меня чуть не сожрал. Ну, когда я в тайге работал.
— Ты что-то говорил. Но я не помню деталей.
Он откинулся на спинку скамейки. Посмотрел на небо. На нём не было ни звёзд, ни луны — просто серое одеяло, как в августе.
— Это реальная история из жизни, — сказал он. — Я тогда молодой был. Двадцать три. Работал в леспромхозе, в глухой тайге. Мы с бригадой заготавливали лес. Жили в вагончике, в сорока километрах от ближайшей деревни. Ни связи, ни дорог. Только река и медведи.
Я слушала. Эмма тоже притихла, хотя она эту историю слышала раз пять.
— И вот идём мы как-то с напарником по просеке. Я впереди, он сзади. Вдруг слышу — треск. Как будто дерево ломается. Я оборачиваюсь, а метрах в десяти стоит медведь. Большой. Гризли, наверное. Или бурый. Не знаю. Но огромный. Стоит на задних лапах и смотрит на нас.
— И что ты сделал? — спросила я, хотя знала, что он расскажет.
— Ничего. Замер. Напарник мой, Славка, упал на землю и притворился мёртвым. А я стоял. Не мог пошевелиться. Ноги как ватные. Медведь шагнул ко мне. Я думал, всё. Конец.
Он замолчал. Я видела, как он сжал кулаки. Не от страха. Просто вспоминал.
— И тут из кустов выскочил мой пёс. Байкал. Я его с собой взял, он у меня с щенка жил. Лайка. Небольшая, но злая. Он бросился на медведя. Прямо в морду. Медведь отвлёкся. Зарычал. А Байкал кружит вокруг, лает, хватает за шкуру. Я очнулся, схватил ружьё — оно у меня за спиной было. Выстрелил в воздух. Медведь посмотрел на меня, потом на пса. И ушёл. Медленно так, будто делал одолжение.
— А пёс? — спросила Эмма. Она уже сидела у Григория на коленях, забыв про машинку.
— Пёс был ранен. Медведь его зацепил. Но живой. Я его на руках нёс восемь километров до вагончика. У него бок был разодран. Я думал, не выживет. Но выжил. Потом ещё пять лет со мной ходил по лесу. Вот что такое преданность животных. Не то, что люди. Собака не предаст. Даже если ты её бросишь, она всё равно будет ждать.
Он погладил Эмму по голове.
— Вот такое выживание в лесу. Не про то, как костёр развести и шишки собирать. А про то, что ты никто. Просто часть еды. И если тебе повезло — кто-то тебя вытащит. Эта встреча с медведем меня научила одному: не важно, какой ты сильный. Важно, кто рядом.
Я молчала. Внутри всё сжалось. Не от его истории. От того, как он её рассказал. Без пафоса. Просто факты. И про пса. Я знала, что Байкал умер два года назад. Григорий его похоронил на участке, под сосной. До сих пор туда ходит.
— Ты поэтому меня тогда не бросил? — спросила я тихо. — Когда я ушла от Маркуса. Я была как тот медведь? Или как ты?
Он посмотрел на меня. Долго.
— Ты была как Байкал, — сказал он. — Раненая. Но живая. И я просто не мог пройти мимо.
Я засмеялась. Невесело. Но легче стало.
— Спасибо, Гриш.
— Не за что.
Мы ещё посидели. Эмма уснула у него на руках. Я смотрела на её лицо — ресницы длинные, как у Маркуса. Нет, не как у Маркуса. У неё были мои глаза и его упрямый подбородок. Григория.
В зале снова заиграла музыка. Кто-то смеялся. Я представила, как Маркус там сейчас ходит и всем рассказывает, какой он успешный. А Хлоя держится за его руку, как за спасательный круг. Мне было всё равно.
Я встала. Григорий осторожно поднял Эмму.
— Пойдём домой? — спросил он.
— Пойдём.
Мы пошли через парковку. Я не оборачивалась. Знала, что Маркус смотрит из окна. Но мне уже было не холодно.
В машине Эмма засопела на заднем сиденье. Григорий завёл двигатель. Старая «Нива» чихнула, но завелась.
— А медведь-то живой остался? — вдруг спросила я.
— Кто?
— Медведь. Из истории.
Григорий хмыкнул.
— А я почём знаю. Я в него не стрелял. Я в воздух.
— Ну да.
Мы ехали по пустой дороге. Фары выхватывали из темноты кусты и столбы. Я думала о том, что Маркус так и не понял. Ни тогда, ни сейчас. Он думал, что я сломалась. А я просто ушла. И нашла того, кто не боится ни медведей, ни бывших мужей.
На телефоне мигнуло сообщение. Кузина: «Ты куда пропала? Всё нормально?»
Я набрала: «Всё отлично. Мы дома скоро.»
И выключила телефон.
Дома
Дома пахло старым деревом и кошачьим кормом. У нас кот, Барсик. Он встретил нас на пороге, потёрся о ноги, будто проверял, те ли это люди вернулись. Эмма сонная, но всё равно потянулась его погладить. Григорий отнёс её в комнату. Я пошла на кухню, поставила чайник. Руки всё ещё дрожали. Я смотрела на огонь на плите и думала: почему он так на меня действует? Ведь пять лет прошло. Я думала, что вылечилась. А оказалось, просто заклеила пластырем.
Григорий вошёл, сел за стол. Не спрашивал. Просто сидел. Я налила ему чай. Он взял кружку, обхватил ладонями.
— Ты хочешь поговорить? — спросил он.
— Не знаю.
— Тогда не говори.
Я засмеялась. Вот за это я его люблю. За то, что не давит.
Потом всё-таки рассказала. Про документы. Про то, что я скопировала его финансовые махинации. Про то, что он тогда опустошил счёт, а я не стала бороться, потому что поняла: если начну, он меня раздавит. А теперь у меня есть козырь. И я не знаю, что с ним делать.
Григорий выслушал. Долго молчал. Потом сказал:
— Ты сама реши. Но если ты это сделаешь, обратной дороги не будет. Он не тот человек, который прощает.
— Я знаю.
— И ещё. Он может узнать про Эмму. Что она не от него. Но он может подумать, что она от него. Если посчитает годы неправильно.
— Она не от него. Ей четыре. Мы развелись пять лет назад.
— А если он не знает точную дату? Если он думает, что ты ушла беременной? Он же спрашивал: «Ты была беременна?» Значит, он думал об этом.
Я замерла. Об этом я не подумала. Маркус мог решить, что Эмма его. И тогда он мог начать борьбу. Не потому, что ему нужна дочь. А потому, что ему нужно меня достать.
— Блин, — сказала я. — Только этого не хватало.
— Вот именно.
Мы посидели ещё. Чай остыл. Кот запрыгнул на подоконник и смотрел в окно. За окном шёл дождь. Мелкий, противный.
— Ладно, — сказала я. — Пойдём спать. Утро вечера мудренее.
— Это ты сейчас придумала?
— Нет, бабушка говорила.
Он улыбнулся. Мы пошли в спальню. Эмма спала, раскинув руки. Я поправила одеяло. Поцеловала её в лоб. Она пробормотала что-то про машинку.
Ночью я почти не спала. Ворочалась. Григорий тоже не спал, я чувствовала. Но мы не разговаривали. Просто лежали. Иногда так лучше.
Утренний звонок
Утром Эмма разбудила нас в семь. Она хотела кашу с вареньем. Григорий пошёл варить. Я села пить кофе. Телефон лежал на столе. Я смотрела на него, как на змею.
В восемь он зазвонил.
Номер незнакомый. Я взяла.
— Алло.
— Эвелин. Это Маркус.
Я чуть не выронила телефон. Голос был спокойный. Слишком спокойный.
— Откуда у тебя мой номер?
— Не важно. Нам надо поговорить.
— Нам не о чем говорить.
— Ошибаешься. Это касается твоей дочери.
Я замерла. Григорий обернулся от плиты. Я покачала головой — мол, всё нормально.
— У тебя нет никаких прав на неё, — сказала я. — Она не твоя.
— Я знаю. Но я знаю, чья она. И ты не захочешь, чтобы это стало известно.
— Что ты несёшь?
— Твой Григорий. Он ведь не просто лесник. Он был в тюрьме. Ты знала?
Я молчала. Кровь прилила к лицу. Григорий? В тюрьме? Он никогда не говорил. Но я знала, что у него было тяжёлое прошлое. Он не любил вспоминать. Но тюрьма?
— Ты врёшь, — сказала я.
— Проверь. Он сидел за драку. Шесть лет назад. Освободился условно-досрочно. Я могу поднять документы. И тогда твоя дочь будет расти с клеймом. Ты этого хочешь?
Я сжала телефон. Ладонь вспотела.
— Чего ты хочешь, Маркус?
— Встретиться. Завтра. В кафе на набережной. В три. Приходи одна. И принеси то, что ты скопировала. Тогда я забуду про твоего уголовника. И про девочку.
Он отключился.
Я стояла, сжимая телефон. Григорий смотрел на меня.
— Кто это был?
Я посмотрела на него. На его руки, которые чистили картошку. На его спокойное лицо. И поняла, что не знаю, кто он на самом деле.
— Маркус, — сказала я. — Он хочет встретиться.
— Зачем?
— Не знаю. Но он что-то знает про тебя.
Григорий положил нож. Вытер руки о полотенце.
— Что именно?
— Что ты сидел.
Он не изменился в лице. Только чуть побледнел.
— Это было давно, — сказал он. — Я тебе потом расскажу.
— Потом? Гриш, он угрожает. Он может рассказать всем. И про тебя, и про Эмму.
— Эмма не его.
— Он думает, что может сделать так, чтобы все поверили, что она его. Или что ты её удочерил, чтобы скрыть что-то. Я не знаю. Он врёт, но люди поверят.
Григорий подошёл. Взял меня за руки. Его ладони были тёплые, шершавые.
— Я не дам вас в обиду, — сказал он. — Ни тебя, ни Эмму. Что бы он ни сделал.
Я посмотрела ему в глаза. В них была та же уверенность, что и тогда, на террасе. Но теперь я не была уверена, что этого достаточно.
— Мне надо подумать, — сказала я.
— Думай. Но не ходи одна.
— Он сказал — одной.
— Значит, соврёшь. Я буду рядом.
Я кивнула. Эмма прибежала на кухню, требуя кашу. Григорий отвернулся к плите. Я смотрела на его спину и думала: сколько ещё секретов он от меня скрывает?
