Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Сто семьдесят тысяч. Ну да, именно столько они и спустили. Я ему про эти деньги ещё не говорила, но он как будто знал.
Александр снова закрыл глаза и проговорил тихо, почти шёпотом:
— Это не всё. Посмотри под подкладкой моего старого пальто. В шкафу. То, что в сейфе — уже не моё, они переоформили. А то, что в пальто — просил сохранить для тебя.
Я сидела на краю кровати и смотрела на кольцо в ладони. Обычное, потемневшее, с каким-то выцветшим камнем. Ему лет сто, не меньше. У нас в семье таких не носили, я вообще его первый раз видела.
— Чьё оно? — спросила я.
— Моей матери. Она отдала мне перед смертью. Сказала — отдай той, которую будешь считать дочерью. Я не хотел, чтобы Наталья его забрала.
Он закашлялся, и я снова дала ему пару глотков воды. Пальцы у него были ледяные, хотя я уже включила обогреватель.
Короче, я пошла в прихожую, открыла шкаф. Там висело его старое зимнее пальто, ещё советского покроя, тяжёлое, драповое. Он в нём лет десять уже не ходил, но выбросить не позволял. Сказал, что когда-нибудь пригодится.
Я запустила руку под подкладку. Пальто пахло нафталином, пылью и чем-то неуловимо знакомым, вроде машинного масла — Александр всю жизнь возился с машинами, даже после того, как вышел на пенсию.
Сначала ничего не нашла. Потом внизу, у полы, нащупала неровный шов. Пришлось отпарывать нитки ножницами.
Внутри лежал свёрнутый в несколько раз лист бумаги, старый, пожелтевший, и маленький ключик на бечёвке.
Я развернула лист.
Это был план. Схема дома, нарисованная от руки, очень подробная. И внизу подпись: «Григорий. Брат. 1987 год».
Я вернулась в спальню.
— Александр, что это?
Он не открыл глаз, но губы дрогнули.
— Мой брат Григорий. Ты его не знаешь. Он давно ушёл. Жил один в тайге. Там, на севере. У него остался дом. Я туда не ездил уже лет двадцать. Место, где он построился… его не найти просто так.
— И зачем мне это?
— Если станет совсем некуда идти. Поезжай туда. Ключ от сарая. В дом зайдёшь через боковую дверь. Там нарисовано.
Я молчала. Смотрела на схему, нарисованную простым карандашом. Наверное, это и правда была реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Брат, ушедший в тайгу, дом, о котором никто не знает, ключ, спрятанный в подкладке старого пальто.
Александр, видимо, почувствовал моё замешательство.
— Ты думаешь, я брежу, — произнёс он.
— Нет. Просто не понимаю, почему ты никогда не говорил о брате.
— Потому что Наталья запретила о нём упоминать. Сказала, что он был сумасшедший и что нам с ним не по пути. Она не хотела, чтобы я к нему ездил. А когда он умер, она выбросила письма. Все, что приходили от него.
Он снова закашлялся. Я поправила одеяло.
— А кольцо? Тоже его?
— Нет. Это мамино. Она завещала его Гришке. Но Гришка пропал, а потом сказал — оставь себе. Или той, кто будет рядом до конца. Вот, отдаю тебе.
Я не знала, что ответить. Просто сидела, смотрела на старую бумагу, на ключик, на кольцо. Внутри всё смешалось: злость на мать, страх за Александра, усталость после смен. Но слёз не было. Вообще никаких эмоций, будто перегорел предохранитель.
«Приведи его в порядок»
Записка матери всё ещё лежала на тумбочке. Я перечитала её раз десять. «От него воняет. Быстро приведи его в порядок».
Как так можно? Не про чужого человека, а про мужа, с которым прожила двадцать лет. Про человека, который вырастил нас троих — меня, Андрея, Марину. Пусть не родных ему по крови, но он относился к нам как к своим. Помню, как он вставал в пять утра, чтобы отвезти меня в бассейн. Как учил Андрея кататься на велосипеде. Как держал на руках Марину, когда она болела ветрянкой.
А теперь мать пишет, что от него воняет.
Я набрала её номер. Долго не решалась, но потом подумала — а чего я тяну? Имею право спросить.
Гудки шли долго. Потом ответила Марина.
— О, привет. Ты уже вернулась?
Она говорила весело, с таким лёгким шумом на фоне — музыкой, голосами, плеском воды. Я услышала смех Андрея.
— Дай маму.
— А что случилось?
— Дай. Маму.
Пауза. Потом Марина куда-то пошла, и через несколько секунд в трубке раздался голос матери:
— Ира, ты чего? Мы в море. Связь плохая.
— Мам. Я видела записку.
— Какую записку?
— Ту, что ты оставила. На тумбочке. Про то, что от него воняет.
В трубке что-то хрустнуло, будто она переложила телефон из одной руки в другую.
— Ну а что? Я написала как есть. Он уже три недели лежит. Мы не справляемся. Я устала. Андрей устал. Марина вообще боится к нему заходить. А ты там врач, вот и разбирайся.
— Врач, мам. Не сиделка. И вы потратили деньги, которые я присылала на лекарства. На круиз.
Она фыркнула.
— Ну начинается. Ты что, хочешь, чтобы мы все сдохли рядом с ним? Мы тоже живые люди. Имеем право на отдых.
— Он умирает.
— Все умирают, Ир. Не надо из этого трагедию делать. Врач сказал, что максимум пара месяцев. Ну что ты можешь изменить?
Я слушала её голос, такой спокойный, такой равнодушный, и понимала, что говорю с чужим человеком.
— Ты вылила морфин.
— Что?
— Ты вылила морфин и налила во флакон воду.
Тишина. Потом снова этот смех — где-то на фоне, громкий, заливистый, кажется, Оксана смеялась над чем-то. И голос матери уже жёстче:
— Я не обязана перед тобой отчитываться. Мы купили это лекарство за свои деньги. Если бы не я, он бы уже полгода назад откинулся.
— За мои деньги, мам.
— Ах, за твои! Да подавись ты своими деньгами. Ты всю жизнь только и делаешь, что носишься с этой работой, а как семья — так тебя нет. Андрей вот тоже работает. Марина с нами. А ты? Приезжаешь раз в год и строишь из себя спасительницу.
Я не ответила. Просто смотрела на стену. На старые обои в цветочек. На трещину в углу, которая была здесь, сколько я себя помню.
— Ладно. Отдыхайте. Потом поговорим.
— Вот и правильно. Не порть нам поездку.
Она бросила трубку.
Я посидела пару минут, глядя на телефон, потом позвонила врачу Александра. Тот был не в восторге. Сказал, что без нормального обезболивания будет тяжело, но пообещал приехать завтра утром и посмотреть, что можно сделать. Ещё посоветовал не оставлять Александра одного.
Как будто я собиралась уйти.
Ночью он спал плохо. Я сидела рядом, на старом кресле, укрывшись пледом. То и дело просыпалась от его кашля, давала воду, поправляла подушку. В доме было тихо, слышно только тиканье часов на кухне и ветер за окном.
Где-то в два часа ночи Александр позвал меня:
— Ир…
— Я здесь.
— Пообещай мне одну вещь.
— Какую?
— Когда меня не станет… не отдавай им дом. Продай или оставь себе. Но не им.
Я не ответила сразу. Посмотрела на его лицо — худое, серое, с глубокими тенями. А потом сказала:
— Обещаю.
Он будто выдохнул с облегчением.
На следующий день приехал врач. Это тот самый момент, когда всё встало на свои места. Он осмотрел Александра, покачал головой, сказал, что срочно нужно нормальное лекарство, но рецепт можно выписать, а денег на него… В общем, выяснилось, что страховка уже не покрывает, а аптека без предоплаты не отдаст. Нужно было около тысячи долларов.
У меня их не было.
Двести сорок один доллар на карте. И это всё, что осталось.
Я не знала, что делать. Села на кухне, открыла ноутбук, стала смотреть счета. Дом, оказывается, был заложен. Мать взяла кредит под залог, и платежи просрочены. Банковские уведомления приходили на её почту. Почему-то она оставила планшет, и пароли были сохранены. Я всё видела.
В доме заканчивалось тепло, горячая вода работала с перебоями, а на счёте за коммуналку накапало за несколько месяцев. Плюс кредит. Плюс рецепт на обезболивающее.
Я сидела на кухне, смотрела в окно, и впервые за долгое время не знала, что делать дальше.
А потом вспомнила про брата Григория.
Схему.
Ключик.
Тайгу.
Может, это и звучит странно, но в тот момент мысль о том, чтобы уехать куда-то в глушь, где нет связи, нет банков, нет матери с её круизами, показалась мне не безумием, а спасением. Не для Александра — для меня. Хотя, может, и для него тоже.
Я поднялась в спальню.
— Александр.
Он приоткрыл глаза.
— Расскажи мне про Григория. Про дом. Всё, что помнишь.
И он начал говорить.
Это была реальная история из жизни, и слушала я её так, будто от этого зависело всё. Потому что, наверное, так и было. Григорий ушёл из семьи после армии. Поссорился с отцом из-за какой-то ерунды, но так и не вернулся. Построился в тайге сам, жил один, охотился, рыбачил. Редко выходил на связь, пару раз в год отправлял письма через оказию. Александр навещал его дважды — в девяносто третьем и в две тысячи втором. Дорога туда занимала несколько дней, а последний участок можно было пройти только пешком или на вездеходе, и то не в любую погоду.
Потом Григорий умер. Похоронили его там же, возле дома, об этом Александру сообщили через знакомого охотника.
— Дом остался стоять. И там кое-что есть. Гришка писал, что оставил мне кое-что на чёрный день. Я не хотел ехать. Думал, не нужно. А теперь…
Александр замолчал.
— Теперь что?
— Теперь думаю, что надо было. Для тебя.
Я смотрела на него и уже понимала, к чему всё идёт.
— Я не смогу туда доехать. Слишком слаб. Но ты сможешь. Одна. Доберёшься до посёлка, найдёшь человека, который знает тропу. Я напишу тебе всё, что помню. Если найдёшь дом, осмотри всё. И решишь сама.
— Ты гонишь меня в тайгу? Одну? Сейчас?
— Я не гоню. Но если деньги у них закончились и скоро всё развалится… лучше уехать. А со мной разберёмся. Что-нибудь придумаем.
Я снова села в кресло. В голове шумело. Какая-то тайга, умерший брат, старый дом… Даже для нашей семьи это было слишком.
Но выбора особого не было.
Первый шаг
Утром Александру стало хуже. Он почти не просыпался, только иногда что-то бормотал во сне, и дыхание было неровное, с присвистом. Я не отходила от него до обеда, потом вышла на крыльцо, чтобы позвонить в больницу.
День был серый, мокрый снег падал и тут же таял. Я стояла в старой куртке, смотрела на двор — на покосившийся забор, на пустую собачью будку. Пёс у нас был ещё года три назад, но мать его кому-то отдала, сказала, что от него много шерсти.
Врач перезвонил после трёх. Сказал, что может выписать рецепт, но без лекарства я ничего не смогу сделать. И что нужен уход, капельницы, постоянное наблюдение. Предложил положить Александра в хоспис, но я знала, что туда без документов и страховки не возьмут. Точнее, возьмут, но нужно оформлять опекунство, а на это уйдёт время и деньги, которых у меня не было.
Вечером я снова села на кухне с ноутбуком. Открыла карту, нашла ту область. Посёлок назывался Заречный, от него шла грунтовка в сторону сопок, а дальше — тайга. Дороги на карте заканчивались километрах в тридцати от места, которое обвёл Александр на схеме.
— Там ещё была изба лесника, — сказал он, когда я спросила. — Стояла на ручье. Но её могли снести. Или сгорела. Не знаю.
Он смотрел в потолок и говорил медленно, делая паузы между словами.
— Сначала идёшь вдоль ручья. Потом, через пять вёрст, будет тропа. Её видно, если идти по правому берегу. Дойдёшь до старой лиственницы. Она одна такая, раздвоенная. От неё — на север, по распадку. Там уже недалеко.
— А если снег? Если тропу завалило?
— Значит, придётся ждать весны.
Он не шутил. Я перечитала схему ещё раз. Григорий рисовал подробно, даже отметил родник и место, где можно перейти ручей по камням. Судя по карте, там был ещё амбар и погреб, вырытый в склоне.
— А животные? — спросила я. — Ты писал, что у него были собаки.
Александр улыбнулся, впервые за два дня.
— У него была лайка, Нора. Ещё в двухтысячном. Она, наверное, давно умерла. Но он говорил, что в тех местах бродят чьи-то собаки. Охотники оставляют, или сами прибиваются.
Я не ответила. В голове всё это не укладывалось. Я корабельный хирург, всю жизнь в белых коридорах, среди металла, антисептика и приборов. А тут — тайга, избы, старые схемы и умерший брат, о котором я даже не подозревала.
Ночью мне не спалось. Я сидела в темноте и листала фотографии в телефоне. Мать, Марина, Андрей — на пляже, с коктейлями. Мать загорела, Андрей отрастил бороду, Марина выкладывала сторис из каюты с видом на океан. Они жили свою лучшую жизнь, а мы с Александром сидели в холодном доме и считали последние доллары.
Я отложила телефон. Прошла в спальню, проверила Александра. Он спал, но лоб был горячий. Потрогала запястье — пульс частил, слабый, неровный. Мне это не нравилось.
Утром снова позвонила матери. На этот раз ответила сама.
— Что ты хочешь? — спросила она вместо приветствия.
— Мам, Александру плохо. Мне нужно лекарство. Рецепт есть, но денег не хватает. Ты можешь перевести хотя бы пятьсот?
— Ира, ты меня не слышишь. Денег нет. Мы всё потратили.
— Хотя бы часть. Марина может снять со своей карты.
— Нет. Я запретила.
— Что?
— Вот так. Мы отдыхаем. Не звони больше.
Она опять бросила трубку. Я даже не злилась. Просто стояла у окна и смотрела, как соседская кошка ходит по грядкам, присыпанным снегом. Странная вещь — когда злость переваливает через край, она сменяется какой-то ледяной ясностью.
Я вернулась на кухню, ещё раз перечитала записку от матери. «От него воняет. Быстро приведи его в порядок».
Положила её в карман. Зачем-то.
Потом собрала вещи. Немного белья, тёплые носки, аптечку, которую привезла с собой с корабля. Документы Александра, копии медицинских бумаг. Взяла ту самую схему, ключик на бечёвке, кольцо. Сунула в рюкзак старый нож Александра, который ещё оставался в ящике на кухне. Просто на всякий случай.
— Ты всё-таки едешь, — сказал Александр, когда я вошла в спальню.
Я села на край кровати.
— Мне нужно попробовать. Если там ничего нет, я вернусь.
— А если есть?
— Тогда я знаю, что делать.
Он слабо сжал мою руку.
— Там, в письмах, Гришка писал про тайник. В погребе. Ступенька четвёртая снизу. Кирпич шатается.
— Что там?
— Не знаю. Он писал загадками. Говорил, что если я приеду — пойму. А если нет — пусть лежит.
Я кивнула. Обняла его, поцеловала в лоб. Он был горячий, щека сухая, шершавая.
— Я найду. Ты только дождись меня.
— Дождусь.
Кто-то из соседей подбросил меня до автовокзала. Я купила билет на поезд до области. Дорога заняла почти два дня — сначала поезд, потом рейсовый автобус, потом попутка до Заречного.
В Заречном было холодно, небо низкое, тяжёлое. Посёлок маленький, несколько улиц, магазин, почта, клуб, и всё это под слоем старого, утоптанного снега. Народ местный смотрел на меня с любопытством, но вопросов не задавал. Я нашла продуктовый, купила хлеб, тушёнку, спички, пару бутылок воды. Продавщица, полная женщина в вязаной жилетке, разговорилась первой.
— А вы к кому? — спросила она, пробивая мне товар.
— К родственнику. Слышала, тут жил человек… Григорий. Дом в тайге.
Она посмотрела на меня внимательно, перестала пробивать.
— Гришка-то? Так он же помер давно. Дом его всё стоит, наверное. Или уж развалился. Туда ж никто не ходит.
— Почему?
— Так далеко. И зверьё. Волки опять появились, медведи не ложатся до морозов. А тропа уже заросла, поди. Вы не вздумайте туда одна.
— А кто-нибудь может проводить?
Продавщица пожевала губами, оглянулась на зал. В углу сидел какой-то мужик в телогрейке, пил чай из гранёного стакана.
— Спросите у Лёньки. Он охотник. Может, и знает. Но он сейчас неразговорчивый.
Я не стала спрашивать, почему. Подошла к нему сама.
— Здравствуйте. Меня зовут Ирина. Мне нужно добраться до дома Григория. Говорят, вы знаете те места.
Мужик поднял глаза. Они у него были светлые, почти бесцветные, и очень усталые.
— Это чей дом-то?
— Брата моего отчима. Александр его звали. Александр Морозов.
Лёнька отхлебнул чай, поставил стакан на стол.
— Я знал Григория. Хороший был. Зверей понимал.
— Он писал, что у него собака была. Нора.
— Была. Потом пропала. А теперь там вообще не понять, кто ходит. Местные объезжают стороной.
— Почему?
Лёнька сплюнул в кружку с чаинками, не отводя взгляда.
— Потому что дом всё ещё стоит. И кто-то там бывает.
— Как это?
— А вот так. Охотники дважды видели свет. И следы. Много следов. Собачьи и… покрупнее.
Я не знала, что сказать. Стояла с пакетом в руках и смотрела на него.
— Лёнь, мне туда надо. Срочно. Я заплачу. Немного, но заплачу.
— Заплатишь? — он усмехнулся. — Чем? Ты ж с корабля, у тебя двести баксов на карте.
Я замерла.
— Откуда вы…
— Да я всё про тебя знаю. Тут слухи быстро ходят. Ты — Ирина, племянница Гришкиного брата. Мне твой старик звонил.
— Александр? Когда?
— Вчера. Сказал, что ты приедешь, и просил помочь. Он мне когда-то помог. Так что считай, я в деле.
Он встал, взял со стола шапку.
— Но имей в виду. Там не прогулка. Там реально может случиться всякое. Так что подумай до утра.
Я не стала думать до утра.
— Пойду. Прямо сейчас.
Лёнька посмотрел на меня, надел шапку, поправил телогрейку.
— Ну, пошли.
Он двинулся к выходу, а я пошла за ним. На улице было тихо, снег поскрипывал под ногами, и я впервые за долгое время почувствовала, что делаю что-то правильное. Или просто необратимое.
На окраине посёлка Лёнька остановился, оглянулся.
— Слушай. Там связь не ловит. Вообще. Если что — надеешься только на себя. Ну и на меня.
— А что может быть?
— В тайге? Да всё что угодно. Снег, зверь, провал. Люди, опять же.
Он замолчал, закурил.
— Люди — это хуже всего. Особенно те, кто прячется от других.
Я сжала лямку рюкзака.
— Веди.
Лёнька кивнул, и мы свернули с дороги на тропу, едва различимую под снегом. Впереди был лес, старый, тёмный, и он шумел так, будто знал, что мы идём.
