Часть вторая
Она не написала заявление.
В тот же вечер сняла двушку в Одинцово — восемьдесят метров, пластиковые окна, запах новой краски и хозяйка, которая трижды повторила про «без животных, без вечеринок и без мужчин в состоянии опьянения».
— У меня муж анестезиолог, — сказала Марина. — Он вообще домой трезвым приходит.
— А он с вами жить будет?
— Не знаю. Подал на развод.
Хозяйка покрутила у виска — не у Марины, у себя, мол, ненормальные пошли, но ключи отдала.
Собирала вещи три дня.
Квартира на Минской была пустая и злая. Марина открыла шкаф — Лёшины рубашки висели рядами, как в магазине. Он всегда любил порядок. После смены вешал костюм на плечики, обувь ставил на сушилку, даже если в коридоре было мокро от дождя.
Она села на кровать и посмотрела на стопку его вещей. Хотелось позвонить. Сказать: ты чего, дурак, мы же год в Питере на машине ездили, ты мне руку сломал, когда я на обледенении занос поймала и мы в столб влетели? Он тогда ничего — вытащил её, до больницы довёз, сидел в приёмном покое до трёх ночи. А сейчас — записка и ключи.
Марина набрала номер.
Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.
— Абонент временно недоступен.
Она положила трубку и продолжила складывать коробки.
На кухне в ящике нашла две упаковки гречки, банку тушёнки и три пачки макарон — запас на случай «ядерной войны», как шутил Лёша. Она высыпала всё в пакет и отнесла к двери.
Соседка снизу, тётя Зина, встретила в лифте.
— Ой, Мариночка, а говорят, вы разъезжаетесь?
— Разъезжаемся, тёть Зин.
— А Лёшенька где?
— Не знаю.
— Как это не знаешь? Муж всё-таки.
— Тёть Зин, я правда не знаю.
Тётя Зина вздохнула с таким видом, будто Марина ей лично изменила с сантехником из третьего подъезда.
Через неделю Витька первый раз пришёл в офис.
Марина сидела в своей комнате — точнее, уже не своей, потому что отец вчера велел пересадить её в общий зал, а в кабинет поставить «начальника». Она два часа выносила бумаги, договоры, старые сметы. Витька стоял в дверях и мешал.
— Может, помочь?
— Умеешь?
— Не умею.
— Тогда не мешай.
Он отошёл к окну. Марина заметила, как он смотрит на улицу — по-детски, уткнувшись лбом в стекло. В новой рубашке, купленной матерью. Брюки коротковаты. Туфли на размер больше, шаркают.
— Вить, ты вообще где работал до этого?
— На заводе. Литейщиком.
— В смысле, до…
Он обернулся. Кивнул.
— До того. Литейщиком. Потом… ну, ты знаешь.
Она не знала. Отец никогда не рассказывал подробностей. Только раз, пьяный на Новый год, пробормотал: «Витька дурак, связался с левыми людьми, взял на себя чужое». Марина тогда не спросила, что значит «чужое». И сейчас не спросила.
— Слушай. Ты флористику вообще смотрел когда-нибудь?
— Ну, цветы. Это которые в магазине.
— Вить.
— Что?
— Ты знаешь, как собирать букеты?
— Нет. Но я могу научиться. Ты же научилась.
Марина замерла с папкой в руках.
— Я училась пять лет, Витя. Я ночами сидела в цехе, когда флористы уходили, и собирала композиции по видео с ютуба. Я ездила на склад в пять утра, потому что отец сказал: «Хочешь работать — работай». Я в торговом центре на Новорижской сутки стояла, потому что продавец заболела, а магазин закрыть нельзя — рейтинг упадёт. Ты понимаешь, что я сделала с этим бизнесом?
— Понимаю.
— Нет, не понимаешь.
Она вдруг заплакала. Не от обиды — от усталости. Стояла с папкой в руках и плакала, как в детстве, когда Витька отобрал у неё куклу и закинул на шифоньер.
Витька подошёл и неуклюже погладил по плечу.
— Мариш. Я не хотел.
— А хотел бы — тоже бы не получил. Потому что папа всё равно тебе даст, а меня попросит «понять и простить».
Она вытерла лицо тыльной стороной ладони. Тушь размазалась. Стало стыдно.
— Ладно. Показывай договоры.
Отец позвонил через две недели.
— Маринка, приезжай, поговорить надо.
— Говори по телефону.
— Неудобно.
— Пап, у меня совещание через десять минут.
— С кем? С Витькой, что ли?
— С поставщиками из Голландии. Тюльпаны сезон закрывают, надо контракт продлевать.
— Вот и приезжай. Витя пусть пока сам.
— Он не умеет.
— Научится.
Марина сжала трубку так, что захрустел пластик.
— Пап, ты меня уволить хочешь? Уволь. Я сама не уйду, но идиоткой притворяться не буду. Я работаю, как работала. Но ты мне хотя бы не мешай.
— Маринка.
— Что?
— Не смей срываться на отца.
Она сбросила вызов.
Через минуту пришло сообщение: «Приезжай. Витя в больнице».
В больнице пахло хлоркой и чем-то сладким — то ли карамелью, то ли лекарством.
Витька лежал в палате на троих. Соседи — два деда с инсультами. Его койка стояла у окна, на тумбочке — стакан с водой и телефон без экрана.
— Что случилось? — спросила Марина у отца в коридоре.
— Адреналин подскочил. Сказал же ему, не нервничать. А он первый день в магазине на Юго-Западной. Там флористка его, Нинка, послала куда подальше. Он разнервничался, давление, скорая.
— Ты его в магазин отправил? Через неделю?
— А что ему, сидеть? Он начальник.
— Он ничего не умеет, пап!
— Научится.
— Он в больнице! С адреналиновым кризом! Он мог умереть!
Отец замолчал. Сел на пластиковый стул, сложил руки на коленях.
— Дочка. А что мне делать? Он сорок один. Ни семьи, ни работы, ни жилья. Если я сейчас его не подниму — он упадёт. Навсегда. А ты… ты встанешь. Ты всегда встаёшь.
Марина хотела сказать: а если я не встану? Если мне тоже тяжело? Если муж ушёл, квартира чужая, зарплата двести пятьдесят, а утром в метро давят так, что рёбра трещат?
Но не сказала.
Потому что отец сидел на дешёвом больничном стуле и плакал. Шестьдесят лет, седой, в том самом пиджаке, который она подарила.
Она села рядом.
— Пап. Я останусь. Но на моих условиях.
— Каких?
— Первое. Я директор по развитию. Витька — генеральный. На бумаге. Но решения по закупкам, ассортименту и маркетингу — мои.
— А Витька?
— Витька учится. Флористике. Управлению. Всему. Я составлю план. Он сдаёт экзамены. Если через год не сдаст — я ухожу, и ты меня не держишь.
— А если сдаст?
— Тогда я ухожу сама. Потому что два начальника — это раковая опухоль.
Отец вытер лицо рукавом пиджака.
— Жёстко ты.
— Это ты меня такой воспитал.
Витьку выписали через три дня.
Марина приехала за ним на такси. В руках — букет из хризантем. Собрала сама утром на складе.
— Это тебе. Чтобы не болел.
— Спасибо, — Витька взял букет, понюхал, чихнул. — А чего они такие резкие?
— Хризантемы. Их поливают специальным раствором, чтобы дольше стояли.
— А зачем?
— Чтобы не завяли через два дня, Витя. Как наш бизнес, если ты будешь спрашивать у клиентов про запах.
Он усмехнулся. Впервые за всё время.
В машине молчали. Таксист включил радио — «Русское радио», сто двадцать шестая песня про любовь за день.
— Мариш. А Лёшка чего ушёл?
Она посмотрела в окно.
— Испугался.
— Чего?
— Что я теперь ничего не стою. Что квартира не моя, машина не моя, будущее не моё. Что он не подписывался на это.
— А ты подписывалась?
— Я думала, что да. Оказывается, нет.
Витька замолчал.
На светофоре повернулся к ней.
— Знаешь, в тюрьме самое страшное — это когда перестаёшь ждать писем. Не когда бьют, не когда кормят плохо. А когда открываешь дверь камеры и понимаешь: никто не напишет. Потому что все отрезали. И ты для них — клеймо.
Марина молчала.
— А Лёшка твой — он тебя отрезал. Тоже. Не за то, что ты сделала. За то, что с тобой случилось. Это обиднее. Я простил тех, кто меня сдал. Потому что они меня не знали. А ты его знаешь. И он тебя знал. И всё равно.
Светофор переключился на зелёный. Таксист кашлянул и сделал музыку громче.
Прошёл месяц.
Первый. Самый тяжёлый.
Витька учился. По утрам — теория: срезы, подкормки, сорта роз, разница между флористической пеной и оазисом (никакой, это одно и то же, но он записывал в тетрадь два раза).
Днём — практика в магазине на Тверской. Флористки его боялись. Не потому, что начальник, а потому, что он стоял над душой и смотрел, как собирают букеты. Молча. Часами.
— Вить Владимирович, может, вы в кабинет? — спросила однажды Настя, самая молодая.
— Я мешаю?
— Ну…
— Мешаю. Я понял.
Ушёл в кабинет. Через полчаса вернулся с тетрадью, где были записаны этапы сборки стандартного букета «Сто один розан»:
Подготовить ленту.
Срезать шипы.
Собрать спиралью.
Обернуть плёнкой.
Завязать бант.
Настя прочитала и засмеялась.
— Вить Владимирович, у нас банты не вяжут. У нас скобы.
— Какие скобы?
— Степлер. Флористический. Вы что, не знаете?
Он не знал.
Настя показала. Он записал в тетрадь: «Пункт 5. Степлер. Спросить у Марины, где купить».
Отец приезжал редко. Когда приезжал — смотрел, как Витька сидит за столом генерального директора и тыкает в Excel одним пальцем.
— Ну как успехи?
— Нормально, — отвечала Марина.
— Нормально, — отвечал Витька.
— А план на квартал сделали?
— Делаем.
— А я что-то не вижу.
— Пап, — Марина закрыла ноутбук. — Ты передал бизнес. Передал. Мы не отчитываемся.
— Я…
— Ты сказал: «Дело передаю Витьке». Передал. Витька — генеральный. Если хочешь отчёт — попроси. Но без претензий.
Отец поджал губы.
— Витька, ты так и будешь молчать?
Витька поднял голову.
— А что сказать? Марина права. Ты пришёл не помочь, а проверить. А проверять тут нечего. Мы работаем. Я учусь. Всё.
Отец встал, надел пальто.
— Я для вас стараюсь.
— Мы знаем, — сказала Марина.
Он ушёл. Хлопнул дверью так, что задребезжали стёкла в серванте.
— Мариш, — сказал Витька. — А он всегда такой?
— Всегда.
— Тяжело тебе с ним было.
— Это сейчас тяжело. А тогда, когда я бизнес тащила, он верил в меня. Каждое утро звонил: «Дочка, ты справишься». И я справлялась. А теперь…
— А теперь он верит в меня.
— Да.
— И ты из-за этого злишься.
Марина не ответила.
Через два месяца позвонил Лёша.
Неожиданно. Вечером. Марина сидела на кухне в Одинцово, ела гречку с тушёнкой (ту самую, из квартиры на Минской), смотрела сериал.
— Марин, привет.
— Привет.
Пауза. Слышно было, как он дышит. Свистит немного — астма у него с детства.
— Как ты?
— Нормально.
— А у меня… ну, я подал.
— Я знаю. Пришло письмо.
— Марин, может, встретимся? Поговорим.
— О чём?
— О нас.
— Лёш, ты ушёл. Ты оставил ключи и записку. Ты не брал трубку три недели. Что мы не обсудили в той записке?
— Я… я испугался. Ты же знаешь.
— Знаю. Витька сказал.
— Витька? Твой брат-уголовник?
Марина отодвинула тарелку.
— Не смей так про него.
— Марин, он сидел.
— Отсидел. От слова «отсидел». И сейчас учится флористике. И работает. А ты анестезиолог в Бакулевке, который бросил жену, потому что у неё отняли бизнес. Кто из нас уголовник, Лёша?
Тишина.
— Ты изменилась.
— Я не изменилась. Просто перестала быть удобной.
Он положил трубку.
Марина сидела и смотрела на телефон. Руки дрожали.
Набрала Витьку.
— Вить, ты спишь?
— Нет, сериал смотрю.
— Какой?
— «Сваты». Мать заставила.
— Ты идиот.
— Знаю. Ты чего плачешь?
— Не плачу. Гречка горячая.
— Мариш, ты врёшь. Я слышу.
Она засмеялась сквозь слёзы.
— Вить, а ты научишься? Ну, бизнес вести?
— Научусь. А ты меня уволишь?
— Уволю.
— Ну и ладно. Я к тому времени уже сам открою. Магазин цветов. «Орхидея-2».
— С ума сошёл. Я тебя задушу.
— Не задушишь. Я брат.
— Вот поэтому и задушу.
Они болтали до часу ночи. О всякой ерунде: какие розы лучше стоят, почему флористки пьют как сапожники, и зачем отцу понадобилось дарить матери на день рождения жирафа — живого, в клетке, который потом две недели орал по ночам.
В два часа Марина легла спать.
Снился ей Лёша. Он стоял в операционной, в синем халате, маска сползла, и он говорил: «У неё остановка сердца. У неё остановка сердца». А Марина смотрела на стол и видела себя. В свадебном платье. С букетом хризантем.
Утром позвонила хозяйка квартиры в Одинцово.
— Марина Владимировна, доброе утро. Вы не могли бы оплатить коммунальные? Задолженность тридцать две тысячи.
— Какая задолженность? Я платила по квитанциям.
— А вы квитанции смотрели? Там повышение тарифов с января. Вы не доплатили.
— Почему вы раньше не сказали?
— Я не обязана. Вы арендатор.
Марина открыла приложение банка. На счету — сорок восемь тысяч. Если отдать тридцать два — останется шестнадцать. А зарплата через две недели.
Она села на край кровати.
Захотелось позвонить отцу. Попросить — не деньги, а хотя бы просто поговорить. Сказать: «Пап, мне страшно. Я не знаю, как жить дальше. Лёша ушёл, квартиры нет, работа — непонятно чья. Я одна, пап. Я совсем одна».
Но вместо этого она набрала Витьку.
— Вить, ты на складе?
— Да.
— Возьми ключи от кассы. В сейфе лежат пятьсот тысяч — на закупку к восьмому марта. Не трогай.
— А зачем звонишь?
— Так. Проверить.
Она положила трубку и поехала на работу.
В метро, как всегда, давили. Мужчина в кожаном пальто наступил на ногу, даже не извинился. Девушка с огромным букетом (не у них купленным, чужим) задела сумкой по лицу.
Марина вышла на своей станции, купила кофе в стаканчике и бублик с маком.
Съела бублик, не чувствуя вкуса.
В офисе Витька сидел за своим столом и учил испанский.
— Ты чего?
— Ну, клиенты есть испаноговорящие. Приезжают, заказывают свадебные букеты. Я хочу с ними общаться без переводчика.
— Вить, тебе сначала русский выучить. Ты «страус» через «а» пишешь.
— Через «о».
— Вот видишь.
Он закрыл ноутбук.
— Мариш. У тебя всё нормально?
— Нормально.
— Врёшь.
— Витя, отстань.
Он подошёл к её столу. Сел напротив.
— Мы пять лет не виделись. Потом — ты приезжала ко мне в колонию два раза. Помнишь?
— Помню.
— Ты привезла тогда альбом с фотографиями. Где мама, папа, вы на даче. И ещё цветы. Розы. Красные. Я их в стакан с водой поставил, они стояли неделю, пока следователь не забрал.
— Зачем он забрал?
— Не знаю. Может, понюхать. Он вообще цветы любил.
Марина улыбнулась.
— И вот ты сейчас врёшь, что всё хорошо. А я чувствую, что нет. Потому что ты такая же, как тогда. Пришла в колонию, улыбаешься, а глаза красные. Думаешь, я не видел?
Она молчала.
— Говори.
— Хозяйка требует тридцать две тысячи за коммуналку. У меня останется шестнадцать. Я не знаю, как дожить до зарплаты.
Витька встал, достал из кармана телефон, открыл приложение банка.
— Сколько тебе надо?
— Вить, не надо.
— Мариш, у меня на карте девяносто тысяч. Отец дал на карманные расходы. Я не трачу, потому что некуда. Возьми.
— Это не мои деньги.
— А ты не моя начальница?
— Твоя.
— Вот и возьми как начальница у подчинённого. Под зарплату.
— Витя.
— Марина.
Она взяла.
Не потому, что гордость не позволяла отказаться. А потому, что шестнадцать тысяч в Москве в марте — это смерть. Не физическая. Другая. Когда ты не можешь купить нормальный ужин, потому что хлеб и молоко дороже, чем ты думала.
— Отдам, — сказала она.
— Куда ты денешься.
Восьмое марта прошло как в тумане.
Продажи взлетели — в два раза выше прошлого года. Марина сама стояла на отгрузке на складе, потому что две флористки заболели, а третья уволилась накануне.
Витька работал в магазине на Тверской. К вечеру прислал фото: весь в ленте, с бантом на голове, посреди завала из цветов.
«Я король флористики» — написал в сообщении.
«Ты позор семьи» — ответила Марина.
«Люблю тебя, сестрёнка».
Она хотела написать что-то колкое, но вместо этого набрала: «И я тебя. Дурака».
В конце марта пришёл ответ от Лёшиного юриста.
Марина открыла конверт на кухне. Письмо было официальное, на четырёх листах, с печатями и ссылками на статьи Семейного кодекса.
Суть: машина остаётся Лёше, квартира — ООО «Орхидея», совместно нажитого имущества нет, потому что всё было оформлено на фирму. Её личный счёт — только зарплата за два последних года, примерно полтора миллиона. Это делить не будут, но и Лёша на это не претендует.
«Как ты могла два года копить с зарплаты директора по развитию полтора миллиона?» — спрашивала она у себя в зеркале.
Ответ был простой: никак. Полтора миллиона — это её премиальные за прошлый год, которые отец перевёл на карту, а не в счёт зарплаты. Юрист этого не знал. Или знал, но решил не писать.
Она позвонила отцу.
— Пап. Лёша подал на развод.
— Знаю.
— Откуда?
— Он мне звонил. Просил подтверждение, что квартира не твоя.
— И ты подтвердил?
— А что мне было делать? Врать?
Марина положила трубку.
У неё не было сил спорить.
В апреле Витька сдал первый экзамен по флористике.
Марина принимала зачёт сама — в кабинете, который раньше был её, а теперь стал «приёмной генерального директора».
Список вопросов она составила лично:
Назвать десять сортов роз. (Витька назвал двенадцать. Ошибся в ударении в слове «Шато-де-Клюни», но Марина засчитала.)
Показать, как делать срез под углом. (Сделал. Руки тряслись, но срез получился правильный.)
Собрать букет «спиралью» за семь минут. (Собрал за десять. Флористки потом переделывали. Но он старался.)
Назвать три причины, почему вянут хризантемы. (Назвал четыре. Четвёртая — «потому что поливали грязной водой» — была неправильной, но Марина улыбнулась.)
— Три из четырёх. — Она поставила в тетради четвёрку с минусом. — На пересдачу идёшь через месяц.
— А на четвёрку?
— Не заслужил.
— Почему?
— Потому что в спирали последний слой не подтянул.
— Это важно?
— Это отличие флориста от дворника, Витя.
Он кивнул и сел пересдавать. Сразу. Через десять минут.
Марина сидела и смотрела, как его пальцы — толстые, неуклюжие, с татуировками, которые он не сводил — перебирали стебли.
— Ты боишься?
— Нет, — сказал он, не поднимая глаз. — Я просто не умею. Это разные вещи.
— Не боишься ошибиться?
— А зачем бояться? Самое страшное со мной уже случилось. Пять лет. Ячейка. Голод. Одиночество. Цветы — это не страшно. Это красиво.
Он поднял голову. Глаза у него были спокойные. Такие спокойные, что Марине стало не по себе.
— Вить. А что ты сделал? Ну, там?
Он замолчал.
— Не спрашивай.
— Почему?
— Потому что если я скажу — ты не сможешь на меня смотреть. А мне нужно, чтобы ты смотрела. Потому что ты — единственная, кто не отвернулся.
Она не стала спрашивать.
И правильно сделала.
Потому что через месяц отец рассказал сам.
Это случилось на дне рождения матери.
Июнь. Дача в Подмосковье. Стол на веранде. Шашлык, салаты, нарезанный батон, который Витька резал неровными кусками, потому что матери нравится «чтоб с душой».
Отец выпил. Потом ещё. Потом начал:
— Помнишь, Витька, как ты в четвёртом классе из рогатки ворон стрелял? Плакал потом, хоронил в коробке из-под конфет. А как вырос — людей хоронил.
— Пап, — сказала Марина.
— Молчи. Она должна знать. Должна знать, какой у неё брат.
Витька сидел белый. Мать вышла на кухню — дела вид, что не слышит.
— Он помогал знакомым, — продолжал отец, глядя в тарелку. — Которые в доле были. Стройка, бетон, обналичка. На него повесили чужое убийство. Ему дали пять лет. А этот, который на самом деле, — вышел через два по амнистии. И Витька молчал. Никого не сдал. Ты понимаешь? Невиновный сидел. За других.
— Пап, зачем ты это сейчас?
— Чтоб ты знала. Что он не злой. Он глупый. Но не злой. И ты не бросай его. Потому что больше некому.
Отец заплакал. Витька сидел, не поднимая глаз.
Марина подошла к брату, обняла за плечи.
— Дурак, — сказала она. — Ну и дурак.
— Знаю, — ответил он.
Лёша пришёл через неделю.
Стоял под дверью её съёмной квартиры в Одинцово. С цветами. Из их же сети.
— Купил в «Орхидее» на Тверской, — сказал. — Девочки сказали, что это лучший букет.
— Они сказали правду, — ответила Марина. — Я сама эту композицию придумала.
Лёша усмехнулся.
— Можно войти?
— Зачем?
— Поговорить.
— Мы уже говорили. По телефону.
— Марин, я дурак.
— Я знаю.
— Я испугался. Я врач, я привык контролировать. А тут — всё рушится, и я ничего не могу. И я просто сбежал. Как мальчишка.
Она стояла в дверях, не приглашая.
— Ты сбежал, Лёша. Ты оставил ключи на столе. Как постояльцу в гостинице.
— Я вернулся.
— Через четыре месяца.
Он молчал. Потом протянул букет.
— Возьми. Хризантемы. Твои любимые.
— Ненавижу хризантемы. Это отец любит, потому что дёшево.
Она закрыла дверь.
Села на пол в коридоре. Прижала колени к груди. Зачем-то нажала на телефоне Витькин номер.
— Вить. Лёша приходил.
— И что ты?
— Ничего. Закрыла дверь.
— Правильно.
— Вить. А если я его люблю?
Тишина.
— Тогда открой.
— Не открою.
— Ну и не открывай.
Она положила трубку.
Посидела ещё минут пять. Потом встала, налила воды, выпила стакан.
В зеркале в прихожей отражалась женщина без туши, в растянутой футболке, с красными глазами.
«Ты справишься, — сказала она себе. — Ты всегда справляешься».
За окном стемнело.
В мае Витька сдал экзамен на твёрдую четвёрку.
Марина вручила ему сертификат — распечатала на цветном принтере, с рамкой и золотыми буквами. Надпись гласила: «Виктору Владимировичу Орлову — за мужество, терпение и умение отличить розу от хризантемы».
— Это шутка? — спросил Витька.
— Полусерьёз.
— А можно я повешу в кабинете?
— У тебя нет кабинета. У тебя стол в общем зале.
— А можно я повешу на стол?
— Витька, ты идиот.
— Знаю. Но ты меня любишь.
— С чего ты взял?
Он улыбнулся. Широко, по-детски, с двумя ямочками на щеках.
— Потому что ты меня не бросила. Когда все бросили.
Марина не нашлась, что ответить.
В июне она подала заявку на регистрацию ИП.
— Зачем? — спросил Витька.
— Хочу свой магазин. Маленький. У дома. Чтобы цветы продавать и ни от кого не зависеть.
— А как же «Орхидея»?
— А что «Орхидея»? Ты теперь сам справишься. У тебя четвёрка по флористике, испанский в процессе и тёплая жилетка от мамы.
— У меня есть ещё кое-что.
— Что?
— Доллар в копилке. На чёрный день. Отец подарил.
— Витька.
— Что?
— Ты меня бесишь.
— Я знаю.
Они сидели на складе в Бутово, пили чай из пластиковых стаканчиков, ели печенье, которое принесла уборщица тётя Галя.
За окном шёл дождь. Такой тёплый, летний, с грозой.
Марина смотрела на брата, на его короткую стрижку (привычка из колонии), на татуировки, которые он не сводил — оставил как память, говорил, что это его книга жизни, только без слов.
— Вить. А ты счастлив?
Он подумал.
— Нет. Но почти.
— Чего не хватает?
— Семьи. Детей. Жены, которая будет ждать.
— Найдёшь.
— Найду, — сказал он. — А ты?
Она не ответила.
Потому что в голове крутился Лёша. Его свистящее дыхание. Его руки, которые умели держать и скальпель, и её ладонь. И его голос по телефону: «Марин, я дурак».
Она не открыла дверь тогда.
Откроет ли завтра — не знала.
Но это уже совсем другая история.
