В ванной стало очень тихо. Только вода капала из душа — размеренно, как метроном, отсчитывающий секунды, которые почему-то растягивались.
Люба держала медальон на ладони, не сжимая. Просто смотрела. Потом поднесла ближе к лицу, и я увидела, как её нижняя губа задрожала. Она не плакала — как-то странно замерла, будто внутри неё что-то обрушилось, но наружу не вышло. Так бывает, когда человек очень давно запретил себе плакать.
— Я не помню, — сказала она наконец. — Но эту девочку я знаю. Я её знаю.
— Это я, — сказала я.
Она медленно перевела взгляд с фотографии на моё лицо. Сначала в глаза, потом ниже — на подбородок, на скулы, на родинку возле уха. У меня с детства маленькая родинка на мочке, почти незаметная. Она смотрела именно туда.
— Лера, — произнесла она.
И это было не «вы», не «девочка». Это было имя, которое она когда-то говорила много раз.
У меня перед глазами всё поплыло.
Андрей стоял в дверях ванной, привалившись плечом к косяку. Я видела боковым зрением, как он сжал губы. Он ничего не спрашивал. За пятнадцать лет он научился молчать там, где слова только мешают.
Люба всё ещё держала медальон. Пальцы у неё были в разводах от грязи, которую не успели отмыть. Я вдруг поймала себя на том, что больше не чувствую того запаха, от которого меня мутило час назад. Или он стал другим — смешался с запахом воды и моего геля для ванны, и перестал быть чужим.
— Откуда вы меня знаете? — спросила я.
Она покачала головой.
— Я не могу объяснить. Помню голос. Помню, как звенел какой-то колокольчик во дворе. И как пахло тестом.
У меня внутри всё сжалось.
— Бабушкин колокольчик, — тихо сказала я. — Он висел на калитке. А пирожки с капустой пекли по субботам.
Люба вздрогнула.
— Суббота… — повторила она. — Точно. Мы лепили пирожки, и ты всё время ела капусту сырой из миски.
Я прижала ладонь ко рту.
Мама исчезла, когда мне было шестнадцать. Не пропала из дома тихо, не оставила записку. Просто однажды не вернулась с рынка. Меня тогда отправили жить к тётке в другой город, и я долгие годы думала, что она бросила меня. Или что с ней случилось самое страшное, но никто ничего не объяснил.
И вот сейчас эта женщина — измождённая, беззубая с одного боку, с седыми космами и въевшейся под ногти грязью — сидела в моей ванне и вспоминала, как я воровала капусту из миски.
— Мама? — выдавила я.
Это было глупо. Но по-другому не получалось.
Она не ответила. Посмотрела на меня как-то растерянно, по-детски, и снова опустила глаза на фотографию.
— Не знаю, — сказала она едва слышно. — Клянусь, не знаю. Я не могу вспомнить, кто я. Но вот это — помню.
Она показала на медальон.
— Мне его подарил кто-то. Мужчина. У него были тёплые руки.
— Это папа, — сказала я.
Люба зажмурилась.
Андрей откашлялся и впервые подал голос:
— Давай я пока выйду. Ты позовёшь, если что-то нужно.
Я кивнула, не оборачиваясь.
Он аккуратно закрыл дверь, но я слышала, что он не ушёл — стоял в коридоре. По характерному скрипу половицы возле лестницы. У нас там одна половица прогибается, он на неё и наступил.
Мы остались вдвоём.
Люба сидела в остывающей воде. Пена почти осела, и я видела её плечи — худые, с торчащими ключицами, с синяками то ли от падений, то ли от чьих-то рук. Правое плечо с этим самым родимым пятном. Я смотрела на него и вспоминала, как мама летом носила сарафан с открытыми плечами. Как я рисовала пальцем по её коже — от родинки к шее.
— Позвольте, — сказала я, беря губку.
Я уже не помнила, когда успела снять перчатки. Наверное, когда доставала медальон. Ладонь у меня была мокрая, но я не боялась прикоснуться.
— Давайте я домою. Вода остыла, поменяем.
Она послушно приподнялась, опираясь о бортик. Мне пришлось поддержать её под локоть. Кожа была дряблая, прохладная. Я помогла ей выйти на коврик и укутала в большое махровое полотенце. Голова у меня работала на автомате, а внутри тряслось всё.
Я набрала новую воду, уже с какими-то маслами, которые обычно сама добавляю, когда долго не могу уснуть. Пена снова поднялась. Люба стояла возле меня и тихо дышала.
— Садись, — сказала я.
Поймала себя на том, что перешла на «ты». Странно, но ей это, кажется, было даже легче.
Она снова опустилась в воду и закрыла глаза.
Я взяла мочалку, намылила и начала медленно водить по её спине. Под рукой чувствовались позвонки — очень остро, как у человека, который давно недоедает. Где-то на лопатке был старый шрам, длинный, неровный. Я не спросила, откуда. Побоялась, что не выдержу ответа.
— Я помню запах, — вдруг сказала она, не открывая глаз. — Ты пользовалась каким-то маслом. Сладким.
— Персиковое, — сказала я. — Ты покупала в аптеке.
— Точно.
Она улыбнулась. Впервые за всё время — тихо, краешками губ.
И эта улыбка меня добила.
Я прижалась лбом к её мокрому плечу и разрыдалась. Не так, как в кино — завывая. А тихо, содрогаясь, вцепившись пальцами в край ванны.
Люба не обняла меня. Она просто положила ладонь мне на затылок и держала так, как держат маленьких детей, когда те плачут от страха. Не гладила. Просто держала.
Когда я немного успокоилась, она сказала:
— Я долго боялась, что у меня никого нет.
Я отстранилась и посмотрела на неё.
— А я думала, что мама меня бросила.
Она сглотнула.
— Может, и бросила. Но не так, как ты думаешь.
Мы помыли ей голову. Я дважды наносила шампунь, потому что с первого раза просто не взялось. Потом нанесла бальзам, подержала, смыла. Осторожно промокнула волосы полотенцем. Они оказались совсем жидкие, седые, но мягкие.
— Надо посмотреть документы, — сказала я, когда мы вышли из ванной.
Люба сидела на кровати в гостевой комнате. Я принесла ей чистую одежду — свою старую футболку и спортивные штаны. Они висели на ней мешком, но хотя бы были чистыми и тёплыми.
Андрей заглянул в дверь.
— Я чай сделал.
— Спасибо, — сказала я.
Он поставил кружку на тумбочку. Люба посмотрела на неё с недоверием.
— Горячий, но можно подуть, — добавил Андрей. — И сахар есть. И мёд.
Она взяла кружку двумя руками, как маленький ребёнок, и поднесла к губам. Сделала глоток. Закрыла глаза.
— Вкусно, — прошептала.
Андрей не улыбался. Он смотрел на неё с каким-то спокойным участием, как смотрят на старых людей, которых не хотят спугнуть.
Когда Люба уснула — а уснула она быстро, как только легла, — мы вышли в коридор.
— Она — моя мама, — сказала я.
Андрей не удивился. Медленно кивнул.
— Я понял.
— Поэтому ты её привёл?
— Нет.
Я подняла брови.
— Тогда почему?
Он посмотрел на дверь гостевой комнаты.
— Она сама подошла ко мне у автовокзала. Стояла в очереди, а потом вдруг схватила меня за рукав. И сказала, что знает мой голос.
— Твой голос?
— Ну. Сказала: «Вы говорите, как по радио, только тише». А потом добавила: «У вас дома пахнет персиками».
Я замерла.
— Она не могла этого знать.
— Могла. Потому что рядом с тобой живёт.
— Но она не знала, где ты живёшь…
— Она шла за запахом, Лер.
Я прижала пальцы к вискам.
— Господи, Андрей, это бред.
— Это жизнь, — сказал он.
Мы стояли в коридоре, и мне вдруг стало холодно, хотя весь дом был тёплым.
— Ты хоть понимаешь, что шанс один из миллиона? — спросила я.
— Сегодня было два из двух. Она подошла, я остановился. Это уже не шанс.
Я хотела что-то возразить, но ничего не приходило в голову. Внутри разворачивалось что-то огромное, и этому не находилось слов.
Ночь
Я не спала почти всю ночь.
Лежала рядом с Андреем, смотрела в потолок и слушала, как по дому тикают часы. Иногда мне казалось, что из гостевой доносится шорох, и я задерживала дыхание.
Потом я встала и пошла проверить.
Люба спала на боку, подогнув колени. Дышала неровно, иногда вздрагивала. Я постояла в дверях и вернулась в спальню.
Утром я проснулась от запаха кофе.
На кухне уже были Андрей и Люба.
Они сидели за столом, и Андрей наливал ей молоко. Она пила из большой кружки, обхватив её ладонями. На тарелке лежал недоеденный бутерброд.
— Доброе утро, — сказала я, остановившись в проёме.
Люба обернулась.
— Доброе, — тихо ответила она.
Я заметила, что она смущается сидеть за столом. Спина прямая, плечи приподняты. Руки сжимают кружку, как спасательный круг.
— Ты спала? — спросила я, хотя ответ был очевиден.
— Немного. Мягко.
Она обвела взглядом кухню, будто не могла поверить, что всё настоящее.
Андрей встал и поставил передо мной чашку.
— Я позвоню знакомому в паспортный стол. Надо как-то начинать.
Я кивнула.
Мы сидели втроём, пили кофе, и это было невыносимо странно. Словно я из своей обычной жизни шагнула в какое-то другое измерение, где всё выглядело так же, но ощущалось иначе.
Люба ковыряла корочку хлеба и изредка поглядывала на меня.
— Ты не обязана меня оставлять, — сказала она.
Я отставила чашку.
— Давай без этого.
— Чего?
— Без «я вам мешаю, я пойду». Мы уже решили.
Она опустила глаза.
— Я просто не хочу быть обузой.
— Ты и не будешь. Мы разберёмся.
Андрей ничего не говорил. Просто сидел и смотрел в окно. Потом произнёс:
— Лера, сегодня вторник. У меня встреча в двенадцать. Но я отменю.
— Не нужно, — сказала я. — Я сама.
— Что сама?
— Съезжу в одно место.
Он внимательно на меня посмотрел.
— Давай я отвезу.
— Андрей.
— Лера.
Я вздохнула.
— Ты всё равно не отпустишь, да?
— Нет.
— Ладно. Поедем вместе.
Поездка
До старого дома мы добирались минут сорок.
Район, где я жила в детстве, изменился до неузнаваемости. На месте рынка — торговый центр. Вместо старой аптеки — салон связи. Деревья вдоль дороги спилили, и теперь всё выглядело голо.
Я вышла из машины возле бывшего двора.
От бабушкиного дома осталось только два подъезда из пяти. Остальные снесли. Наш двор упирался в забор новостройки.
— Здесь я жила, — сказала я негромко.
Андрей встал рядом.
— Узнаёшь?
— Нет. Совсем.
Я подошла к месту, где когда-то стояла песочница. Теперь там парковка. На асфальте — белая разметка и окурок.
— Качели были возле того тополя. Только тополя больше нет.
Я постояла, задрав голову, будто пытаясь найти следы.
Потом обернулась к Андрею.
— Поехали в архив. Здесь всё равно ничего.
Он кивнул.
В архиве нас встретила пожилая женщина в очках на цепочке. Она долго перебирала папки, вздыхала, что бумаги за те годы частично утеряны, что базы переехали, что нужно писать запрос.
— Вы понимаете, — говорила она, — девяностые и двухтысячные — очень сложный период. Люди пропадали целыми семьями. Некоторые документы вообще не сохранились.
Я сжимала сумочку так, что оставались следы от ремня.
— Но ведь кто-то должен помнить. Какая-нибудь база по без вести пропавшим…
— Да, конечно. Мы дадим бланк. Но без документов, без свидетельства — будет сложно. Нужно хотя бы место, где её видели в последний раз.
— Рынок «Южный», — сказала я. — Она пошла туда утром. С кошёлкой. Обычный день, капуста, морковь, сметана.
Женщина записала и вдруг внимательно посмотрела на меня поверх очков.
— А вы сами давно искали?
Я молчала.
— Больше десяти лет, — ответила я наконец.
— И что?
— Перестала. Решила, что нет смысла.
Она кивнула, как человек, который слышал такое много раз.
— Напишите заявление. И приложите старую фотографию.
Вечер
Дома Люба сидела на диване в гостиной, укрытая пледом.
Возле неё лежал медальон. Открытый.
Она смотрела на фотографию, как смотрят на старый сон — не веря, что это было наяву.
— Я взяла, — сказала она, заметив мой взгляд. — С тумбочки.
— Пусть лежит у тебя, — сказала я.
Она удивлённо подняла брови.
— Ты правда отдашь его мне?
— Да.
Люба прижала медальон к груди и закрыла глаза. Потом прошептала:
— Спасибо.
Я села рядом.
Мы долго молчали. По телевизору шёл какой-то сериал, Андрей включил его для фона. Люба не смотрела. Я тоже.
— Я не помню, как ушла, — заговорила она. — Помню, что шла. Помню, что было темно. Помню удар. И всё. Дальше — пусто. Потом я открыла глаза среди кирпичей. Чья-то рука. Кто-то кричал. И холодно.
Я взяла её за руку.
Она не отняла.
— Я пыталась вспомнить имя. Своё. Твоё. Дом. Ничего. Только запах персика. Я его искала везде. В поездах, в подвалах, в чужих подъездах. Стояла возле аптек, вдыхала. Пока не перестала различать запахи.
У меня защипало в носу.
— Я всегда покупала персиковое масло, — сказала она. — Потому что ты любила, когда от меня пахнет персиком. Ты говорила, что у мамы самая тёплая шея.
Я отвернулась. Из глаз потекло.
— Ты не помнишь меня. Но помнишь это.
— Я помню тебя, Лера. Просто не знала, что ты — ты.
Она погладила меня по ладони. Пальцы у неё были сухие, но очень тёплые.
— А медальон? — спросила она. — Ты носила его всё это время?
Я кивнула.
— С шестнадцати лет.
— А фотография?
— С тобой. Нас двое.
Она снова открыла медальон.
— Двадцать лет, — сказала Люба. — Я жила на улице и не знала, что у меня есть дочь. А ты жила в доме и не знала, что у тебя есть мать.
Мы сидели рядом. Андрей тихо вышел на кухню, и я слышала, как он наливает чай.
— Я не знаю, что будет дальше, — сказала я. — Документы, анализы, врачи. Может, придётся вспоминать всё заново. Может, ты и не захочешь.
— Я никуда не уйду, — ответила Люба.
Она сказала это так, будто мы обе понимали: уйти — это теперь не про двери. Это про то, что между нами.
Новая глава
Мы начали с малого.
Я записала Любу к врачу. Нужно было проверить голову, сосуды, память. Она согласилась без споров, только попросила, чтобы я была рядом.
— Я тебя не оставлю, — сказала я.
В больнице она сидела в коридоре, перебирая старый ремешок моей сумки, которую я дала ей подержать.
Невролог задавал много вопросов. Люба отвечала односложно, тёрла виски, один раз расплакалась без звука.
Потом был кабинет УЗИ, томограф, анализы. Андрей ушёл по делам, но пообещал вернуться к трём.
Мы вышли на крыльцо клиники.
Светило солнце. Люба щурилась, подставляя лицо.
— Мне снился двор, — сказала она. — Колокольчик на калитке.
— Бабушкин, — улыбнулась я.
— Он звенел, когда кто-то приходил. И я выходила на крыльцо.
— Ты всегда выходила, когда я возвращалась из школы.
Она посмотрела на меня.
— А я ждала?
— Всегда. Стояла с полотенцем, если дождь. Или с кружкой компота, если жара.
Люба усмехнулась.
— Компот из сухофруктов.
— С изюмом.
— И с курагой.
— Да.
Мы обе замолчали.
Где-то за дорогой шумел поток машин. Жизнь шла своим ходом, не оглядываясь на наши обрывки воспоминаний.
Я держала Любу под локоть. Она шагала медленно, но уверенно.
— Смотри, — сказала она, указывая на лавочку возле входа. — Мороженое продают.
— Хочешь?
— А можно?
Я улыбнулась.
— Мам, конечно.
Она замерла.
— Ты так меня назвала.
— Я знаю.
Люба сжала мою руку.
— Ещё раз.
— Мам.
Она закрыла глаза. По щекам потекли слёзы, но она не вытирала их. Просто стояла и держала меня за руку посреди больничного двора.
Мы купили два стаканчика мороженого. Люба выбрала пломбир, как в детстве.
Сложные дни
Не всё было гладко.
Через несколько дней Люба начала вздрагивать от громких звуков. Когда за окном проехала машина с сиреной, она сжалась в кресле и зажала уши ладонями.
— Это скорая, — сказала я, подходя.
— Я знаю. Не могу.
Она тяжело дышала.
Потом был случай в супермаркете. Мы поехали за продуктами, и Люба потерялась среди стеллажей. Она испугалась, начала метаться, позже сказала: «Мне показалось, что я снова на вокзале. Все кругом чужие».
После этого мы перестали выходить в людные места.
Пару раз она просыпалась среди ночи от кошмаров. Я прибегала к ней, сидела на краю кровати, гладила по плечу.
— Прости, — шептала она.
— Не смей извиняться.
Андрей тоже изменился.
Он стал менее резким. Реже повышал голос в телефонных разговорах. Однажды я слышала, как он сказал своему помощнику: «Перенеси. Пожалуйста. Да, снова. Нет, это не каприз».
Иногда он просто сидел с Любой за столом и раскладывал с ней пасьянс. Она любила карты.
— Я в детстве с бабушкой играла, — объясняла Люба.
Андрей внимательно смотрел на карты и делал вид, что не понимает правил, хотя я знала, что он умеет раскладывать «Косынку» быстрее меня.
— Ты зачем поддаёшься? — спросила я его вечером.
— Ей нравится выигрывать, — ответил он. — Пусть.
— И что, будешь вечно проигрывать?
— Если нужно, буду.
Я обняла его.
— Спасибо.
Он не спросил за что. Просто поцеловал меня в макушку.
Разговоры по ночам
Однажды Люба спросила, как я жила после её исчезновения.
Мы сидели на кухне. Я наливала ей чай с липой. Она держала в ладонях тёплую кружку.
— Сначала — плохо, — призналась я. — Тётка меня не особенно ждала. Комнату дали, но скорее из обязательств. Я чувствовала себя лишней.
Люба слушала, опустив голову.
— Потом привыкла. Школа, подработка. Потом переехала в город, поступила.
— А Андрей?
— С ним познакомилась на дне рождения подруги. Он приехал поздравить общую знакомую. Я сначала не обратила внимания.
— А он?
— Говорит, сразу заметил.
Люба улыбнулась.
— Красивая история.
— Обычная.
— Ну, не совсем. Ты теперь в доме с помощниками, с машиной. А я… — она запнулась.
— А ты — моя мама, — перебила я. — И это не обсуждается.
Она поднесла кружку к губам, сделала глоток.
— Ты всегда была упрямой.
— В кого?
Люба тихо рассмеялась.
— Наверное, в меня.
Это был первый раз, когда она вот так легко рассмеялась. Смех у неё был низкий, чуть с хрипотцой. Я запомнила его с детства, но за двадцать лет забыла.
Теперь он вернулся.
Анализы и ожидание
Через месяц пришли результаты.
Врач долго объясняла про последствия черепно-мозговой травмы, про ретроградную амнезию, про то, что память может возвращаться кусками, а может не вернуться вовсе.
— Главное — не давить, — говорила она. — Не требовать от неё вспомнить всё и сразу. Создайте спокойную обстановку. Она должна чувствовать безопасность.
— А то, что она меня узнала? — спросила я.
— Это очень хороший знак. Эмоциональная память сильнее событийной.
После приёма мы долго гуляли пешком. Люба смотрела на витрины, на прохожих, на собак. Иногда останавливалась и читала вывески.
— Я училась читать заново, — сказала она. — После того как потеряла память.
— Как это?
— Буквы знала, но складывать не могла. Долго.
— Ты не помнишь, кто ты, но читать разучилась?
— Да. А потом восстановилось. Я сидела на вокзале и смотрела на табло. По слогам.
Я не знала, что на это ответить.
Люба сама сменила тему:
— А ты сейчас работаешь?
— Много.
— Кем?
— У меня небольшая студия дизайна. Раньше сама рисовала, теперь больше управляю.
— Рисовала… — повторила Люба. — Ты же в детстве всё время рисовала. Помню, на обоях в коридоре были твои человечки.
— Мама кричала, — улыбнулась я.
— Ну, ругалась немного. А потом хвалила.
Мы свернули к парку.
Тяжёлый разговор
Через несколько недель Люба впервые спросила про отца.
— А где он? — тихо спросила она, когда мы перебирали старые фотографии.
— Папа умер. Давно. Через два года после твоего исчезновения.
Люба замерла.
— Как?
— Сердце. Врачи говорили, что не выдержало.
Она закрыла лицо руками.
— Я не помню… — прошептала она. — Но чувствую, что он был хороший.
— Да.
— Лера, я не хотела…
— Ты не виновата.
Люба убрала руки от лица.
— А если виновата? Если я сама ушла?
— Мам.
— Что, если я ушла, а потом не вернулась? Вдруг я просто сломалась?
Я взяла её за плечи.
— Ты не знаешь. И я не знаю. Давай не будем решать за прошлое.
Она посмотрела мне в глаза.
— Ты всегда была мудрее меня.
— Глупости.
Она слабо улыбнулась.
— Наверное, в отца.
Я обняла её. Люба сначала напряглась, но потом расслабилась и положила голову мне на плечо.
Мы просидели так до вечера.
День рождения
На мой день рождения Люба подарила мне рисунок.
Это было на листе обычной офисной бумаги, простым карандашом. Она нарисовала девочку на качелях и женщину рядом. Дерево, забор, колокольчик.
— Я сама, — сказала она, протягивая лист.
— Красиво.
— Честно?
— Очень.
Я повесила рисунок на холодильник, и он висел там весь год, пока не пожелтел по краям.
Андрей тогда купил мне кольцо с сапфиром. Красивое, как будто кто-то закатал в металл кусочек неба. Люба долго смотрела на него и сказала:
— У твоей бабушки был похожий камень.
— Правда?
— Кажется. Или приснилось.
Но я достала шкатулку с бабушкиными украшениями, которую хранила все эти годы. Внутри лежало кольцо с тёмно-синим камнем. Люба ахнула.
— Это оно!
Она надела его на палец, покрутила, и на секунду в её глазах мелькнуло что-то очень знакомое.
— Бабушка называла его «небо после грозы», — тихо сказала Люба.
— Откуда ты помнишь?
— Не знаю. Но помню.
Так понемногу возвращались осколки.
Иногда — запахом. Иногда — словом. Иногда — вот такой мелочью.
Недоверие
Но не всё было так просто.
Пару раз я ловила себя на мысли, что боюсь верить.
Вдруг это не она? Вдруг совпадение? Вдруг я так хочу вернуть маму, что готова видеть её в любой пожилой женщине с похожей улыбкой?
Люба чувствовала мои сомнения. Она не обижалась, но иногда замолкала и смотрела на меня слишком серьёзно.
— Ты не обязана меня признавать, — сказала она однажды.
— Я тебя признаю.
— Но?
— Нет «но».
— Лера. Я вижу.
Я вздохнула.
— Просто… ты и та мама — разные.
— Конечно.
— Ты не помнишь, как растила меня. Не помнишь, как болела вместе со мной ветрянкой. Не помнишь, как обещала вернуться с рынка. Ты не можешь дать мне объяснений.
Люба медленно кивнула.
— Я знаю.
— И я всё равно тебя не отпущу. Но иногда мне страшно, что я обнимаю воспоминание, а не человека.
Она взяла меня за руку.
— Я человек, — тихо сказала она. — Потрогай.
Я сжала её ладонь.
— Тёплая.
— Угу.
— И пахнешь персиковым маслом.
Она улыбнулась.
— Ты мне купила его вчера.
— Ну. Ты вспомнила.
— А может, просто полюбила заново.
Мы не стали решать, что было правдой. Наверное, и то и другое.
Суд и документы
Потом начались долгие месяцы восстановления документов.
Без паспорта, без свидетельства о рождении, без каких-либо бумаг. Знакомый Андрея посоветовал адвоката, который взялся помочь. Тот попросил все возможные доказательства, старые фото, показания, хотя бы отдалённые сведения.
Люба проходила осмотры, сдавала анализы, ездила с нами по инстанциям. Один раз её узнал старый сотрудник рынка, который когда-то работал в павильоне. Он приехал по нашей просьбе.
— Лицо знакомое, — сказал он, вглядываясь. — Любой звали? Или Людой?
— Людмилой, — подсказала я.
— Да, точно. Она ещё всегда покупала капусту у Тамары. И сметану у Палыча.
— Вы помните!
— Ну а как. Она пропала в тот день, когда на рынке был пожар.
Я замерла.
— Какой пожар?
— У южного крыла. Склад с коробками загорелся. Паника была, людей выводили. Многие потом не вернулись. Кто-то потерялся в толпе.
— Она тоже?
— Не знаю.
