Глава, в которой праздничный ужин превращается в финансовый форум
— Я ничего не перепутала? Выдающаяся бизнес-схема. Прямо-таки Чичиковы в юбках. Ждете, что я к вам еще и с челобитной приду благодарить?
Я отодвинула стул и встала. Сидеть было неудобно — спина напряглась, в висках застучало. Гости за столом притихли. Кто-то перестал жевать, кто-то уставился в тарелку, кто-то с интересом переводил взгляд с меня на свекровь.
Нина Тимофеевна побагровела. Она явно не ожидала, что я начну копать так глубоко. Зоя, наоборот, побледнела и принялась нервно теребить край скатерти.
— Люда, ты чего? — Илья положил руку мне на запястье. — При людях неудобно. Давай потом поговорим.
— Удобно было при людях вручать мне кредитный договор и требовать деньги сверху? — я сбросила его руку. — Удобно было говорить про «общий бюджет» и «семью»? Где ваше семейное тепло было, когда вы мне эту ловушку подкладывали?
— Никакая не ловушка! — свекровь вскочила, едва не опрокинув салатницу. — Мы тебе добра желали! Дорогущую вещь подарили! А ты — неблагодарная!
— Дорогущую вещь, которая пока даже не распакована, — я кивнула на глянцевую коробку. — И которая, если верить чеку, куплена по акции «второй товар в подарок». А где первый товар, Нина Тимофеевна? Что вы ещё себе прикупили за мой счет?
Зоя дёрнулась, как от удара.
— Мам, давай не будем… — начала она.
— Молчи! — оборвала её свекровь. — Не твоего ума дело!
— То есть я должна платить двенадцать тысяч в месяц за кофемашину, которая реально стоит восемь с половиной, а вы ещё и бонусы с моей покупки получите? — я медленно обвела взглядом стол. — Кто-нибудь здесь видит логику? Или только я одна считаю, что меня развели?
За столом сидела тётя мужа — Валентина Петровна, женщина молчаливая, с вечно усталыми глазами. Она подняла голову и тихо сказала:
— Нина, а ведь Люда права. Зачем ты так?
— Не лезь! — рявкнула свекровь. — Это наши семейные дела!
— Вот именно — наши, — я подхватила. — И я хочу, чтобы всё было честно. Давайте договоримся прямо сейчас. Либо вы забираете кофемашину обратно в магазин. Либо я плачу ровно ту сумму, которая указана в графике платежей — восемь с половиной тысяч. И никаких бонусов для Зои. А она, кстати, пусть вернет кэшбэк в магазин, раз это моя покупка.
— Не верну! — выпалила Зоя. — Я уже потратила! Купила себе сапоги!
В комнате повисла тишина. Такая густая, что слышно было, как тикают настенные часы.
Илья закрыл лицо рукой.
— Зоя, ты… — он не договорил.
— А что такого? — Зоя уже не могла остановиться. — Мама сказала, что ты всё равно заплатишь, Людка привыкла, что ей всё должны. И вообще, ты на нашей шее сидишь, Илья тебя содержит, а ты ещё и выделываешься!
Я медленно повернулась к мужу.
— Илья. Ты знал про сапоги?
Он молчал. Смотрел в стол.
— Илья. Я тебя спрашиваю. Ты знал, что твоя мать и сестра собираются нажиться на моём дне рождения?
— Я думал, это просто… ну, подарок, — выдавил он. — А про бонусы узнал только сейчас.
— То есть ты не знал про сапоги, но знал, что я буду платить по двенадцать тысяч вместо восьми?
— Мама сказала, так надо. Что она потратила время, нервы. Что Зоя помогала выбирать.
— Илья, — я села обратно на стул. — Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Твоя семья решила, что я — дойная корова. И ты с этим согласился.
— Не согласился! Просто не хотел скандала.
— А сейчас он у тебя есть.
Глава, в которой в разговор вступает неожиданный свидетель
За столом до этого момента тихо сидел дедушка — отец Нины Тимофеевны, старик лет восьмидесяти с трясущимися руками и внимательными глазами. Он почти не участвовал в застольных разговорах, только иногда кивал и кряхтел.
Но тут он отодвинул свою тарелку.
— Нина, — сказал он негромко. — А ну-ка покажи-ка мне ту бумажку, что ты принесла.
— Пап, не встревай, — свекровь попыталась отмахнуться. — Ты всё равно не поймёшь.
— Я, может, не пойму, но я вижу, — старик стукнул ложкой по столу. — Ты мою внучку Зойку сапогами одарила? За чужой счёт? А ну-ка, Люда, дай сюда чек.
Я протянула ему кассовый чек. Дедушка надел очки, повертел бумажку, приблизил к глазам.
— Так-так. «Списано бонусов — четырнадцать тысяч двести». И магазин тот, где на прошлой неделе Зойка хвасталась новыми сапогами. Значит, правда.
Он положил чек на стол и посмотрел на дочь.
— Нина, ты как была жадной, так и осталась. Только раньше ты соседок обворовывала, а теперь на свою невестку руку подняла.
— Папа! — свекровь побагровела еще сильнее. — Ты при людях меня позоришь!
— Я? — дедушка медленно поднялся. — Это ты себя позоришь. Люда — хорошая женщина, мужа твоего непутевого сына терпит, тебя терпит, а ты её… за нос водишь.
Он повернулся ко мне.
— Дочка, не плати ни копейки. Если они не заберут эту дурацкую кофеварку, я сам отвезу её обратно. У меня ещё силы есть.
— Папа, прекрати! — свекровь уже кричала. — Это моя семья, я решаю!
— Ты ничего не решаешь, — старик сел, тяжело дыша. — Ты только портишь всё. Я молчал, пока ты мелко пакостила. А теперь — всё.
Зоя заплакала. Громко, с всхлипами, закрыв лицо руками.
— Все меня обижают! Я ничего плохого не сделала! Мне сапоги нужны были, старые порвались!
— В марте? — спросила я. — Сапоги в марте? Уже весна на дворе.
— Демисезонные! — выкрикнула Зоя из-под рук.
Илья сидел ни жив ни мертв. Он переводил взгляд с матери на деда, на меня, на сестру. Лицо у него было растерянное, как у ребёнка, который потерялся в большом магазине.
— Может, всё-таки успокоимся? — подал голос двоюродный брат Ильи, Сергей, который до этого молча пил компот. — С днём рождения же. Неудобно как-то.
— Удобно было, когда меня на деньги разводили, — я не унималась. — А теперь неудобно?
— Люда, ну хватит, — Илья наконец поднял голову. — Мама извинится. Зоя вернёт бонусы. Мы решим.
— Как вернёт? — Зоя всхлипнула. — Я уже сапоги носила! Они грязные!
— Тогда продай сапоги, — холодно сказала я. — Или отработай. Придёшь ко мне квартиру убирать. Два раза — и в расчёте.
— Я?! К тебе?! Убирать?! — Зоя вскочила. — Да ни за что!
— Тогда плати сама за кофемашину. Это ведь твои бонусы, твои проблемы.
Нина Тимофеевна сжала губы в нитку. Было видно, что она хочет сказать что-то ядовитое, но сдерживается — из-за отца, из-за гостей.
— Хорошо, — процедила она. — Бонусы мы вернём. Но платить ты будешь восемь с половиной. И кофе будешь варить мне, когда я прихожу. Бесплатно.
— Кофе — пожалуйста, — я кивнула. — А ключей от квартиры у вас не будет. И ночевать вы у нас не останетесь. Это мои условия.
— Ты не имеешь права! — свекровь вскочила. — Я мать мужа!
— А я жена. И в моём доме — мои правила.
Глава, в которой муж пытается сохранить лицо
Илья встал и вышел из-за стола. Подошёл к окну, встал спиной ко всем. Молчал минуту, вторую.
— Илья, ты со мной или с ними? — спросила я тихо.
Он повернулся. Лицо красное, лоб в каплях пота.
— Люда, ну зачем ты всё усложняешь? Ну ошиблась мама, ну перегнула. Но мы же семья. Семья — это прощать.
— Прощать — да. Но не платить за то, чего я не заказывала. И не терпеть, когда меня называют неблагодарной за то, что я не хочу платить лишние три с половиной тысячи в месяц.
— Мы можем позволить, — тихо сказал Илья. — У нас есть деньги.
— У меня есть деньги. Твои — твои. А мои — мои. И я не хочу отдавать их свекрови за то, что она нахамила мне на моём же дне рождения.
— Но она же мама…
— А я — твоя жена. Это вообще-то что-то значит?
Илья замолчал. Посмотрел на мать. Та сидела с каменным лицом, только глаза бегали.
— Мам, — сказал он. — Ты не права. Извинись.
— Я? Извиняться? Перед ней? — Нина Тимофеевна ткнула в меня пальцем. — Да она никто! Пришла неизвестно откуда, живёт в моей квартире…
— В нашей квартире, — перебил Илья. — Мы её купили вместе. Я и Люда. Без тебя.
Свекровь открыла рот и закрыла. Похоже, этот аргумент стал для нее неожиданностью.
— И вообще, — Илья уже зашёлся, как заводной. — Хватит командовать. Мы взрослые люди. Сами решим, что делать с кофемашиной.
— И что вы решите? — спросил дедушка.
Илья посмотрел на меня.
— Люда, ты как хочешь?
— Я хочу, чтобы Нина Тимофеевна прямо сейчас при всех сказала: «Люда, я была не права. Прости». И чтобы Зоя завтра же перевела мне на карту сумму бонусов. И чтобы вы оба больше никогда не пытались всучить мне кредит на день рождения.
— А кофемашина?
— Кофемашина пусть стоит. Если она уже куплена. Но платить я буду по графику. Без ваших наценок.
— Хорошо, — Илья вздохнул. — Мам, ты слышала?
— Слышала, — свекровь скрестила руки на груди. — Но извиняться не буду. Я старшая. И я желала как лучше.
— Как лучше для себя, — заметил дедушка.
— Папа!
— Что «папа»? Правду говорю.
Глава, в которой гости начинают расходиться
Тётя Валентина Петровна первой поднялась.
— Нина, я, пожалуй, пойду. Спасибо за ужин, — она взяла сумку. — Люда, с днём рождения. Дай бог тебе терпения.
— Спасибо, тётя Валя.
— И ты, Илья, имей совесть. Жена у тебя — золото.
Она вышла. Следом за ней засобирался Сергей.
— Да, дела, — сказал он, пожимая плечами. — Никогда не думал, что сяду за стол, где кредитные договоры дарят. Люда, держись.
Он хлопнул Илью по плечу и вышел.
Из гостей остались только свекровь, Зоя, дедушка и мы с Ильёй. Плюс моя подруга Ольга, которая сидела всё это время с открытым ртом и не вмешивалась, но теперь наконец заговорила.
— Люда, ты как? — спросила она тихо.
— Нормально, — я пожала плечами. — Спасибо, что не сбежала.
— Я думала, это какой-то розыгрыш. Думала, вот сейчас вы все засмеётесь и скажете «первое апреля!» А это март.
— А это жизнь, — сказала я. — Жизнь, Оля.
Глава, в которой дедушка рассказывает правду
Дедушка попросил налить ему чаю. Я налила. Он отпил глоток, покашлял.
— Люда, ты садись. Расскажу тебе кое-что, — он кивнул на стул рядом. — Нина, Зоя, вы тоже слушайте. Не нравится — уходите.
Свекровь хотела что-то сказать, но дедушка поднял руку.
— Молчать! Сидеть!
Они сели. Зоя кусала губы, свекровь смотрела в пол.
— Люда, — дедушка вздохнул. — Моя дочь, Нина, всегда была такой. Ещё в школе она продавала одноклассникам ответы на контрольные. А потом, когда выросла, устроилась в магазин и там… ну, не будем о грустном. Судимостей нет, но осадочек остался.
— Папа! — взвизгнула свекровь.
— Молчать, я сказал! — дедушка стукнул кулаком по столу. Чайная ложка подпрыгнула и упала на пол.
— Так вот. Она и Зойку так воспитала. Что все вокруг обязаны, что можно на чужой счёт пожить. А ты, Илья, — он посмотрел на внука, — ты с детства боишься матери. Не умеешь сказать «нет». И теперь твоя жена страдает.
Илья опустил голову.
— Я не боюсь, — сказал он тихо.
— Боишься. Иначе ты бы давно уже поставил её на место. А ты всё бегаешь, угождаешь, денег подкидываешь. А она — на шею садится.
— Папа, прекрати! — свекровь уже почти рыдала. — Ты при детях меня унижаешь!
— Дети выросли, Нина. Пора правду слышать, — старик тяжело поднялся. — Ладно, пойду я. Люда, с праздником. Не держи зла, но и не позволяй себя обирать.
Он поцеловал меня в щеку — сухими, тёплыми губами — и направился к выходу. В дверях остановился.
— Илья, завтра ко мне зайди. Поговорить надо.
— Хорошо, деда.
Дверь закрылась.
Глава, в которой свекровь и золовка уходят, но не прощают
Нина Тимофеевна поднялась. Вид у неё был помятый, но злой.
— Зоя, собирайся. Уходим.
— Мам, а деньги? — спросила Зоя. — На такси?
— Илья даст, — свекровь кивнула на сына. — Правда ведь, сынок?
Илья полез в карман. Я положила руку ему на плечо.
— Нет. Такси мы не оплачиваем. Вы пришли пешком, значит, и уйдете пешком. Район рядом.
— Ты… — свекровь задохнулась от возмущения.
— Я сказала — нет. Ни копейки больше.
Илья убрал руку из кармана.
— Извини, мам. Люда права.
Свекровь посмотрела на него с такой ненавистью, что мне стало не по себе. Но она промолчала. Взяла Зою за руку и вышла. Дверь хлопнула так, что картины на стенах покачнулись.
Глава, в которой мы остаёмся одни и разбираем завалы
Ольга тоже собралась уходить.
— Люда, ты извини, что я ничем не помогла. Я просто растерялась.
— Ты помогла. Тем, что была здесь. Спасибо.
Она обняла меня и вышла.
Мы с Ильёй остались вдвоём. За столом — грязная посуда, недоеденные салаты, остывшая утка. И глянцевая коробка с кофемашиной, которая теперь казалась насмешкой.
— Илья, — сказала я. — Ты правда не знал про бонусы?
— Правда. Я думал, они просто… купили тебе подарок. А про кредит узнал, когда мама пришла с договором.
— И тебя не смутило, что я должна платить за свой подарок?
— Смутило. Но мама сказала, это формальность. Что она уже всё оплатила, а мы просто отдаём ей частями. Что так удобнее, без процентов.
— И ты поверил?
— Я хотел поверить, — Илья сел на диван, закрыл лицо руками. — Я всегда хочу верить, что она желает нам добра. Но она… она не умеет по-другому. Всегда всех обманывает. Даже нас.
Я подошла к нему. Села рядом.
— Илья, я не враг твоей маме. Но я не позволю себя использовать. Если мы будем платить ей каждый раз, когда она придумает схему, мы разоримся. Или разведёмся. А я не хочу разводиться.
Он поднял голову. Глаза покрасневшие.
— А я не хочу, чтобы ты уходила. Но я не знаю, как с ней быть. Она всё равно не изменится.
— Не надо, чтобы она менялась. Надо, чтобы мы изменились. Научились говорить «нет». Научились не брать её подачки. И самим покупать себе кофемашины, если захочется.
— А эту куда? — Илья кивнул на коробку.
— Эту оставим. Но платить будем сами, напрямую в банк. А бонусы пусть Зоя вернёт.
— А если не вернёт?
— Тогда я подам в суд.
— Люда! — Илья даже привстал. — Из-за четырнадцати тысяч?
— Из-за принципа. Если мы сейчас промолчим, в следующий раз они подсунут мне ипотеку или автокредит. Я не шучу.
Илья помолчал. Потом кивнул.
— Хорошо. Я поговорю с Зоей.
— Поговори. Но без криков. Спокойно объясни, что если она не вернёт бонусы добровольно, я обращусь в магазин. Они заблокируют её бонусную карту. И сапоги ей придётся оплатить из своего кармана.
— Она не согласится.
— Тогда пусть оставляет сапоги себе, но знает, что больше мы с ней не общаемся. Ни её дни рождения, ни праздники, ни помощь. Ничего.
— Ты серьёзно?
— Я никогда не была серьёзнее.
Глава, в которой наступает утро, а с ним — новые проблемы
Утром я проснулась от звонка в дверь. Посмотрела на часы — половина девятого. Воскресенье. Илья ещё спал.
Я накинула халат, пошла открывать.
На пороге стояла Зоя. В новых сапогах. Грязных — она действительно их носила.
— Пришла, — сказала она без приветствия. — Деньги перевела. Шесть тысяч. Остальное мама добавила.
— Заходи, — я отступила.
Зоя вошла, остановилась в прихожей.
— Ты довольна? Я теперь без бонусов. И мама на меня злится. Говорит, что я всё испортила.
— Это вы испортили, Зоя. Не я.
— Ну да, мы. А ты — святая, — она криво усмехнулась. — Знаешь, что мама сказала? Что ты всё равно когда-нибудь уйдёшь от Ильи. И тогда она заберёт квартиру обратно.
— Как — обратно? Квартира на нас.
— А мама сказала, что вы Илье только половину дали на первый взнос. Остальное она добавила. И есть расписка.
Я похолодела.
— Какая расписка?
— Не знаю. Сама спроси у мужа, — Зоя развернулась и вышла, хлопнув дверью.
Я стояла в прихожей, смотрела на закрытую дверь и не могла пошевелиться.
Илья спал в спальне. Я зашла, разбудила.
— Илья. Вставай.
— Ммм… что случилось?
— Твоя мама сказала, что у неё есть расписка. Что она давала нам деньги на квартиру. Это правда?
Он сел на кровати. Сонный, взъерошенный.
— Какая расписка?
— Та, по которой она может забрать квартиру, если мы разведёмся.
Илья побледнел.
— Откуда ты знаешь?
— Зоя пришла. Сказала.
— Зоя — дура. Мама меня заставила подписать какую-то бумагу, когда мы заселялись. Я думал, это для банка.
— Илья, ты что, не читал, что подписывал?
— Читал. Но там было мелко, я не вникал. Мама сказала, это формальность, что она дарит нам деньги на ремонт.
— И ты поверил?
— Я тебя умоляю, не начинай. — он встал, натянул штаны. — Я сейчас позвоню матери и всё выясню.
— Позвони. И скажи, что если это правда, я пойду к нотариусу и проверю все документы. И если она нас обманывает — я подам в суд.
— Ты вечно с судом, — буркнул Илья, набирая номер.
— Потому что меня постоянно обманывают.
Он вышел на кухню. Я слышала его разговор с матерью — сначала тихий, потом всё громче.
— Мам, ты что, серьёзно? … Но я думал, это подарок! … Какая расписка? … Когда я подписывал? … Я не помню! … Ты дай мне копию. … Что значит — не дашь? Это моя квартира!
Он замолчал. Потом сказал:
— Хорошо. Приеду. Пока.
Илья вернулся в спальню. Лицо серое.
— Она говорит, что расписка есть. Что мы должны ей три миллиона. И если не вернём до конца года — подаст в суд.
— Три миллиона? За что? Квартира стоила пять.
— Она говорит, что дала нам два на первый взнос. Плюс один на ремонт. А мы не вернули.
— Илья, мы вернули! Я помню, мы отдали ей полтора миллиона два года назад! Ты что, забыл?
— Она говорит, что это были проценты. Что основное тело долга — три миллиона.
Я села на кровать. Руки тряслись.
— Значит, так, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Сейчас мы едем к твоей матери. Берём все документы на квартиру. Все выписки, все платежи, все квитанции. И если она нас обманывает — я заявляю в полицию. Это мошенничество.
— В полицию? На мать?
— На человека, который пытается отобрать у нас квартиру. Даже если этот человек — твоя мать.
Глава, в которой мы едем к свекрови
Ехали молча. Илья за рулём — белый, сжатый. Я смотрела в окно на мокрый мартовский снег.
— Илья, — сказала я. — Когда мы вернёмся, я хочу, чтобы ты пошёл к юристу. Вместе со мной. И мы проверили все твои подписи.
— Хорошо, — кивнул он.
— И ещё. Если окажется, что мать тебя обманула, я не хочу её больше видеть. Ни на праздниках, ни в гостях. Нигде.
— Но она же…
— Она же пытается нас разорить. И ты это знаешь.
Илья промолчал.
У дома свекрови мы вышли из машины. Я позвонила в дверь. Открыла Зоя — в халате, с мокрыми волосами.
— О, явились, — сказала она. — Мама ждёт.
Мы прошли в гостиную. Нина Тимофеевна сидела в кресле, пила чай. Перед ней на столике лежала стопка бумаг.
— Садитесь, — кивнула она. — Разговаривать будем.
Я села. Илья рядом.
— Показывайте расписку, — сказала я.
Свекровь не спеша достала из стопки лист бумаги, положила на стол.
— Вот. Подпись Ильи. Свидетель — знакомая нотариуса. Всё законно.
Я взяла лист. Подпись и правда была похожа на Ильину. Но дата стояла трёхлетней давности — как раз когда мы только купили квартиру.
— Это не моя подпись, — вдруг сказал Илья. — Я так не подписываю. У меня буква «И» по-другому загибается.
Свекровь усмехнулась.
— Сынок, не выдумывай. Ты сам подписывал. Я помню.
— А я говорю — нет.
Я поднесла лист к свету. Бумага была обычная, офисная. Никаких водяных знаков, никаких печатей.
— И где свидетель? — спросила я.
— Какая-то женщина. Я уже не помню.
— То есть, расписка написана на коленке, подпись Илья отрицает, свидетеля вы не помните. И вы хотите по этому документу получить три миллиона?
— Хочу, — свекровь скрестила руки. — Потому что это мои деньги.
— Тогда мы идём в суд. И там почерковедческая экспертиза покажет, кто ставил подпись.
Свекровь побледнела.
— Ты не посмеешь.
— Ещё как посмею.
Глава, в которой появляется неожиданный союзник
В комнату зашёл дедушка. Он был в домашнем халате, опирался на палку.
— Слышу, шумите, — сказал он. — Опять дележ?
— Деда, мама говорит, у неё есть расписка от меня на три миллиона, — сказал Илья.
Дедушка взял лист, посмотрел. Потом посмотрел на дочь.
— Нина, — сказал он тихо. — Ты перешла все границы.
— Папа, не лечи, не твоё дело.
— Моё. Потому что я тебя вырастил, а ты — воровка. Я сам видел, как ты подделала подпись Ильи. У тебя есть образец его росписи — он подписывал тебе доверенность на почту два года назад. И ты перерисовала.
Свекровь замерла.
— Неправда.
— Правда. Я видел у тебя в столе черновики. Исписанные, с помарками. Ты три дня тренировалась.
Илья встал.
— Мама, ты что, серьёзно?
— Он врет! — закричала свекровь. — Старый дурак, всё путает!
— Не путаю, — дедушка тяжело вздохнул. — Я молчал, потому что ты — дочь. Но сейчас ты замахнулась на чужую жизнь. Илья, Люда — простите меня. Не уберёг.
Он повернулся и медленно пошёл к себе.
Глава, в которой свекровь сдаётся
Мы вышли от свекрови через полчаса. Расписку она порвала сама — после того, как Илья сказал, что вызовет полицию и попросит провести проверку.
— Хорошо, — сказала она, разрывая лист в клочья. — Берите. Но помните — вы мне ещё припомните этот день.
— Взаимно, — ответила я.
В машине Илья плакал. Я не утешала. Просто сидела рядом и смотрела на дорогу.
— Как мы будем с ней жить дальше? — спросил он.
— Никак. Я не буду с ней жить. А ты — решай сам.
— Она же мать…
— Она — человек, который хотел отнять у нас квартиру. Ты это только что видел.
Илья вытер глаза и завёл машину.
Домой мы вернулись к обеду. Кофемашина всё так же стояла в коробке посреди кухни. Я посмотрела на неё и подумала — сколько же ещё сюрпризов преподнесёт мне эта семья?
Но одно я знала точно.
Своим — не значит бесплатно.
Своим — иногда значит — очень дорого.
Глава, в которой проходит неделя, и ничего не меняется
Через неделю Зоя перевела остатки бонусов. Шесть тысяч. На карту. С комментарием: «На, подавись».
Я не ответила.
Нина Тимофеевна не звонила. Илья сам съездил к ней, забрал какие-то свои старые вещи. Вернулся мрачный.
— Она сказала, что проклянет нас, — сообщил он.
— Ну что ж, — я пожала плечами. — Будем жить под проклятием.
Он не улыбнулся.
Кофемашину мы распаковали. Она была красивая, блестящая, с сенсорным экраном. Я сварила кофе — для себя и для Ильи.
— Вкусно, — сказал он.
— Очень.
Мы пили молча.
За окном таял снег, капало с крыш. Март подходил к концу.
Я смотрела на мужа и думала — выдержим ли мы это? Или свекровь всё-таки добьётся своего — разобьёт нашу семью?
Но ответа не было.
Он был где-то там, впереди.
В апреле.
Или в мае.
Или никогда.
Друзья, если вы дочитали до конца — спасибо. Напишите в комментариях, была ли у вас похожая ситуация с родственниками, которые пытаются нажиться на вашем дне рождения? Как вы выкручивались? Мне правда интересно. А я пока пойду налью себе кофе. Из своей кофемашины. За которую сама плачу. Без наценок свекрови.
