На площадке
— У меня однушка! — Тамара Петровна почти кричала. — Там повернуться негде! Кира, ты же нормальная баба, ну куда ты человека на улицу? Алиночка, не плачь, не обращай внимания.
Алина всхлипнула громче. Прямо в ладошки. Плечики дрожат. Вадим смотрел на неё и хмурился, как будто решал сложную задачку по геометрии.
Кира стояла в дверях, скрестив руки. В квартире пахло остывшим муссом и немного — старым дедушкиным шкафом. Из открытой двери тянуло сквозняком.
— Я не выгоняю человека на улицу, — сказала она. — Я предлагаю вариант. У вас однушка. У Алины — коробки. У Вадима — чемодан. Всё сходится.
— Да как ты смеешь! — Тамара Петровна шагнула вперёд, но на порог не зашла. — Это квартира моего сына!
— Квартира моя. Дедовская. Хотите — покажу документы. Только не думаю, что это что-то изменит.
Вадим наконец подал голос:
— Кира, ну зачем ты так? Мы же семья.
— Семья? — Кира посмотрела на него. — Тогда почему я узнаю о переезде твоей бывшей жены от твоей мамы? Ты сам-то когда собирался сказать? Или думал, я утром проснусь, а на кухне Алина чай пьёт?
Вадим открыл рот. Закрыл. Посмотрел на мать. Та поджала губы.
— Я хотел сказать. Просто момент не подходящий был.
— Ага. Момент. Понятно.
Алина вытерла глаза и сделала шаг вперёд. Аккуратно, будто на сцену.
— Кира, прости. Это всё я виновата. Я не хотела вас стеснять. Просто так вышло. Хозяйка выгнала, с работы пока не платят, и… — она снова всхлипнула, но как-то по-другому, тише. — Я думала, Вадим говорил с тобой.
— Он не говорил.
— Я скажу. — Вадим зачем-то полез в карман, достал телефон, посмотрел на экран и убрал обратно. — Кира, давай так. Алина поживёт у мамы. Ну, месяц. Максимум два. Я помогу ей с деньгами, она найдёт жильё. Только чемодан занеси обратно. Ну правда, что это за цирк на площадке?
Кира посмотрела на чемодан. Синий, с биркой от аэропорта. Они летали в Калининград три года назад. Он тогда сказал, что это лучшая поездка в его жизни. Врал, наверное.
— Нет, — сказала она.
— Что «нет»?
— Чемодан не занесу. И баул не занесу. Пусть едут.
— Кира!
— Вадим, — она говорила спокойно, без крика. — Ты сейчас возьмёшь чемодан. Тамара Петровна возьмёт баул. Алина возьмёт свои коробки. И вы все вместе поедете к маме. Там решите, кто где спит. Может, Алина на кухне. Может, ты на балконе. Мне без разницы.
Тамара Петровна ахнула. Алина перестала всхлипывать и уставилась на Киру, как на сумасшедшую. Вадим покраснел пятнами.
— Ты… ты не можешь так, — сказал он. — Это мой дом.
— Твой дом — там, где твоя мама. И твоя бывшая жена. Раз ты их выбрал.
— Я никого не выбирал!
— Ну так выбери. Прямо сейчас.
На площадке повисла тишина. Даже лифт, кажется, затаился. Где-то этажом ниже кто-то ругался на кота. Пахло жареным луком.
Вадим смотрел на Киру. Кира смотрела на Вадима. Тамара Петровна смотрела на сына. Алина смотрела на всех по очереди и шмыгала носом.
Первым сдался Вадим.
— Ладно, — сказал он тихо. — Ладно. Поехали, мам.
Он взял чемодан за ручку. Тамара Петровна подхватила баул, крякнув. Алина растерянно посмотрела на свои коробки.
— А это… — начала она.
— Мы поможем, — бросила Тамара Петровна. — Вниз спустим, потом машину вызовем. Пойдём, солнышко.
Они двинулись к лифту. Вадим не обернулся. Кира стояла и смотрела, как закрываются двери. Синий чемодан, клетчатый баул, две коробки, три человека. Лифт дзынькнул и уехал.
Кира закрыла дверь. Щёлкнула замком. Накинула цепочку. Постояла.
В квартире было тихо. Только холодильник гудел на кухне. И чайник, который она не выключила, начал закипать.
Кухня, чай и телефон
Кира прошла на кухню. Выключила газ. На столе всё ещё стояла форма с муссом. Мусс подёрнулся плёнкой. Она отрезала кусок, положила на тарелку, села. Есть не хотелось. Просто сидела и смотрела в окно.
Во дворе кто-то выгуливал собаку. Собака была маленькая, лохматая, тянула поводок. Кира вспомнила деда.
Дед, Григорий Иванович, умер пять лет назад. Квартиру оставил ей. Он всегда говорил: «Кира, главное — не пускай в дом кого попало. Дом — это не стены. Дом — это ты сама». Тогда ей было двадцать, и она не понимала. Теперь, кажется, начала.
Телефон завибрировал. На экране — «Деда». Ну, точнее, в контактах он так и остался: «Деда». Хотя звонила, конечно, не бабушка. Там был сосед, дядя Гриша? Нет, дед умер. Может, это был его старый номер, которым пользовалась Кира? Она сама себе звонила? Нет. Она сбросила. Потом поняла — это не деда. Это Вадим. Он взял мамину симку? Нет, просто в контактах что-то сбилось.
Она перезвонила. Ответил не Вадим. Ответила женщина.
— Кира? Здравствуй, это тётя Люда, соседка Григория Ивановича. Ты извини, я номером ошиблась. Хотела сыну позвонить. А тут ты.
— Здравствуйте, тётя Люда.
— Ты как там? Одна?
— Одна.
— Ну и правильно. Я слышала, у вас там шум. Тамара эта опять приезжала?
Кира усмехнулась. Двор у них был маленький, все всё знали.
— Приезжала. Уже уехала.
— Ну и слава богу. Ты держись. Дед твой, царство ему небесное, всегда говорил: «Кира у меня с характером. Не пропадёт».
Кира сглотнула.
— Спасибо, тётя Люда.
Она положила трубку. Посидела ещё немного. Потом встала, убрала мусс в холодильник. Помыла форму. Вытерла стол. Включила телевизор — просто для фона. Там шёл какой-то сериал про врачей. Кто-то кричал: «Скальпель!» Кира выключила.
Дедовская история
Кира сидела, смотрела на чашку. Вспомнила, как дед рассказывал про лес. Ему было двадцать два, работал на лесозаготовке. Пошёл за грибами, а там медведь. Рядом была собака, Белка. Она не убежала, начала лаять, уводить. Медведь за ней. Дед успел до избушки. Белка вернулась через час, хромая.
«Вот это была реальная история из жизни, Кира, — говорил дед. — Не выдумка. Встреча с медведем — это не в кино. Там всё быстро. А выживание в лесу — оно не про силу. Оно про того, кто рядом. И про преданность животных. Иногда собака тебя вытащит, а человек — нет».
Кира тогда маленькая была, слушала и не верила. А теперь вспомнила. Сидела на своей кухне, пила остывший чай и думала: дед знал, о чём говорил.
Дверь снова дёрнули. Она вздрогнула. Но это была не дверь. Это был домофон. Кто-то нажимал и нажимал. Кира подошла к трубке.
— Кто?
— Кира, это я. — Голос Вадима. — Открой, поговорим.
— Мы уже поговорили.
— Кира, ну не будь ребёнком. Я же не могу жить на улице.
— Ты не на улице. Ты у мамы.
— У мамы однушка.
— Значит, будете спать по очереди. Или на полу. Я не знаю, Вадим. Это ваши дела.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно.
— А если я скажу, что люблю тебя?
Кира замолчала. В трубке шуршало. Где-то на заднем плане Тамара Петровна говорила: «Скажи ей, что без неё не может. Скажи!»
— Вадим, — сказала Кира. — Ты сейчас стоишь у домофона с мамой и Алиной?
Пауза.
— Ну… да. Они в машине.
— Понятно. Тогда передай маме, что я не глухая. Всё слышу.
Она положила трубку. Домофон ещё раз пискнул. Потом замолчал.
Кира вернулась на кухню. Налила чай. Он был горячий, но она всё равно выпила. Ожгла язык. Поставила кружку. И тут телефон снова завибрировал. Пришло сообщение от Вадима: «Кира, я заберу свои вещи. Завтра. Не выкидывай».
Она посмотрела на экран. Потом открыла контакты и переименовала его. Было «Вадим ❤️». Стало «Вадим (быв.)». Палец дрогнул, но она нажала «Сохранить».
Потом села на табуретку и уставилась в стену. За стеной сосед включил перфоратор. Кира вздохнула. День только начинался.
Утро следующего дня
Кира проснулась в семь. Будильник не звонил — она сама открыла глаза, как будто внутри что-то щёлкнуло. Полежала, глядя в потолок. На потолке была трещинка, которую дед так и не заделал. Говорил: «Пусть будет. Дом дышит».
В квартире стояла непривычная тишина. Никто не гремел кружкой на кухне, не спрашивал, где его носки, не включал на полную громкость утренние новости.
Кира встала, натянула халат — старый, с выцветшими цветами, — и пошла на кухню. Поставила чайник. Открыла холодильник. Мусс, яйца, половина огурца, сыр. Всё как вчера.
Она достала телефон. Вадим написал ещё два сообщения ночью: «Кира, ну ты чего» и «Я приеду в обед. Соберу вещи». Второе было в 2:47. Значит, не спал. Или спал, но плохо.
Кира не ответила. Просто убрала телефон в карман халата.
Чайник закипел. Она заварила чай — не в пакетиках, а нормальный, чёрный, из пачки, которую дед привозил из города. С сахаром. Два куска. Утром можно.
Потом села и стала думать.
На работу ей к десяти. Сегодня надо доделать заказ — торт для юбилея, три яруса, с мастикой. Клиентка просила «что-то нежное, но чтобы вау». Кира уже придумала: белый крем, ягоды, немного золотой пудры. Работа ей всегда помогала. Руки заняты — голова отдыхает.
Она допила чай. Помыла кружку. Пошла собираться.
На работе
В кофейне пахло кофе и корицей. За барной стойкой стоял Макс — бариста, двадцать шесть лет, вечно в наушниках и с прической, будто его ветром причесало. Увидел Киру и махнул рукой.
— О, шеф-кондитер пришла! Ты чего такая? — Он прищурился. — Случилось что?
— С чего ты взял?
— У тебя лицо. Ну, такое. Как у меня, когда я забыл форму дома.
Кира фыркнула.
— Спасибо, Макс. Очень помог.
Она прошла в подсобку, надела фартук. Достала ингредиенты. Начала взбивать крем. Миксер гудел, руки двигались привычно, и Кира постепенно перестала думать о Вадиме. Ну, почти.
Через час пришла Настя — вторая кондитер, полная, громкая, с вечным пакетом семечек в сумке.
— Кира, ты чего вчера не отвечала? Я тебе звонила вечером. Хотела спросить, ты решила насчёт отпуска?
— Да. Решила. Не поеду.
— Почему? Ты же хотела в Сочи.
— Обстоятельства.
Настя села на табуретку, сдвинула семечки в сторону и посмотрела на Киру в упор.
— Ну-ка рассказывай.
Кира не хотела. Правда не хотела. Но руки сами остановились, и слова как-то вылетели:
— Вадим ушёл.
— Куда ушёл?
— К маме. С бывшей женой.
Настя замерла. Даже семечку не донесла до рта.
— В смысле?
— В прямом. Он сказал, что Алина поживёт у нас. Ну, я ему сказала, чтобы жил у мамы.
— Охренеть. — Настя отложила семечку. — А ты?
— А я тут.
— Кира, ты… ты нормально?
Кира посмотрела на крем в миске. Он был идеальный — гладкий, блестящий, без комочков.
— Нормально. Только чайник вчера забыла выключить. Представляешь? Утром смотрю — газ горит. Хорошо, не рванул.
Настя не смеялась.
— Так, — сказала она. — После работы идём ко мне. Я борщ сварила. Посидим.
— Настя, я не хочу.
— А я не спрашиваю. Ты моя подруга. Значит, идём.
Кира хотела сказать «нет». Но вместо этого кивнула.
Обед
Вадим приехал ровно в час. Кира как раз вернулась с работы — отпросилась на два часа, сказала, что по делам. Он стоял у подъезда, курил. Хотя бросил три года назад.
— Ты куришь? — спросила Кира, подходя.
— Начал вчера. — Он посмотрел на неё. Глаза красные. Не спал.
— Понятно.
Они поднялись молча. В лифте висело объявление о собрании жильцов. Кто-то приписал ручкой: «Кто украл коврик у 42? Верните!!!»
Кира открыла дверь, пропустила Вадима. Он зашёл, огляделся, как будто впервые тут. Снял ботинки. Прошёл в спальню.
Собирал молча. Открывал шкаф, доставал рубашки, складывал в пакет — тот самый, из «Пятёрочки», который Кира забыла выбросить. Она стояла в дверях и смотрела.
— Ты не поможешь? — спросил он.
— Нет.
— Кира, ну что ты как маленькая.
— Я не маленькая. Я занята. Смотрю.
Вадим вздохнул. Достал носки из ящика. Бритву. Зарядку. Книгу, которую так и не прочитал — «Как стать лучшей версией себя». Кира подарила её на Новый год. Он тогда сказал: «О, круто», и положил на полку.
— Алина у мамы? — спросила Кира.
— Да.
— Как она?
— Кира, не начинай.
— Я просто спросила. Как она, удобно ли устроилась?
Вадим выпрямился. В руках у него был свитер — серый, с растянутым воротом.
— Тебе действительно интересно?
— Нет. Просто вежливость.
— Ты никогда не была вежливой.
— Я была. Просто ты не замечал.
Он замолчал. Застегнул пакет. Посмотрел на кровать — ту самую, на которой они спали три года. Кира не убрала постель. Просто не стала.
— Кира, я не понимаю. Ты правда хочешь, чтобы я ушёл?
— Я хочу, чтобы ты определился, Вадим. Ты не можешь жить на два дома. И я не могу. Ты выбрал Алину. Ну, или маму. Или их обеих. Я не знаю. Но меня в этом списке не было.
— Ты была!
— Где? Когда?
— Ну… всегда.
Кира усмехнулась. Не зло. Просто устало.
— Вадим, иди. Правда. Иди.
Он взял пакет. Пошёл в прихожую. Обулся. Постоял у двери.
— Я позвоню.
— Не надо.
— Кира…
— Вадим, я не злюсь. Честно. Просто иди.
Дверь закрылась. Кира постояла ещё немного. Потом подошла к шкафу. На полке, где лежали его вещи, остался запах. Такой, знаете, мужской — дезодорант и что-то ещё. Она закрыла дверцу.
Телефон пискнул. Настя: «Ну что, я жду. Борщ стынет».
Кира улыбнулась. Впервые за два дня.
«Иду», — написала она.
У Насти
Борщ был горячий. Сметана — из деревни, у Насти мама привозит. Хлеб — чёрный, с тмином. Кира ела и не могла остановиться. Как будто неделю не ела.
— Ты чего? — спросила Настя.
— Не знаю. Вкусно.
— Ну, значит, всё нормально. Если человек ест — значит, живёт.
Они просидели до десяти. Говорили обо всём: о работе, о Настином коте, который опять порвал штору, о новых рецептах. О Вадиме — только в самом конце.
— И что ты будешь делать? — спросила Настя.
— Жить, — сказала Кира.
— А он?
— А он пусть сам решает.
Настя кивнула. Налила ещё чаю. В окне горел фонарь, и на столе лежали семечки. Всё было просто. И Кира впервые за долгое время почувствовала, что, может, и правда всё нормально. Дед бы сказал: «Вот теперь ты дома».
