Часть первая. Часы и флакон
Я помню этот день в лицо.
Пятнадцатое сентября. Наша пятая годовщина. Я заказала столик в ресторане на Патриках, купила новое платье — тёмно-синее, с открытой спиной, которое мужчины провожали взглядами даже в метро. И подарок. Главный подарок.
Часы.
Он говорил о них полгода. «Сережа, смотри, какая механика. Ты видишь, как работает спуск? Это же космос». Мы заходили в ювелирный на Кузнецком Мосту, и он стоял у витрины, как мальчик у ёлки. Я копила. Откладывала с премий, с кэшбэка, с того, что удавалось сэкономить на обедах. Девяносто тысяч. Почти вся тринадцатая зарплата.
Часы были в коробке из тёмного дерева. Я положила их на дно шкафа, под свитера, чтобы он случайно не нашёл.
Он пришёл с работы уставший. В последнее время он всегда приходил уставший — Серёжа работал в проектном институте, и у них началась какая-то авральная сдача отчётов. Я видела тени под глазами, слышала, как он кашляет по ночам. Говорила: «Сходи к врачу». Он отмахивался: «Потом, потом, Наташ, сейчас не до этого».
В тот вечер он был бледнее обычного. Но улыбался.
— С годовщиной, Наташ, — сказал, поцеловал в щёку и протянул маленький пакет.
Маленький. Лёгкий. Из «Ленты» — я узнала фирменный пакет.
Я взяла, развернула. Флакон. Дешёвый флакончик духов — такие продают в переходах и в магазинах косметики у метро за пятьсот рублей. Прозрачное стекло, дешёвая наклейка с названием, которое я не запомнила.
— Это что? — спросила я.
— Духи, — он улыбался, не понимая. — Ты же любишь цветочные.
Я смотрела на флакон. Потом на него. Потом снова на флакон.
Серёжа, который дарил мне на первую годовщину поездку в Прагу. На вторую — кольцо с бриллиантом (маленьким, но настоящим). На третью — сертификат в спа на целый день. На четвёртую — концерт Земфиры в Кремле.
И вот это.
— Спасибо, — сказала я.
Он не услышал, что я сказала это не тем голосом. Или услышал, но сделал вид, что нет.
Мы поехали в ресторан. Я надела платье, накрасилась. Часы оставила дома — не заслужил.
В ресторане я была молчаливой. Он спрашивал: «Ты устала?» Я говорила: «Нормально». Мы заказали утку с яблоками и бутылку красного. Он пил один — я только пригубила.
— Наташ, что-то случилось?
— Всё нормально.
— Ты не рада, — сказал он. — Я вижу.
— Всё хорошо, Серёж.
Он отложил вилку.
— Я знаю, духи не очень. Но я сейчас не могу больше. У нас задержки зарплаты, ты знаешь. И маме надо было послать. И Дашке на репетитора. А я хотел тебе хоть что-то.
— Хоть что-то, — повторила я. — Это называется «хоть что-то»?
Он замолчал.
Я встала, положила салфетку на стол.
— Извини, я в туалет.
В туалете я смотрела на себя в зеркало. Платье красивое, макияж красивый, глаза злые. Я не хотела быть злой. Но внутри всё кипело. Девяносто тысяч! Я копила полгода! А он — какую-то дешёвку из перехода.
Я вернулась за стол.
Серёжа сидел, смотрел в окно. На улице шёл дождь.
— Давай уедем, — сказал он.
— Давай.
Домой ехали молча. Я смотрела в окно на мокрые улицы и думала: почему он такой? Почему не может хотя бы извиниться нормально? Почему не сказал: «Наташ, прости, я не смог, но я люблю тебя»? Почему просто сидел и молчал?
Дома я разделась, повесила платье в шкаф. Серёжа ушёл в душ.
Я взяла флакон, посмотрела на него. Дешёвое стекло, дешёвая этикетка. Понюхала — резко, приторно, дёшево.
И закинула в ящик комода. Дальний. Под старые журналы.
Часть вторая. Три недели
Они тянулись как жвачка.
Мы почти не разговаривали. Я готовила ужины, он ел молча. Смотрели телевизор в разных углах дивана. Он кашлял всё сильнее, но я уже не говорила «сходи к врачу». Пусть сам. Я не нянька.
Однажды, в субботу, он попросил:
— Наташ, ты не могла бы сходить в аптеку? Горло болит, и температура.
— Сходи сам, — ответила я, не оборачиваясь от ноутбука.
Он пошёл сам. Вернулся через час — без лекарств, потому что в аптеке была очередь, а ему стало плохо, и он вернулся. Лёг на диван, укрылся пледом.
Я посмотрела на него. Бледный, под глазами синие круги. Мне стало почти стыдно. Почти.
— Принести тебе чай? — спросила я.
— Не надо, — сказал он. — Я сам.
— Ну сам так сам.
Я ушла на кухню, налила себе кофе. Слышала, как он кашляет в зале. Кашель был глубокий, лающий, как у курильщика со стажем. Хотя Серёжа не курил.
На работе у него спросили: «Ты чего такой?» Он ответил: «Да так, простуда». Никто не настаивал.
В воскресенье, за одиннадцать дней до его смерти, он встал утром, побрился, надел чистую рубашку.
— Ты куда? — спросила я.
— Схожу к врачу. Ты права, надо.
Я кивнула. Он ушёл. Вернулся через три часа.
— Ну что?
— Сказали, бронхит. Выписали антибиотики.
— И всё?
— Взяли анализы. Сказали прийти через неделю.
Он положил на стол рецепты и лёг спать. Я сходила в аптеку, купила лекарства. Поставила на тумбочку у кровати. Он их не пил — говорил, что от антибиотиков тошнит.
— Пей, — сказала я.
— Попозже.
Я не настаивала.
Часть третья. Последний день
Он умер в понедельник, в шесть утра.
Я проснулась от того, что он не дышит. Рядом, на подушке, лицо спокойное, как у спящего. Но не дышит. Я трясла его, звонила в скорую, кричала. Скорая приехала через двенадцать минут. Врач сказал: «Остановка сердца. Предположительно, осложнение после инфекции. Миокардит».
Миокардит. Воспаление сердечной мышцы. Бронхит перешёл на сердце. И никто — ни он, ни я, ни врачи в поликлинике — не заметили.
Всё.
Потом были похороны. Мама его, Людмила Петровна, плакала и причитала. Сестра Даша — та самая, на репетитора которой Серёжа посылал деньги — сидела с красными глазами и молчала. Я была как в вакууме: слышала всё, но ничего не чувствовала.
Дома я убрала его вещи. Рубашки, свитера, бритву, зарядку. Костюм, в котором его хоронили, я купила сама — чёрный, из недорогого магазина, потому что других не было.
Через три недели после смерти я поняла, что должна разобрать ящик комода. Тот самый, дальний, где лежал флакон.
Часть четвёртая. Флакон разбился
Я хотела просто выбросить его. Выкинуть эту дешёвую память о последней ссоре. Я открыла ящик, вытащила журналы — старые, за два года, с рецептами и гороскопами. Под ними — флакон.
Он выскользнул из рук.
Упал на пол. Разбился.
Осколки разлетелись по паркету. Жидкость — желтоватая, маслянистая — растеклась лужей. И запах. Резкий, приторный, дёшевый, как в переходе. Я зажала нос, отошла, чтобы не вдыхать эту гадость.
И тут я заметила.
На полу, среди осколков, что-то блестело. Не стекло. Металл.
Я наклонилась.
Золотая цепочка. Тонкая, изящная, с маленьким кулоном в виде сердечка. На сердечке — гравировка: «Наташа, я люблю тебя. Серёжа».
Я села на пол. Прямо в лужу из дешёвых духов.
Пальцы дрожали. Я подняла цепочку — она была настоящей, тяжёлой. Кулон открывался, как медальон. Внутри — фотография. Наша. Свадебная. Я в платье, он в костюме. Смеёмся.
Я не понимала.
Как? Зачем? Почему духи?
Потом я поняла.
Он спрятал цепочку внутрь флакона. Жидкость была не парфюмом — маслом, в котором золото не портится. Он купил эту дешёвую бутылку, вылил оригинальные духи (или что там было), залил масло, положил внутрь цепочку. И заклеил флакон. Чтобы я не заметила. Чтобы я открыла его сама.
Но я не открыла.
Я закинула в ящик и не открыла.
А он ждал. Думал, что я обрадуюсь, что найду. Или сам хотел сказать — на годовщину, в ресторане: «Наташ, открой, там сюрприз».
Но я не дала ему сказать. Потому что обиделась на дешёвый флакон.
Я сидела на полу и плакала. Впервые после его смерти. Плакала так, что не могла дышать. Руками собирала осколки, резала пальцы, не замечала.
Почему я не открыла? Почему не посмотрела? Почему просто бросила в ящик, как мусор?
Он хотел сделать сюрприз. Не мог купить дорогие духи — у него не было денег. Но он купил цепочку. Настоящую золотую. Наверное, опять занимал у кого-то, опять экономил на себе. И придумал этот способ — спрятать внутри дешёвого флакона. Чтобы я не догадалась. Чтобы сюрприз удался.
А я не дала ему удаться.
Часть пятая. Что было дальше
Цепочку я ношу до сих пор. Не снимаю. Она тонкая, почти невесомая, но я чувствую её постоянно.
Мама Серёжи — Людмила Петровна — узнала историю. Я рассказала ей через месяц. Она долго молчала, потом сказала:
— Он всегда такой был. Придумывал эти свои странные штуки. Однажды спрятал мне в торт кольцо — я чуть зуб не сломала. Я на него кричала, а он смеялся.
Она заплакала.
— Он тебя очень любил, Наташа. Ты знаешь?
— Знаю, — сказала я.
— И ты его любила.
— Да.
— Тогда не мучай себя. Он не хотел бы, чтобы ты мучилась.
Я кивнула. Но мучилась. И до сих пор мучаюсь — иногда, по ночам, когда не могу заснуть.
Часть шестая. Год спустя
Я продала квартиру — ту самую, где он умер. Не могла там оставаться. Купила другую, в соседнем районе, перевезла вещи. Часы — те самые, которые я купила ему и не подарила — лежат в коробке до сих пор. Я не знаю, что с ними делать. Оставить себе? Подарить кому-то? Выбросить?
Рука не поднимается.
Иногда я достаю их, смотрю на механизм. Думаю: а что было бы, если бы я подарила их в тот вечер? Если бы я не обиделась на духи? Если бы он пришёл с работы в тот день не такой уставший? Если бы он пошёл к врачу раньше? Если бы я заставила его пить антибиотики?
Вопросов много. Ответов нет.
Даша, его сестра, родила сына. Назвала Серёжей. Я приезжала на крестины, держала малыша на руках. Он был тёплый, тяжёлый, пах молоком и детским кремом. Людмила Петровна смотрела на него и плакала.
— Похож, — сказала она. — Вылитый папа.
Я смотрела и не видела сходства. Но кивнула.
Часть седьмая. Два года
Время лечит, говорят. Врут.
Время просто притупляет. Как старый нож. Режет, но не так остро.
Я научилась жить без него. Готовить на одного. Засыпать на середине кровати. Отвечать на звонки: «Нет, я не замужем». Ходить в кино одной. Пить кофе по утрам, глядя в пустой стул.
Иногда мне снится Серёжа. В этих снах он молчит. Просто сидит рядом, улыбается. Я просыпаюсь и долго смотрю в потолок, вспоминая детали. Во сне он был живой. Наяву — нет.
Цепочка на шее греет.
Часть восьмая. История, которой не расскажешь вслух
Я никому не рассказываю эту историю. Слишком стыдно.
Стыдно за то, что я была такой. Злой, обидчивой, неблагодарной. Думала только о себе, о своих девяноста тысячах, о своих ожиданиях. А он хотел просто порадовать меня. Сделать сюрприз. Сказать: «Я люблю тебя, Наташа. Вот, носи, помни».
Я не помнила.
Я помню только сейчас.
И эта память — как тот разбитый флакон. Острые осколки, которые режут, когда пытаешься собрать.
Но собрать нельзя.
Часть девятая. Что внутри
Иногда я покупаю духи. Дорогие, из бутика. Французские, итальянские. С флаконами, похожими на произведения искусства. Стоят на туалетном столике, пылятся.
Я не пользуюсь ими.
Я пользуюсь только теми, которые были в том флаконе. Нет, не духами. Маслом. Я собрала остатки — немного, на донышке, в маленькую баночку из-под крема. Мажу запястья иногда, когда особенно тоскливо. Пахнет дёшево, резко, приторно. Но это запах его последнего подарка.
Запах любви, которую я не заметила.
Часть десятая. Финал
Я вышла замуж второй раз. Через три года.
Муж — нормальный, спокойный. Никаких сюрпризов, никаких флаконов с секретами. Дарит сертификаты и деньги. Я говорю «спасибо» и не обижаюсь.
Он знает про Серёжу. Знает про цепочку. Не ревнует.
Иногда я думаю: а что, если бы я тогда открыла флакон? Если бы мы помирились в тот же вечер? Он бы пошёл к врачу? Или нет? Может быть, он всё равно умер бы. Миокардит — он коварный. Может, ничего бы не изменилось.
А может, изменилось.
Я никогда не узнаю.
Цепочка на шее. Часы в коробке. Флакон, который я склеила — осколки, прозрачный клей, швы видны. Он стоит на полке, пустой. Напоминание.
За окном — новый день. Я смотрю на облака и думаю: «Серёжа, прости меня. Я дура».
Облака не отвечают.
Они просто плывут дальше.
Как и я.
Конец.
