В отделение я вошла через тридцать с лишним минут. Ночной город стоял пустой, только светофоры мигали жёлтым, и от этого внутри было ещё тише. Форма прилипла к спине, хотя в машине работал кондиционер.
Дежурный поднял глаза, скользнул по погонам, кивнул сдержанно. Я назвалась, сказала, по какому вопросу. Он помолчал, перелистнул что-то в журнале и попросил подождать в коридоре.
Пахло в отделении старой бумагой, хлоркой и ещё чем-то кисловатым, как в школьной столовой после влажной уборки. Под потолком гудела лампа. Я села на деревянную скамью, поставила сумку на колени и впервые за ночь почувствовала, как сильно устали ноги.
Из-за поворота вышел Андрей.
Он был в светлой рубашке с закатанными рукавами, в тех самых домашних мокасинах, которые я подарила ему на сорок пять лет. На скуле — красное пятно, как будто тёрли жёсткой тканью. Волосы влажные, хотя на улице не было дождя.
— Олена, — сказал он негромко и остановился.
Я посмотрела на него и ничего не ответила. В горле было сухо.
— Ты быстро, — добавил он, будто мы встретились у кассы в супермаркете.
— Где мама?
— Её опрашивают.
— Её должен осмотреть врач.
Андрей качнул головой.
— Я сам вызвал скорую, как только всё произошло.
— Сразу после того, как вызвал полицию?
Он замер на секунду.
— Я действовал по ситуации.
Я не стала развивать. Просто смотрела на его руки. На запястье, чуть ниже рукава, темнела полоса — не то царапина, не то след от узкого захвата.
Из кабинета вышла женщина в штатском. Представилась следователем. Попросила меня пройти с ней, а Андрея — оставаться на месте. Он кивнул, сел на ту же скамью, где до этого сидела я, и наклонился вперёд, опершись локтями на колени.
В кабинете пахло кофе. На столе стояли три кружки, в одной — недопитый чай с лимоном. На краю лежала стопка бланков, сверху ручка без колпачка.
Меня попросили подтвердить, что я действительно дочь Натальи Петровны. Потом тихо спросили, знаю ли я, почему мой муж оказался ночью у неё дома.
— Понятия не имею, — сказала я. — Я была на службе. Мама позвонила, когда всё уже случилось.
Следователь кивнула, сделала пометку. Потом сказала, что у мамы зафиксированы ушибы мягких тканей лица, предплечий и, возможно, трещина ребра. Скорая должна отвезти её в травмпункт после опроса.
Я сжала пальцы под столом.
— А что говорит Андрей?
— Что приехал по просьбе Натальи Петровны. Якобы она позвонила ему с просьбой помочь с дверцей шкафа. В ходе разговора возник конфликт. По его словам, женщина взяла кочергу и попыталась нанести удар. Он перехватил её за запястье, они упали, после чего он вызвал полицию.
— Кочерга, — повторила я.
— Да. Он указывает на неё как на предмет нападения.
Я посмотрела на настенный календарь за спиной следователя. Август. Восемнадцатое число. Крупные красные цифры, лист приклеен криво, угол загнулся.
— Можно узнать, из какого она материала? — спросила я.
— Он говорит — железная, тяжёлая, для камина. Старая такая, с узорной ручкой.
— Понятно.
— Вы что-то хотите сообщить?
Я перевела дыхание.
— Да. Но сначала я хотела бы увидеть маму. И пусть его версию зафиксируют письменно. Дословно.
Следователь ещё раз на меня посмотрела. Потом вышла. Я осталась одна. В кабинете тихо гудел холодильник в углу. На стене висела доска с приклеенными бумажками, от угла оторван лист, видна была только надпись «…сдать до пятницы».
Минут через десять меня провели в комнату для опроса, где у окна сидела мама.
Она была в тёмном халате, накинутом на ночную рубашку. У виска уже налился синяк, губа припухла с одной стороны. На правом предплечье — отчётливый след от пальцев, ещё не потемневший, но уже жёлто-лиловый по краям.
— Оленка, — сказала она, и голос у неё был такой, будто она извинялась за всё сразу.
Я села рядом. Взяла её за руку. Ладонь была холодной и мелко дрожала.
— Кочерга, — сказала я очень тихо. — Он в своей версии сказал, что ты взяла кочергу.
Она посмотрела на меня растерянно.
— Какую кочергу?
— Вот и я не знаю.
Мама заморгала, сглотнула.
— У меня никогда не было кочерги, Олена. У меня вообще нет камина. И не было.
Я сжала её пальцы.
— Я знаю. Поэтому, когда я увидела в его объяснениях эту деталь, я сразу поняла, что он продумал не всё.
Она всхлипнула тихо, без слёз.
— Он приехал, когда уже стемнело. Я не ждала. Открыла дверь, потому что на площадке был он. Сказал, что вы поссорились, что ему надо побыть у меня, чтобы не накалять обстановку. Я не хотела пускать, но он уже вошёл.
Я молчала.
— Он был трезвый. Говорил очень ровно. Потом начал ходить по квартире. Спрашивал, куда делись старые инструменты отца. Я сказала, что давно отдала на дачу. Он не поверил. Открывал шкафы, даже под ванну заглянул. Я попросила его уйти. Он ответил, что я «портю ему жизнь», что из-за меня ты перестала его слышать.
— Мам, что он сделал?
— Толкнул сначала в плечо. Я ударилась о холодильник. Потом ещё раз, уже в грудь. Я хотела уйти в комнату, взять телефон, но он схватил за руку. Я кричала. Он зажал рот. Я упала, а он держал.
Она замолчала.
Я почувствовала, как поднимается что-то горячее к горлу. Но не заплакала. Просто сидела и гладила её холодные пальцы.
Из коридора заглянул оперативник, спросил, можно ли продолжать. Я попросила ещё минуту. Он кивнул и закрыл дверь.
Почему я не поверила мужу
Пятнадцать лет — это очень много. Даже слишком.
Андрей никогда не был агрессивным. Не хлопал дверями. Не бросал вещи. Если злился — замолкал и уходил на балкон, стоял там, пока не остынет. Я уважала его за это. Мне казалось, это и есть зрелость.
Но были вещи, которые я научилась замечать не сразу.
Например, он всегда объяснял спорную ситуацию первым. Пока я собиралась с мыслями, Андрей уже успевал рассказать нашу версию так, как выгодно ему. Это касалось мелочей: кто не закрыл кран на даче, кто забыл оплатить счёт, кто не предупредил о гостях. К тому моменту, когда у меня появлялись слова, людям уже было всё понятно.
Поначалу это не раздражало. Ну подумаешь, человек быстрее реагирует.
Но потом я заметила, что после таких «объяснений» я оставалась в дураках. Не потому, что была неправа. А потому, что Андрей выставлял всё так, будто он единственный разумный взрослый, а остальные — суетятся, паникуют и преувеличивают.
И ещё он очень любил детали.
Особенно когда врал.
Если человек говорит правду, он не описывает, какой именно рукой держал телефон и где стояла бутылка. А Андрей всегда знал: чашка была с синим ободком, ключи лежали на тумбе, кочерга — тяжёлая железная, с узорной ручкой.
Он верил, что чем больше конкретики, тем убедительнее звучит ложь.
И в девяти случаях из десяти это работало.
Но с кочергой он допустил ошибку, потому что опирался на свою версию, а не на мою память.
Кочерга, которой не должно было быть
Я знала мамину квартиру наизусть.
Трёхкомнатная, на пятом этаже, с бледно-голубыми стенами и старой мебелью. В гостиной стоял сервант, папин письменный стол и шкаф с книгами. У мамы были орхидеи на подоконнике и стопка газет у двери, которые она всегда обещала сдать в макулатуру.
Никакого камина в квартире не было.
Не было даже декоративного портала, который ставят в новостройках для красоты. Газовая плита, центральное отопление, обычные батареи под окнами. Кочерге там просто негде было взяться.
Но я не хотела, чтобы моё слово звучало как «я дочь и лучше знаю». Такое в протоколе выглядит слабо. Поэтому ещё в машине я начала вспоминать, как можно доказать отсутствие предмета.
Первое — фотографии.
Мы с мамой переписывались в мессенджере почти каждый день. Она присылала мне фото обедов, новых цветов, иногда просто вид из окна. Я зашла в переписку и пролистала вверх. Мама часто снимала гостиную: на день рождения, на Новый год, когда переставила кресло. На всех фото у стены стоял телевизор, ниже полки с фотографиями. Кочерги не было.
Второе — документы на квартиру. Техпаспорт, план, описание жилого помещения. Там не предусмотрено камина и дымохода.
Третье — свидетели. Соседка с первого этажа, у которой бывали ключи от маминой квартиры для полива цветов. Мамина подруга, приходившая дважды в неделю. Участковый, который несколько лет назад проверял жалобу на протечку и заходил в комнаты. Уверена, никто из них кочерги не видел.
Но сильнее всего мне хотелось услышать, как Андрей повторит эту историю.
Уже понимая, что я знаю.
Уже сидя в отделении, где ложь тянет за собой протокол, время и чужие взгляды.
Повторная версия
Через час нас с Андреем пригласили в кабинет для беседы. Не в коридоре, а именно в кабинете. Следователь сидела у окна, оперативный сотрудник — у стены, с планшетом на коленях.
Андрей сел напротив. Всё ещё в той же рубашке. На скуле пятно стало ярче.
Следователь попросила его ещё раз изложить события. Он кивнул, выдохнул и начал.
Я слушала очень внимательно. Не перебивала. Каждое слово откладывалось у меня в голове, как в протоколе.
— Наталья Петровна попросила приехать, — говорил он. — Сказала, что у шкафа отошла петля. Я приехал. Она была возбуждена, говорила сбивчиво. Я попытался её успокоить. Она внезапно схватила кочергу. Тяжёлую такую, железную, с узорной ручкой. Замахнулась. Я перехватил руку. Она рванула. Мы упали. Я её не бил. Только удерживал. Потом вызвал полицию.
— Где именно в квартире стояла кочерга? — спросила следователь.
Андрей помолчал.
— У камина. В гостиной.
— У Натальи Петровны есть камин?
— Ну, не то чтобы настоящий. Скорее декоративный. Там ещё лежала пара поленьев. Я специально запомнил.
Я смотрела на него. Он говорил ровно, чуть наклонив голову вправо. Такой голос у него был, когда он объяснял сантехнику, как правильно установить смеситель.
— Могу я задать вопрос? — спросила я.
Следователь кивнула.
— Андрей, а как выглядел камин? С какой стороны от него стояла кочерга?
Он моргнул.
— Справа.
— Справа от камина или справа, если стоять лицом к окну?
— Лицом к окну… нет, к двери. Я не помню точно.
— А поленья?
— Что?
— Ты сказал, были поленья. Из какого дерева?
Андрей прищурился.
— Я не разбираюсь.
— Хорошо. Тогда скажи, какого цвета стена над камином?
Он выдержал паузу.
— Бежевая. Или белая. Светлая. Олена, я был в стрессе, я не обязан помнить интерьер.
— Ты только что сказал, что специально запомнил кочергу.
Он сжал челюсти.
— Специально запомнил предмет, который представлял опасность. А не цвет обоев.
Я кивнула.
— Конечно. Но беда в том, Андрей, что у моей мамы нет камина. Ни настоящего, ни декоративного. И не было. Никогда. В квартире нет дымохода, в техпаспорте не указан камин. На фотографиях гостиной — телевизор и полки. Ни одного полена. Ни одной кочерги.
В кабинете стало тихо.
Андрей смотрел на меня. Потом усмехнулся уголком рта.
— Ты же не обязана защищать её только потому, что это мать.
Я не ответила.
Он перевёл взгляд на следователя.
— Я понимаю, как это звучит. Но я оказался в её квартире поздно, я не изучал планировку. Кочерга была. Возможно, она держала её не при камине, а у двери. Как оружие.
— У двери, как оружие, — повторила я. — Тяжёлая железная кочерга с узорной ручкой, которой мама, по твоим словам, замахнулась на мужчину вдвое тяжелее неё.
— Я не бил её. Я защищался.
— Ты вызвал полицию после того, как удерживал её. А она в это время, выходит, спокойно лежала и ждала, пока ты расскажешь дежурному про кочергу?
Андрей сглотнул.
— У неё могли быть последствия падения. Я не знал.
— У неё трещина ребра, — сказала я. — Ушиб лица. Следы от захвата на предплечье. Это не похоже на удержание, Андрей. Это похоже на избиение.
Он дёрнул головой.
— Я не бил!
Следователь подняла руку.
— Давайте без повышения тона.
Я не повышала. Голос у меня был ровный, даже чужой. Такой бывает после суток без сна, когда эмоции отключаются и остаётся только холодная ясность.
Что выяснилось ночью
Маму всё-таки отвезли в травмпункт. Я поехала следом. В машине скорой ей померили давление, оно было высокое. Врач спросил, не тошнит ли её, нет ли искр перед глазами. Она качала головой, держалась за мою руку.
В приёмном покое пахло зелёнкой и сырым бинтом. Нас провели в смотровой. Маму осмотрели, сделали снимок ребра. Подтвердили ушиб, без смещения, но с большой гематомой. На лице — ссадины. На руке — отпечатки пальцев.
Когда мы вышли, я позвонила подруге мамы, Вере Степановне. Попросила приехать утром. Она испугалась, охнула, но обещала.
Потом я села на кушетку рядом с мамой.
— Ты говорила, он что-то искал. Что именно?
Мама прикрыла глаза.
— Папины инструменты. Гаражные. Он спрашивал, где коробка с инструментами, которую твой отец собирал годами.
— Он сказал зачем?
— Нет. Только что она должна быть у меня. Что это по закону его, потому что он «единственный мужчина в семье». Я сказала, что там нет ничего ценного и я не отдам. Тогда он начал открывать шкафы.
— Мам, а где на самом деле эта коробка?
— В кладовке на даче. Уже два года. Я её не трогала.
— Что в ней?
— Напильники, молотки, свёрла, несколько ножей в чехлах. Он, кажется, ещё спрашивал про старый охотничий нож отца. Но я такого не видела.
Я записала это в заметки в телефоне. Потом закрыла глаза на несколько секунд.
— Он зачем-то пришёл к тебе без меня, — сказала я. — Знал, что я на сутках. Знал, что ты одна. И почему-то решил, что именно этой ночью надо найти ту самую коробку.
Мама пожевала сухие губы.
— Олена, он сказал, что вы поссорились. Он выглядел спокойным. Слишком спокойным. Будто пришёл с готовым решением.
— Каким?
— Не знаю. Но у него было лицо человека, который всё продумал.
Я посмотрела на её руки. Старческие, в пигментных пятнышках, с тонкими венами. На запястье остался след от моих пальцев, когда я держала её слишком сильно.
— Прости, — сказала я.
— За что?
— Что я не была рядом.
— Ты на службе была, — она погладила меня по колену. — Ты не могла.
Возвращение в мамину квартиру
Утром меня пропустили в квартиру после согласования со следователем. Вместе с оперативником мы поднялись на пятый этаж. В подъезде пахло жареным луком и кошачьим кормом. На площадке перед дверью стоял старый резиновый коврик с надписью «Добро пожаловать».
Дверь открыли своим ключом. Следователь попросил меня ничего не трогать.
В прихожей лежал опрокинутый табурет. Мамина домашняя тапочка валялась у входа в зал. Вторая — у холодильника.
В комнате всё было не так, как я помнила.
Дверца шкафа открыта, часть вещей сброшена на пол: мамины платки, коробки из-под обуви, старые простыни. Ящик стола выдвинут, бумаги рассыпаны. У балкона — разбитая орхидея, земля тёмной кучкой на полу, горшок треснул пополам.
— Никакой кочерги, — тихо сказал оперативник.
— Потому что её не было, — ответила я.
Он не спорил.
Я прошла в гостиную. У стены, где Андрей якобы видел камин, стояла деревянная тумба с телевизором. Ни поленьев, ни сажи. Обычная стена, оклеенная старыми обоями в мелкий цветочек. Наверху — часы, остановившиеся ещё в марте.
Я сняла на телефон общий план. Не для суда, а для себя. Чтобы помнить, как выглядела мамина квартира в то утро, когда мой муж решил, что ему всё сойдёт с рук.
В ванной я заметила, что с полки упал шампунь. На кухне — рассыпанная соль у плиты, будто кто-то резко развернулся. Кружка с чаем стояла на столе, чай уже потемнел. Стул отодвинут.
Следователь спросила, замечаю ли я что-то необычное.
Я обвела взглядом комнаты.
— Да. Беспорядок. Обычно у мамы всё на своих местах. Даже пакеты сложены в пакете.
— А как вы считаете, что именно он искал?
— Не знаю. Возможно, оружие. Возможно, бумаги. Возможно, деньги, — я замолчала. — Но кочергу он не искал. Потому что не в ней дело.
История пятнадцати лет
Когда я вернулась домой, чтобы принять душ и переодеться, в квартире было пусто. На кухне стояла недопитая Андреем чашка кофе. На столе — его планшет, выключенный. В спальне на кровати лежала моя старая футболка, которой он обычно накрывал подушку, когда спал один.
Я села на край кровати. Посмотрела на его тапочки у тумбочки. На зарядное устройство, свисающее с полки.
Пятнадцать лет.
Сначала всё было хорошо. Андрей был внимательный, спокойный, хозяйственный. Он знал, как правильно забить гвоздь, как вести переговоры с соседями, как выбрать шины. Мне с ним было надёжно.
Но постепенно эта надёжность превратилась в контроль.
Он всегда знал, где я. Если я задерживалась на службе, звонил не мне, а кому-нибудь из моих коллег — «просто убедиться, что у вас всё в порядке». Говорил, что волнуется. А потом оказывалось, что он уже пересказал всем, какая у него тревожная жена.
Он не запрещал мне видеться с мамой. Но после каждого моего визита у него портилось настроение. То суп пересолен, то «ты опять привезла от неё вечно это чувство вины». Я не понимала, о чём он. Мама никогда не лезла в нашу жизнь. Она вообще боялась сказать лишнее слово, чтобы не показаться навязчивой.
Андрей умел делать вид, что он — жертва обстоятельств. Я долго не могла сформулировать, что не так. Потому что всё выглядело прилично. Ни скандалов, ни побоев, ни пьянок. Обычная семья. Обычный быт.
Только иногда я ловила его взгляд. Холодный, оценивающий. Он смотрел на меня, как на вещь, которая должна стоять на своём месте. И если я сдвигалась хоть на сантиметр — он мягко, но настойчиво возвращал меня обратно.
Мама это чувствовала. Говорила пару раз: «Ты устала, Олена. Он тебя не бережёт». Я отмахивалась. А теперь сидела на кровати и думала, что все эти годы я отмахивалась от того, что было прямо перед глазами.
Звонок от его брата
Около девяти утра позвонил Гена, старший брат Андрея. Голос у него был хриплый, будто не спал.
— Олена, что за бред творится? Мне Андрей звонил из отделения. Сказал, что ты выгораживаешь мать.
— Он напал на неё, Гена.
— Он говорит, она с кочергой на него кинулась.
— Кочерги нет. Ни в квартире, ни в природе. Мама живёт без камина. Как она могла на него кинуться с тем, чего у неё никогда не было?
Гена помолчал.
— Но зачем ему тогда это говорить?
— Вот и я хочу узнать. Ты лучше скажи, зачем ему понадобилась папина коробка с инструментами.
— Какая коробка?
— Наталья Петровна сказала, что Андрей спрашивал про старые отцовские инструменты. Рылся в шкафах.
Гена хмыкнул.
— Я не в курсе. Но знаешь… — он замялся. — У него последнее время было что-то с деньгами. Он у меня занимал в марте. Потом ещё в мае. Сказал, что вложился в одно дело, временно зависло.
Я почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Во что?
— Не объяснял. Сказал, что нужны наличные. Я перевёл ему крупную сумму. Потом он пропал на пару недель, на связь почти не выходил. А когда появился, сказал, что всё уладил.
— Сколько?
Гена выдержал паузу.
— Прилично.
— Гена, не темни.
— Восемьсот тысяч. Но он отдал половину, честно. Я не жалуюсь. Просто думал, вдруг это связано.
Я сидела на кухне, сжимая телефон. Передо мной стояла его чашка с остатками кофе.
Восемьсот тысяч. Займы у брата. Скрытность. Ночной визит к маме. Поиски инструментов отца. Что-то во всём этом не складывалось, но уже складывалось достаточно, чтобы я перестала искать оправдания.
Разговор с адвокатом
Днём я позвонила знакомому адвокату, с которым когда-то пересекалась по службе. Он согласился встретиться у здания травмпункта, куда я приехала навестить маму.
Сергей Ильич был пожилой, грузный, с портфелем на коленях. Мы сели на лавочке у входа. Пахло липой и пылью, на асфальте валялись сухие лепестки.
— Главное, что у него нет свидетелей, — сказал он. — Его версия про кочергу рушится сразу, как только ты приводишь доказательства отсутствия камина. Дальше вопрос: как он объяснит следы на руках и рёбрах.
— Он скажет, что удерживал.
— Удерживание не оставляет таких следов на лице, ты сама знаешь. Тут уже оценка судмедэксперта. И не забудь про её возраст. Для нападения на пожилого человека — отдельная статья.
Я смотрела на вход в травмпункт. Мимо прошла медсестра с пакетом, из которого торчал батон.
— Что ещё мне нужно сделать?
— Зафиксировать показания соседей. Если кто-то слышал крики или звуки борьбы. Наталья Петровна кричала?
— Она говорила, что кричала.
— Хорошо. Нужно опросить соседей, может, кто-то не спал.
— Я этим займусь.
— И сама не контактируй с Андреем без свидетелей. Он уже начал формировать позицию. Не давай ему поводов.
Я кивнула.
— Он не был агрессивным, Сергей Ильич. Он всегда был тихий.
Адвокат посмотрел на меня поверх очков.
— Тихие бьют не громко. Они бьют в закрытой комнате.
Я отвернулась.
Соседи
Вечером я обошла мамин подъезд. Третий этаж, квартира слева. Дверь открыла женщина в халате, заспанная, с бигуди в волосах.
— Да, я слышала что-то около часа ночи, — сказала она. — Сначала возня, потом будто мебель двигали. Потом женский голос. Не разобрать. Я подумала, телевизор.
Пятый этаж, квартира напротив. Молодой парень с наушниками на шее. Он сказал, что слышал, как хлопнула дверь, и потом мужской голос в подъезде. «Что-то вроде “успокойся, не начинай”». Спускался быстро.
Второй этаж. Пожилой мужчина, у которого под потолком висела клетка с попугаем. Он признался, что принял шум за скандал у соседей этажом выше, потому что те часто выясняют отношения. Но сам не выходил.
Я записала всё на диктофон, с их согласия.
Эти показания не были железными. Но в совокупности с медицинским осмотром, отсутствием кочерги и характером повреждений они рисовали картину, которую Андрею будет трудно перевернуть.
Когда он позвонил
Он позвонил в десять вечера.
Я как раз сидела у мамы в палате, она задремала. Телефон завибрировал. Я вышла в коридор.
— Олена, — голос у него был уставший, будто он жертва.
— Говори.
— Я надеюсь, ты понимаешь, что делаешь. Я не хотел, чтобы так получилось. Но твоя мать сама довела.
— Довела до чего?
— До того, что я оказался в этом кошмаре.
Я стояла у окна. Внизу парковалась машина, водитель долго не мог вписаться между двумя легковушками.
— Она врала мне про инструменты. Она вела себя так, будто это её имущество. А это вещи твоего отца. Семейные.
— Семейные — это общие. А та коробка принадлежала отцу. И он бы её тебе не отдал.
— Откуда ты знаешь? — в его голосе что-то щёлкнуло.
— Потому что он тебе не доверял. Он так и говорил: «этот приспособленец рано или поздно себя покажет». Я не слушала. Зря.
Андрей задышал тяжело.
— Ты сейчас не в себе. Устала. У тебя смена была сутки. Ты не соображаешь.
— Я соображаю лучше, чем за последние пятнадцать лет.
— Олена, я не хочу воевать с тобой. Давай поговорим.
— Поговорим у следователя.
— Ты правда готова разрушить наш брак ради старухи, которая всю жизнь тобой манипулирует?
Я закрыла глаза.
— Андрей, я не разрушаю брак. Я фиксирую побои. Это разные вещи.
Он молчал. Потом отключился.
Я постояла ещё немного у окна. Мимо шла женщина с детской коляской, сбоку привязан шарик. Обычный вечер. У кого-то — прогулка, у кого-то — жизнь катится под откос.
Я вернулась в палату. Мама спала, приоткрыв рот. На тумбочке стоял стакан с водой. Я поправила одеяло, села на стул и впервые за сутки позволила себе не думать о том, что будет дальше.
Что делать со всем этим
Утром приехала Вера Степановна. Сумки, пакет с пирожками, вязаный берет. Она обняла меня, заглянула в палату, всплеснула руками.
— Господи, как же он её так…
