Часть первая. Сентябрьский поезд
Киевский вокзал пахнет дымом и утренним кофе. Элина вылетела из дверей института за двадцать минут до отправления, не глядя по сторонам, одной рукой придерживая сумку, другой — охапку алых пионов, которые купила у бабки у метро. Цветы ещё были мокрые — бабка щедро полила их из лейки. Капли летели на пальто. Элина не замечала.
Она бежала. Бежала так, как не бегала никогда — даже на физкультуре, которую ненавидела всей душой. Дыхание сбивалось, ботинки скользили по мокрой брусчатке. Но она должна была успеть. Должна была увидеть его. Сказать, что сдала на “отлично”. Что через месяц — диплом. Что теперь она может ехать с ним в Москву хоть завтра.
На перроне было людно. Сентябрь сорок девятого — люди ехали кто куда, возвращались с юга, уезжали учиться, просто искали лучшей доли. Элина вглядывалась в лица, толкалась локтями, где-то даже наступила кому-то на ногу.
— Девушка, аккуратнее!
— Извините, простите, я…
Она увидела его спину. Серое пальто, немного мешковатое — мама говорила, что он слишком худой, плохо питается. Кирилл стоял лицом к вагону и разговаривал с кем-то. Элина улыбнулась, поправила пионы, сделала шаг.
И застыла.
Кирилл держал за руку девушку. Не просто держал — сжимал её ладонь обеими руками, как будто грел. И смотрел… Элина знала этот взгляд. Она видела его месяц назад, на скамейке в парке, когда он вдруг сказал: “Элина, ты удивительная. Я никогда не встречал таких, как ты”. И неделю назад, на лестнице в институте, когда он прижал её к стене и поцеловал. Шепнул: “Я без тебя не могу”.
Этот взгляд сейчас был направлен на другую.
— Кирюша, — сказала Элина. Голос не дрогнул. — Кирюша, я так спешила.
Кирилл обернулся. На его лице промелькнуло что-то неуловимое — растерянность, вина, страх. Потом он взял себя в руки и выдавил улыбку. Элина знала эту улыбку: он так улыбался, когда хотел казаться спокойнее, чем был на самом деле.
— Элина, познакомься… это Валя.
Элина смотрела на неё. Скромная. Светлые волосы собраны в пучок, на лице — мягкая улыбка. Платье ситцевое, в горошек. Никакой вычурности. Совсем непохожа на ту “снежную королеву”, какой все считали Элину. Валя смотрела на неё снизу вверх — она была ниже на полголовы. И в этом взгляде было столько тепла, столько… понимания?
— Здравствуйте, — сказала Валя и протянула руку.
Элина не пожала её. Стояла, сжимая пионы так, что хрустели стебли. Запах цветов смешался с запахом поездного дыма. Где-то объявляли посадку, кто-то смеялся, ребёнок плакал. А она стояла и молчала.
— Элин, — начал Кирилл, — я хотел тебе сказать, но… мы так редко виделись в последнее время. Ты всё готовилась к экзаменам.
— Я сдала, — сказала Элина тихо. — На “отлично”. Могла ехать с тобой. Ты же говорил… говорил, что мы…
Она не договорила. Кирилл смотрел на неё, и в его глазах было что-то похожее на сожаление. Но не больше. Он не шагнул к ней, не взял за руку, не сказал: “Элина, прости, я ошибся”. Он просто стоял. Рядом с Валей.
— Мне пора, — сказала Элина и развернулась.
Она шла по перрону. Не бежала. Шла — медленно, ровно, держа спину так прямо, как её учили в балетном кружке в детстве. Спину прямо, плечи расправить, голову высоко. Не показывать слабости. Никогда.
Уже на выходе она вспомнила про пионы. Размахнулась и отправила их в урну. Цветы упали, разлетелись алыми брызгами. Бабка, которая торговала рядом, охнула и перекрестилась.
— Девонька, да что ж ты…
Элина не обернулась.
Она вернулась в институт. В коридорах было пусто — все разбежались после экзаменов. Элина зашла в аудиторию, села за последнюю парту и уставилась в окно. За окном шёл дождь. Тот самый сентябрьский дождь, когда уже не тепло, но ещё не холодно. Противно. Сыро.
Она сидела так час. Может, два. Время остановилось. Перед глазами стояла картинка: Кирилл, его руки, сжимающие ладонь другой. Та самая улыбка. Тот самый взгляд.
В аудиторию зашла её подруга Люська. Низенькая, круглолицая, вечно взъерошенная — она была полной противоположностью Элины.
— Ты чего здесь? — спросила Люська. — Я тебя везде ищу. Сдала?
— Сдала, — Элина не обернулась.
— А ты чего такая?
— Ничего.
Люська подошла ближе, заглянула в лицо.
— Эль, ты плакала?
— Не плакала.
— Врёшь.
— Люсь, отстань.
Люська села рядом, положила голову ей на плечо. От неё пахло пирожками — мама, наверное, опять сунула в сумку. Элина вдруг почувствовала, что хочет есть. Она не ела с утра. Не пила даже воды.
— Лавров? — тихо спросила Люська.
Элина молчала.
— Я видела, — сказала Люська. — На вокзале. Я выходила из третьего вагона, когда ты убегала. Потом увидела его с какой-то… Эль, да ну его. Таких мужчин — пруд пруди.
— Не пруд пруди, — сказала Элина. — Его одного не будет.
— Эль…
— Люсь, я хочу домой.
Домой она пришла поздно. Мать сидела на кухне, перебирала крупу — гречку пересыпала в банку, мелкими, нервными движениями. Отец читал газету в кресле. В комнате пахло щами и хлебом.
— Сдала? — спросила мать, не глядя.
— Сдала.
— Молодец. Есть будешь?
— Не хочу.
Элина прошла в свою комнату — маленькую, заставленную книгами. Сняла пальто, повесила на спинку стула. Села на кровать. Взяла в руки книгу — “Анну Каренину”, которую читала уже в пятый раз. Открыла на заложенной странице и уставилась в текст. Буквы расплывались.
Мать зашла через десять минут.
— Элина, что случилось?
— Ничего.
— Ты бледная. Ты больна?
— Мама, отстань.
— Не смей так со мной разговаривать. Я тебя вырастила, я имею право знать, что с тобой.
Элина подняла глаза. Мать стояла в дверях, сложив руки на груди. Такая же высокая, такая же прямая. Та же “снежная королева”.
— Лавров уехал, — сказала Элина. — С другой.
Мать молчала несколько секунд. Потом кивнула — один раз, коротко.
— Я же говорила, — сказала она. — Не надёжен. Вечно эти театральные… артисты.
— Он не артист, мама. Он режиссёр.
— Одно и то же.
Мать вышла и закрыла за собой дверь.
Элина осталась одна. Она сидела на кровати, держа книгу в руках, и не могла прочитать ни строчки. За окном моросил дождь. Где-то в соседней квартире играло радио — передавали концерт Чайковского. Элина закрыла глаза и попыталась вспомнить, как пахли пионы. Как пах его пиджак — табаком и одеколоном. Как он целовал её в шею, шепча: “Ты — моя муза”.
Теперь музой стала другая.
Часть вторая. Годы молчания
Прошло пять лет. Пять лет, которые Элина считала потерянными, хотя именно в эти годы случилось самое важное.
Она закончила институт с красным дипломом. Поступила в аспирантуру, защитилась. Писала статьи, которые никто не читал, потому что темы были слишком сложными и никому не нужными. Преподавала в том же институте, где училась сама. Её боялись студенты — за холодный взгляд и требовательность. Знали, что пронести шпаргалку на её экзамен невозможно.
— Быстрицкая всё видит, — шептались на курсе. — У неё глаза как у ястреба.
Вечерами она сидела в своей маленькой квартире, которую снимала в центре. Ела в одиночестве, читала, иногда смотрела в окно. Замуж не выходила. Встречалась с мужчинами, но недолго — месяц, два, максимум полгода. Каждый раз что-то шло не так. Она была слишком холодной, слишком занятой, слишком… не такой, как им хотелось.
— Элина, ты как ледяная глыба, — сказал ей как-то один из ухажёров, плотный мужчина с усиками, который работал в министерстве. — Я тебя люблю, а ты даже не улыбнёшься.
— Я улыбаюсь, — ответила она. — Просто ты не замечаешь.
Он ушёл через неделю. Элина не жалела. Она вообще ни о чём не жалела — или делала вид, что не жалеет.
В 1956 году она случайно увидела Кирилла в театре. Она пришла на премьеру “Гамлета” — ей подарил билет коллега. Сидела в первом ряду, смотрела на сцену, и вдруг на поклонах увидела его. Он стоял на сцене, рядом с актёрами. Постарел, но всё такой же худой, всё с теми же горящими глазами. Он был режиссёром. Спектакль ставил он.
Элина замерла. Сердце стучало где-то в горле. Она смотрела, как он кланяется, как улыбается, как пожимает руки артистам. Рядом с ним стояла Валя — в простом платье, с тем же мягким взглядом. Она держала его под руку. И улыбалась. Так тепло, так искренне, что у Элины защипало в глазах.
Она поднялась и вышла из зала до того, как закончились аплодисменты. В фойе надела пальто и почти выбежала на улицу.
Дождь. Опять дождь. Сентябрь. Тот же самый дождь, что и пять лет назад. Элина стояла под козырьком театра, смотрела на мокрую брусчатку. Рядом закурил какой-то мужчина.
— Вы Быстрицкая? — спросил он.
— Да.
— Я слышал о вас. Вы преподаёте в институте? Моя дочь у вас учится. Говорит, что вы строгая, но справедливая.
— Спасибо, — ответила Элина. И пошла в дождь.
Она не оглянулась.
В 1960 году она вышла замуж. Не по любви — по расчёту. За Сергея, инженера, вдовца с маленьким сыном. Ему было сорок пять, ей — тридцать пять. Он был спокойным, надёжным, не требовал страсти. Хотел, чтобы рядом была женщина, которая приготовит ужин, постирает рубашки, поможет воспитать ребёнка.
Элина согласилась. Она устала от одиночества, от холодной квартиры, от вечеров в тишине. Ей казалось, что она сможет полюбить его. Хотя бы со временем.
Свадьба была скромной. В загсе расписались, потом посидели дома с близкими. Люська пришла, принесла цветы. Розовые пионы. Элина посмотрела на них и на минуту замерла.
— Эль, ты чего? — спросила Люська.
— Ничего. Спасибо. Красивые.
Она поставила пионы в вазу. Через три дня они завяли. Элина выбросила их, не глядя.
Сергей оказался хорошим мужем. Не пьющим, не гулящим. Дом был чистый, сытный. Он приносил зарплату, она готовила. По вечерам они сидели на кухне — он читал газету, она вязала. Разговаривали мало. Не о чём было.
— Элина, — сказал он однажды, — ты счастлива?
— Счастлива, — ответила она и улыбнулась — той самой улыбкой, которую не дарила никому.
— Ты врёшь.
Она промолчала. Он больше не спрашивал.
Сын Сергея, Вовка, рос шустрым и непослушным. К Элине относился настороженно — не звал мамой, называл Элиной Сергеевной. Она не настаивала. Готовила ему кашу, забирала из школы, проверяла уроки. Делала всё, что нужно. Но не больше.
Вовка часто убегал в свою комнату и сидел там часами, рисуя. Рисовал всё, что видел: птиц, деревья, машины, людей. Однажды он нарисовал Элину — она стояла у окна, на её лице застыла странная, печальная улыбка.
— Почему я грустная? — спросила Элина.
— Не знаю, — ответил Вовка, — ты всегда такая.
Она не стала спорить.
В 1967 году, когда Вовке было семнадцать, умер Сергей. Сердце. Врачи сказали, что могло случиться в любой момент — он слишком много работал, слишком много нервничал. Элина осталась одна с чужим ребёнком на руках.
Вовка собрался уходить в армию. Элина молча собрала ему вещи, купила тёплые носки, вшила в пояс внутреннего кармана деньги.
— Ты не моя мать, — сказал Вовка перед отъездом. — Но ты… ты сделала всё, что могла. Спасибо.
Она поцеловала его в щёку. Сухо, как всегда. Но рука дрожала, когда она поправляла ему воротник.
Часть третья. Возвращение
1972 год. Элине — сорок шесть. Она всё ещё преподаёт, всё ещё живёт в той же квартире. Всё та же. Всё так же не замужем, не влюблена. Просто существует.
Однажды ей позвонили из театра. Сказали, что Кирилл Лавров приглашает на его новый спектакль. “Вишнёвый сад”. Будет рад видеть. Элина долго молчала в трубку.
— Я подумаю, — сказала она.
Она не пошла. Она не могла. Слишком много лет прошло, слишком много боли. Всё перегорело, как спичка. Или не перегорело?
В 1975 году в Москве у неё была конференция. Элина выступала с докладом о педагогических методах. Публика внимала, задавала вопросы. В перерыве она вышла в коридор и столкнулась с Валей.
Валя почти не изменилась. Те же светлые волосы, тот же мягкий взгляд. Только морщинки у глаз добавились.
— Элина, — тихо сказала Валя. — Здравствуй.
— Здравствуйте, — сухо ответила Элина.
— Я знаю… я знаю, что ты не хочешь меня видеть. Но Кирилл… он очень болен.
Элина замерла.
— Болен?
— Рак. Врачи сказали… ему осталось недолго. Он спрашивал о тебе. Все эти годы. Он часто вспоминал…
— Не надо, — перебила Элина. — Просто не надо.
Валя посмотрела на неё долгим взглядом.
— Он хотел бы увидеть тебя. Проститься.
Элина молчала. В груди что-то сжалось. Боль, которую она прятала почти четверть века, вдруг прорвалась наружу.
— Где он? — спросила она тихо.
— В больнице. Городская клиническая, третье отделение.
Элина развернулась и пошла. Валя не окликала её. Она просто стояла и смотрела вслед.
Элина пришла в больницу на следующий день. В руках — букет. Белые розы. Не пионы. Никогда больше — пионы.
В палате пахло лекарствами и йодом. Кирилл лежал на кровати — худой, бледный, неузнаваемый. Его глаза были закрыты. Рядом стояла медсестра, проверяла капельницу.
— Вы к нему? — спросила она.
— Да.
— Он спит. Но вы посидите, он скоро проснётся.
Элина села на стул у кровати. Смотрела на его лицо — морщинистое, осунувшееся. Волосы седые, редкие. Руки, худые, с синими венами. Лежат поверх одеяла.
Она взяла его руку и сжала. Тёплая.
— Кирюша, — прошептала она.
Он открыл глаза. Смотрел на неё долго, не узнавая. Потом что-то дрогнуло в его взгляде.
— Элина, — сказал он. — Ты пришла.
— Пришла.
— Я знал, что ты придёшь. Я ждал.
Она молчала. Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она помнила с перрона.
— Прости меня, — сказал он. — Я был дураком.
— Не надо, Кирюша. Не надо.
— Нет, надо. Я должен сказать. Я всю жизнь думал о тебе. Каждый день. Каждую ночь. Ты была… ты была моей самой большой ошибкой.
Элина не плакала. Она сжимала его руку и чувствовала, как он слабеет с каждым словом.
— Я боялся, — продолжал Кирилл. — Я боялся, что не смогу быть тем, кого ты заслуживаешь. Что ты слишком яркая, слишком умная… слишком хорошая для меня. А Валя… она была спокойной. Простой. Она не требовала невозможного.
— Ты её любил? — спросила Элина.
— Любил? — Кирилл закрыл глаза. — Я не знаю. Я привык к ней. Она была рядом. Всегда. Но ты… ты была в моей голове. Ты никогда не уходила.
Он замолчал. Дыхание стало тяжёлым, прерывистым.
— Элин, — прошептал он. — Спой мне. Ты же пела когда-то.
Она покачала головой.
— Я не пою. Я давно не пою.
— Спой. Хотя бы прощальную.
Она помолчала. Потом тихо, едва слышно начала напевать ту самую мелодию, которую пела ему в молодости — старую песню о любви. Голос дрожал, но она не останавливалась.
Кирилл сжал её руку. Крепко. И закрыл глаза.
Она пела до тех пор, пока не услышала, как его дыхание прервалось. И ещё несколько минут продолжала петь. Пока медсестра не взяла её за плечо.
— Всё, — сказала медсестра. — Всё, гражданка.
Элина остановилась. Посмотрела на его лицо. Спокойное. Настоящее.
Она поднялась, поцеловала его в лоб и вышла из палаты.
На улице шёл дождь. Тот самый сентябрьский дождь. Элина стояла под козырьком и смотрела на серое небо.
Она не плакала. Она просто стояла и думала. О том, что могло бы быть. О том, что никогда не случилось. О том, что любовь не заканчивается, даже когда заканчивается жизнь.
В руках у неё остался один цветок — белая роза, которую она не отдала. Она сжала её в кулаке, чувствуя, как колются шипы.
— Прощай, Кирюша, — сказала она тихо. — Прощай, моя последняя любовь.
И пошла в дождь. Одна. Как всегда.
Часть четвёртая. Тридцать лет спустя
2005 год. Элине — почти восемьдесят. Она живёт в маленькой квартире на окраине Москвы, окна выходят во двор. У неё есть кошка, серая полосатая, которую она подобрала на улице. Кошку зовут Муся.
Иногда к ней приходит Вовка — тот самый пасынок, который теперь уже взрослый мужчина с сединой на висках. Он приносит продукты, помогает по хозяйству. У него двое детей, они иногда звонят Элине по телефону. Не часто, но звонят.
— Баб Эля, как ты? — спрашивают дети.
— Хорошо, — отвечает она. — Не волнуйтесь.
Она редко выходит из дома. Ноги болят, спина болит. Сидит у окна, пьёт чай, смотрит на птиц. Иногда читает. Иногда просто вспоминает.
Однажды она нашла старую фотографию. Сентябрь 1951 года. Она стоит на перроне с пионами. Красивая, молодая, с горящими глазами. Рядом — Кирилл. Он улыбается. Они ещё не знают, что разойдутся через несколько минут.
Элина долго держала фотографию в руках. Потом убрала в альбом и закрыла.
В тот же день она заказала в интернете букет. Алые пионы. Положила их на подоконник. Смотрела на них до вечера.
Она так и не сказала никому, что всё ещё любит его.
Через три дня она умерла во сне. Кошка сидела у её ног, как сторож.
А пионы стояли на подоконнике и пахли — так же сильно, как в тот сентябрьский день шестьдесят лет назад.
Эпилог
Люська, та самая подруга, пришла на похороны. Уже сама старая, седая, опирается на палку. Стояла у гроба и плакала.
— Эль, дура ты, — шептала она. — Дурёха. Надо было жить. Надо было любить. А ты всё прятала. Всё в себе.
Вовка стоял рядом. Держал детей за руки.
— Она была хорошей женщиной, — сказал он. — Строгой, но справедливой.
Дети молчали. Они не знали бабушку. Они знали только то, что она была старой и одинокой. И что у неё были красивые цветы на подоконнике.
В конце сентября, когда разбирали вещи, Вовка нашёл дневник. Старую тетрадь в потёртой обложке. Открыл на середине.
«15 сентября 1951 года.
Сегодня я видела его на перроне с другой. Она держала его за руку. Я стояла и смотрела. Пионы лежали в мусорке. Я никогда больше не куплю пионы.
Но я всё равно его люблю.
Я всегда буду любить его».
Вовка захлопнул дневник. Посмотрел в окно. За окном шёл дождь. Сентябрьский дождь.
Он положил дневник обратно в ящик и закрыл.
Через неделю он посадил куст пионов у её могилы. Алые. Как те, что она купила тогда, в далёком 1951 году.
Они расцвели только через год. В сентябре.
Всё вернулось на круги своя.
