Кухня — место переговоров
Тамара Петровна переглянулась с сестрой. Нина Петровна сделала глоток чая с таким видом, будто это не чай, а свидетельские показания.
— По пятьдесят тысяч? — Тамара Петровна повторила медленно, пробуя слова на вкус. — Ксюша, ты же понимаешь, что за эти деньги квартиру не купить. Даже комнату не купить. Кириллу сейчас нужна крыша над головой. Полина на сносях, у неё времени ждать нет.
— Я понимаю, что деньги нужны сейчас. Но у нас нет таких денег. Вот прямо сейчас — нет. Мы не богачи, Тамара Петровна. Артём на заводе работает, я в школе. У нас ипотека, которая сама по себя кусается.
— А у меня что — золотая жила? — Тамара Петровна подалась вперёд. — Я всю жизнь на эти копейки жила. Пенсия двенадцать тысяч. Дачу продала, чтобы вам помочь. Последнее отдала.
Ксения молчала. Это была правда — дачу Тамара Петровна действительно продала. Старый домик в шесть соток, с печкой и туалетом на улице. Ксения помнила, как свекровь стояла на крыльце в последний раз и гладила рукой перила. Но деньги тогда были подарены. Без условий. Без расписок. Без слова «вернуть».
— Тамара Петровна, — Ксения заговорила тихо. — Мы благодарны. Правда. Но если вы хотите, чтобы мы отдали всё сразу — нам придётся продавать квартиру. Вы это понимаете?
Нина Петровна поперхнулась чаем.
— Ну зачем сразу квартиру, — залепетала она. — Может, кредит взять?
— Нина Петровна, мы и так в ипотеке. Ещё один кредит — это просто математика: минус на минус даёт ещё больший минус.
Тамара Петровна встала. Подошла к окну. За окном моросил мелкий сентябрьский дождь, капли ползли по стеклу медленно и тупо, как этот разговор.
— Я не враг вам, Ксюша, — сказала она, не оборачиваясь. — Я мать. У меня двое детей. Один — устроен. Второму — негде жить с ребёнком. Что мне делать?
— Может, Кирилл сам что-нибудь придумает? — Ксения осторожно. — Ему двадцать четыре года, он взрослый мужик. Может, с Полиной обсудить — снять что-то на первых порах?
— На что снимать? — Тамара Петровна обернулась. — Он где работает? В гараже у деда. Что он зарабатывает? Три копейки и пшик. Полина в декрет уходит. Кто кормить будет?
— Ну а мы-то… — Ксения осеклась. Спорить со свекровью о деньгах — это как бегать по кругу. Бежишь, бежишь, а стена всё та же.
Она допила чай, который уже остыл, поблагодарила за эклеры (которые так никто и не тронул) и ушла.
На крыльце стояла Нина Петровна. Курить она не курила — просто стояла, сгорбленная, в чужой куртке, которая была ей велика.
— Ксюш, — она помяла рукав. — Ты на неё не серчай. Она и правда из-за Кирилла места не находит. Но и ты не дурочка, я вижу. Она ведь не просто так вспомнила про деньги. Ей Люська из сельсовета напела, что можно через суд вернуть, если дарственная не оформлена. Вот и загорелась.
— Спасибо, Нина Петровна. За честность.
— Не благодари. Я на её стороне и на вашей одновременно не могу. Кровь — она не выбирает.
Вечер
Дома Ксения рассказала Артёму всё. Он сидел на кухне с кружкой, в которой давно остыл чай, и молчал так долго, что она не выдержала:
— Ты что, думаешь или перевариваешь?
— И то, и другое, — он потер лицо ладонями. — Мать не злая. Она просто паникует. Кирилл — её младший, она за него дрожит.
— А мы — мы что, посторонние? Артём, она хочет, чтобы мы продали нашу квартиру. Нашу. В которой мы живём. Где твоя дочь будет спать — на лавочке?
— Она не хочет, чтобы мы продавали. Она хочет, чтобы мы нашли деньги.
— Это одно и то же, только с дополнительными шагами.
Он кивнул. Кивнул ещё раз. Потом встал и пошёл в комнату звонить брату.
Ксения слышала обрывки:
— Кирюх, ну как так-то… Нет, я понимаю… А она вообще готова?.. Ты хоть планируешь работать?.. Ну а как вы жить-то будете?..
Потом пауза. Потом:
— Ладно. Я поговорю с Ксюшей. Не дави мать, у неё давление скачет.
Он вернулся, сел рядом и обнял. Ксения уткнулась в его плечо.
— Он идиот, — сказал Артём тихо. — Но он мой брат.
— Я знаю.
— Что делать будем?
— Не знаю. Но спать хочется. Утро вечера мудренее, как говорила моя бабушка, которая, между прочим, никогда не решала ничего утром.
Разговор с Кириллом
На следующий день Ксения позвала Кирилла прогуляться. Просто пройтись. Без эклеров, без свидетелей.
Он шёл рядом, засунув руки в карманы куртки. Непривычно серьёзный. Рыжая чёлка падала на глаза, и он задувал её, как свечку.
— Кирюха, — начала Ксения. — Ты вообще понимаешь, что происходит? Твоя мама требует от нас вернуть деньги, которые она сама подарила три года назад. Денег, которых у нас нет. Ради тебя.
— Ну я не просил, — он буркнул. — Это она сама.
— А ребёнок — тоже она сама?
Он замолчал. Шаги замедлились.
— Нет. Это я, — сказал он наконец. — И Полина. Это мы.
— И что вы планируете? Снять квартиру, кормить ребёнка, где-то работать. Какой план?
— Я в автосервис устроился. На полный день. Полина пока у мамы живёт, тут недалеко. У неё мама одна, в двухкомнатной. Места хватит.
— У Полины есть квартира?
— Ну, маминская. Не его же, — Кирилл шмыгнул носом. — Но Полина хочет своё. Чтобы не у мамы.
— Аха. Своё — это наше?
Он не ответил. И в этом молчании было всё.
Ксения остановилась. Дошли до парка, лавочка мокрая, садиться не стали. Кирилл стоял перед ней, девятнадцатилетний рыжий пацан, которому через полгода быть отцом, и в глазах — страх. Настоящий, не нарисованный.
— Кирилл, я скажу тебе честно. Потому что ты свой, и потому что я на тебя не злюсь. Я злюсь на ситуацию. Помочь мы можем — но не целиком. Мы не банк. Мы семья с ипотекой и дочкой. И я не буду жертвовать нашим ради вашего. Это жестоко? Может быть. Но я так не умею.
— Я понимаю, — он кивнул. — Честно — понимаю. Это мать… она за меня боится.
— Я тоже за вас боюсь. Но страх — это не повод тянуть одеяло на себя.
Он вдруг усмехнулся — невесело, криво.
— Знаешь, Ксюш, дед рассказывал — реальная история из жизни, не байка. Он молодой был, в тайге работал, геологом. Ушли от лагеря далеко, заблудились вдвоём с напарником. Три дня без еды. И вот на третий день у них встреча с медведем. Прямо на тропе. Дед говорит — страх такой, что ноги не слушаются. А напарник его, Михаил, встал перед ним и начал руками махать, орать. Медведь постоял-постоял и ушёл. Михаил потом неделю заикаться не мог. Но дед жив остался.
— И?
— И дед всегда говорил: вот она, преданность животных, вот она, человеческая — разница небольшая. Настоящая преданность — это когда тебе страшно, а ты всё равно стоишь. Не убегаешь. А выживание в лесу — это не про силу. Про то, чтобы не сдаваться.
Ксения посмотрела на него долгим взглядом.
— Это красиво, Кирилл. Но деда спас Михаил, а не медведь.
— Ну да. Но если бы они друг друга бросили — оба бы погибли.
Она не нашла, что ответить. Просто положила руку ему на плечо. Он чуть привалился. Постояли так минуту. Потом пошли обратно.
Что было дальше
Вечером собрался семейный совет. Артём, Ксения, Лариса (по видеосвязи, из Воронежа), Кирилл и Полина — последняя сидела молча, с круглым животом и испуганными глазами, и гладила кота, который не вылезал у неё с рук.
Тамара Петровна не пришла. Сказала — давление.
Артём разложил на столе бумагу и ручку.
— Так. Давайте без эмоций. По-честному. Что у нас есть.
— Ничего, — сказал Кирилл.
— Кроме этого кота, — добавила Ксения. Кот посмотрел на неё с осуждением.
— Значит так, — Артём постучал ручкой по столу. — Мы готовы отдать двести тысяч. Прямо сейчас. Это всё, что есть на сберкнижке. Ещё по тридцать тысяч в месяц — сколько сможем. Без расписок, без судов, просто по-человечески. Кирилл устраивается в автосервис, Полина пока у мамы. Через год — посмотрим. Вопросы?
— Артём, — Лариса из экрана телефона наклонилась к камере. — А мать что скажет?
— Мать скажет то, что я ей скажу, — ответил он. И в голосе его что-то стукнуло — тихо, но твёрдо. Как дверь, которую закрыли последний раз.
Полина подняла глаза. Кот перекатился у неё на коленях и замурчал громко, как маленький мотор.
— Спасибо, — сказала она. — Мы вернём. Всё вернём.
— Вернём — когда сможем, — поправил Артём. — А сейчас давайте чай поставим. Ксюш, у тебя есть ещё эклеры?
— Эклеры остались у Тамары Петровны. Нетронутые.
— Блин, — Артём вздохнул. — Ладно. Печенье есть?
— Печенье есть.
— Ну и славно.
Ксения встала и пошла на кухню. За спиной Полина тихо спросила Кирилла: «А они на нас злые?» — и Кирилл ответил еле слышно: «Нет. Они нормальные. Это мы — нет».
Она включила чайник. За окном моросил тот же дождь. Кот пришёл следом и ткнулся лбом в ногу.
«Ну хоть кто-то тут доволен», — подумала она и отломила ему кусок печенья.
Осень
Следующие две недели прошли на удивление тихо. Тамара Петровна не звонила. Вообще. Ни разу. И это было страшнее любых звонков.
Ксения знала этот приём — когда свекровь молчит, значит, она не смирилась. Она копит. Как белка, только вместо орехов — обиды.
Артём переводил деньги. Двадцать тысяч — Тамаре Петровне, десять — на отдельную карточку, которую они завели специально для Кирилла. Каждый месяц, как часы. Расписку написали от руки, в двух экземплярах, на листе из тетради в клетку. Ксения подписала, Артём подписал. Тамара Петровна забрала свой экземпляр, не глядя в глаза.
— Это временно, — сказала она у двери. — Пока Кирилл встанет на ноги.
— Конечно, — ответила Ксения. — Временно.
Они стояли в тамбуре —Tamara Петровна в пальто, которое она носила ещё при советской власти, Ксения в домашней футболке с пятном от соуса на рукаве. Между ними — порог и тридцать лет разницы в возрасте.
— Ты на меня злишься, — сказала Тамара Петровна. Не вопрос. Утверждение.
— Я не злюсь. Я устала.
— Все устали, — свекровь поправила воротник. — Но мы — семья.
— Семья, — повторила Ксения. — Ну да.
Дверь закрылась. Ксения прислонилась лбом к стене. Стенка была холодная и пахла краской — Артём в августе красил, сэкономил, сделал сам. Кривовато, но сделал.
Полина
Полина звонила раз в неделю. Всегда в одно и то же время — вечером, часов в семь. Ксения уже стала ждать этих звонков, хотя поначалу думала, что не станет.
— Ксюш, привет. Это Полина. Можно?
— Можно, можно. Заходи по телефону.
Полина говорила коротко и вежливо, как будто брала интервью. Как дела, что нового, как дочка. Потом пауза, и:
— Кирилл попросил передать спасибо за… ну, за всё.
— Полин, ты можешь не передавать. Он мне сам может сказать. У него язык не отвалится.
— Он стесняется.
— Стесняется? Он не стеснялся ребёнка делать.
Полина замолчала. Потом засмеялась — тихо, коротко, как будто не привыкла.
— Ты злая, — сказала она. — Кирилл говорил. Но добрая злая. Это он так объяснил.
— Это у него talent — объяснять непонятное.
Однажды Полина позвонила не в семь, а в десять вечера. Ксения уже лежала в кровати, читала. Артём спал рядом, дышал ровно.
— Ксюш, прости. Я не вовремя?
— Бывает невовремя, когда пожар. У тебя пожар?
— Нет. Я просто… — Полина заколебалась. — Мы поссорились с Кириллом. Он сказал, что я слишком много ем. Я… я беременная. Я ем, потому что ребёнок ест.
— Полин, он дурак. Ты это уже поняла или тебе помочь?
— Поняла. Но мне всё равно обидно.
— Ему двадцать четыре. Мозги у парней в двадцать четыре — это каша. У некоторых к тридцати — всё ещё каша, только холодная. Он повзрослеет. Может быть.
— А если нет?
— Тогда ты будешь умной за двоих. Это тяжело, но женщины так умеют.
Артём заворочался, пробурчал что-то про будильник. Ксения прикрыла трубку ладонью.
— Спасибо, — сказала Полина. — Спокойной ночи.
— Спокойной.
Она положила телефон на тумбочку и долго смотрела в потолок. Там была трещина — маленькая, тонкая, как нитка. Она появилась ещё весной. Артём сказал — «ерунда, замажу». Не замазал.
Ноябрь
В ноябре стало ясно, что Tamara Петровна не просто копит обиды — она действует.
Лариса позвонила в субботу утром. Ксения жарила блины, телефон лежал на столе, включён на громкую связь. Тесто шипело на сковороде.
— Ксюш, ты сидишь?
— Нет, стою. Блины жарю. Что случилось?
— Мать вчера была у нотариуса.
— У какого нотариуса?
— У обычного. Она хочет оформить договор дарения задним числом. Типа, деньги были не подарок, а заём. С процентами. И чтобы Артём подписал.
Блин подгорел. Ксения перевернула его, смяла и бросила в раковину.
— Лар, это… это вообще законно?
— Я не юрист. Но я позвонила знакомой, она адвокат. Сказала — если письменного договора не было, а деньги переводились на карту или отдавались налом — доказать почти невозможно. Тем более три года прошло. Но мать может попытаться. Если найдёт «свидетелей».
— Нина Петровна?
— Нина — стопроцентно. И ещё соседка, Зинаида Васильевна. Она на все поминки и крестины ходит, ей что свидетельствовать, что огурцы солить — одно и то же.
Ксенция выключила плиту. Села за стол. Мука на руках, блин в раковине, телефон на громкой связи.
— Лар, скажи мне честно. Твоя мать понимает, что она делает? Она хочет судиться с собственным сыном?
— Она хочет «по-хорошему». Чтобы Артём сам подписал. А если не подпишет — тогда уже «по-плохому». Но она пока не решилась. Гнев копит. Ты же знаешь — она не резко двигается. Сначала приготовит, приправит, потом подаст.
— Как борщ.
— Как борщ, да. Только ядовитый.
Артём вошёл на кухню, налил себе чай. Посмотрел на жену, на муку, на подгоревший блин.
— Что случилось?
— Твоя мать ходила к нотариусу.
Он медленно поставил кружку на стол. Чай плеснул через край.
— Откуда ты знаешь?
— Лариса.
Он сел. Тяжело. Как человек, которому сказали, что его дом — это декорация, и сейчас её разберут.
— Я сам с ней поговорю, — сказал он.
— Артём, ты уже говорил. Три раза. Каждый раз она кивает, а потом делает по-своему. Ты её не уговоришь. Ты ей не оппонент.
— Она моя мать.
— Поэтому и не оппонент. Матери не спорят. Матери командуют.
Лариса из динамика кашлянула.
— Я тут. ещё кое-что. Скажу, но вы не психуйте. Мать сказала Нине, что если Артём не подпишет — она «пустить слух». Про вас. Что вы неблагодарные, что на её деньги живёте, что Кирилла бросили.
— Мы и живём на её деньги, — Ксения горько хмыкнула. — Половина квартиры — её. Только вот слово «подарила» она как-то забыла упомянуть. А мы — неблагодарные. Классика.
Артём встал, подошёл к окну. За окном — ноябрьский двор, грязь, жёлтые листья, прижатые к асфальту. Качели, на которых качалась его дочка летом, торчали пустые и мокрые.
— Я поеду к ней, — сказал он. — Сейчас.
— Артём…
— Ксюш, я должен. Не за себя — за тебя. И за дочку. Она не будет трогать мою семью.
Он ушёл в прихожую. Ксения слышала, как он натягивает ботинки. Как звякают ключи. Как открывается дверь.
— Лар, — сказала она в телефон. — Он поехал.
— Знаю. Я слышала. Ксюш, он справится?
— Он — да. Он справится. А вот справится ли она — не знаю.
Лариса помолчала.
— Ксюш, ты… ты прости её. Когда-нибудь. Она не злая. Она потерянная. У неё вся жизнь — Кирилл. А теперь у него будет ребёнок. И ей кажется, что она становится не нужна.
— Ларис, я не злюсь на неё. Я устала. Это разные вещи. Усталость — она не проходит от прощения. Она проходит от сна. А я сплю по четыре часа, потому что ты мне звонишь в семь утра.
— Ой. Извини.
— Ничего. Налю тебе блинов в следующий раз. Через телефон.
— Через телефон блины — это пятилетка, — Лариса слабо засмеялась. — Ладно. Я спать. Или бодрствовать. Или что-то среднее.
— Спокойной ночи, Лар.
— Спокойной.
Ксения закрыла звонок. Выбросила подгоревший блин. Нагрела сковороду. Налила новый. Тесто растеклось по чугуну ровно, как положено.
Телефон завибрировал на столе. Сообщение от Полины: «Ксюш, Кирилл сказал, что его мама чем-то расстроена. Вы не знаете, что случилось?»
Ксения посмотрела на экран. Потом на блин. Потом снова на экран.
«Знаю, — набрала она. — Не волнуйся. Семейное».
Отправила. Поставила телефон экраном вниз.
Блин подрумянился с одной стороны. Она перевернула. С другой — тоже. Сняла на тарелку. Налила следующий.
Тесто было нормальное. Блины — нормальные. Всё было нормально.
Только почему-то руки чуть дрожали.
