Ольга Борисовна не стала её успокаивать, не стала говорить, что всё пройдёт. Она просто спросила:
— Когда вы смотрели, как он бежит к дому Зои, о чём вы подумали? Самое первое, что мелькнуло. Без цензуры.
Валентина долго молчала. В кабинете тикали часы, где-то за стеной кашлял ребёнок. За окном падал снег — мокрый, тяжёлый, декабрьский. Она смотрела на подоконник, на белые хлопья, которые таяли, не долетая до земли.
— Я подумала… — голос сел, пришлось откашляться. — Я подумала: «Он с ней спит».
Сказала — и сама испугалась. Сидела, вцепившись в сумку на коленях, и не могла поднять глаза. Потому что впервые произнесла это вслух. Впервые позволила этой мысли оформиться в слова.
— И что вы почувствовали? — спросила Ольга Борисовна.
— Ничего. — Валентина криво улыбнулась. — Вот в том-то и дело. Ничего. Как будто внутри всё разом выключилось. Стояла и смотрела. И ничего.
Она замолчала, потом добавила тише:
— Стыдно.
— Чего вам стыдно?
— Что я про мужа такое подумала. Что я… — она запнулась. — Что я не побежала за ним. Что я не радовалась, когда он её вынес. Что я стояла, как дура, и считала секунды, которые он провёл в этом огне. И не могла понять, чего я больше хочу — чтобы он вышел живым, или чтобы… — она остановилась.
— Или чтобы он не вышел? — тихо спросила Ольга Борисовна.
Валентина резко вскинула голову:
— Нет! Нет, вы что! Нет. Я не этого хотела. Я не знаю, чего я хотела. Я вообще ничего не соображала. Я только смотрела на наших детей и думала: «Он даже не посмотрел на них. Он забыл, что они существуют».
Она закрыла лицо ладонями.
— Господи, — прошептала она, — я ведь двадцать шесть лет с ним прожила. Двадцать шесть. Двух детей родила. А он через меня перепрыгнул, как через лужу.
Ольга Борисовна ничего не говорила. Просто сидела рядом, не перебивала. И от этого молчания Валентине вдруг стало легче — будто впервые за два месяца кто-то просто слушал, не споря, не осуждая, не вставляя свои «ну ты что, он же герой».
— Вы никогда раньше не подозревали его в связи с Зоей? — спросила психолог.
— Нет. Никогда. Зоя — соседка, мы с ней, можно сказать, подруги. Она хорошая. Две козы у неё, огород. Муж погиб пять лет назад, на вахте, в Сибири. Сын в армии. Она всегда одна. Миша ей помогал — то забор починить, то дров привезти. Ну, как сосед. Как положено.
— А что вы чувствовали, когда он ей помогал?
— Ничего. Нормально. Я ж понимала — человек один, без мужика в доме. Пусть помогает. Я сама его иногда к ней отправляла: «Миша, сходи к Зое, у неё щеколда на сарае отлетела». Он шёл, делал, возвращался. Всё.
— А он менялся в последнее время?
Валентина задумалась. Пожала плечами:
— Да нет. Ну, может, стал больше молчать. Но это ж зима, работа тяжёлая, он в котельной подрабатывал. Уставал. Я не придавала значения.
Она вдруг вспомнила один вечер — за неделю до пожара. Миша сидел у окна, смотрел на соседский двор, где горел свет. Просто сидел и смотрел. Она ещё спросила: «Ты чего?» Он не сразу обернулся:
— Да так. Думаю, Зоя опять с трубой дымоходной мучается. Дымит же у неё.
— Ну, сходи посмотри, — сказала она тогда.
— Завтра, — ответил он. И лёг спать.
Вот и всё. Обычный вечер. Обычный разговор. Но теперь, задним числом, Валентина прокручивала этот момент и видела то, что не замечала тогда: как он смотрел. Как долго не отвечал. Как не пошёл, хотя обычно вскакивал сразу.
— Я не знаю, — сказала она. — Может, я себе всё придумываю. Может, у него и правда ничего с ней не было. Но та ночь… — голос снова дрогнул. — Он бежал так, как не бегают за просто соседкой. Он орал так, как не орут за просто чужого человека. Он даже имени моего не вспомнил. Только: «Зоя, Зоя».
— И что вы теперь чувствуете к мужу?
Валентина долго молчала. Потом сказала — медленно, будто пробуя слова на вкус:
— Отвращение.
Опять стало стыдно. Опять захотелось забрать слово назад, сказать «нет, я не то хотела». Но было поздно. И где-то глубоко внутри она знала: это правда.
— Он герой, — продолжала она глухо. — Все так говорят. И он действительно спас человека. Если бы не он, Зоя бы сгорела заживо. Это правда. Но я не могу его уважать за это. Не могу. Потому что когда я вспоминаю, как он бежал — босиком, по снегу, мимо нас, — у меня внутри всё переворачивается. Он не думал о нас. Он вообще о нас не вспомнил. Он вспомнил только о ней.
Ольга Борисовна молчала. Валентина подняла на неё взгляд:
— Это же ненормально, да? Я же должна гордиться. Радоваться, что у меня такой муж. Что он не испугался, не струсил. А я… я просто хочу, чтобы он ко мне не прикасался. И при этом продолжаю готовить ему борщи, стирать рубашки, спать с ним в одной постели. Как будто меня разорвало на две части. Одна — жена героя. Вторая — не знаю кто. Пустое место.
Она заплакала. Не в голос, а тихо, почти беззвучно. По щекам текли слёзы, она их не вытирала. Психолог подала ей салфетки. Валентина взяла, скомкала в кулаке.
— Вот вы спрашиваете, что я чувствую. А я не знаю. Я вообще перестала понимать, что чувствую. Могу целый день прожить, как робот. Проснулась, детей подняла, завтрак, работа, ужин, посуда. И всё — как в тумане. А ночью лежу и смотрю в потолок. И прокручиваю. Снова и снова. Как он бежит. Как кричит. Как выносит её.
Она замолчала, высморкалась.
— А однажды ночью я вдруг поняла, что он звал её во сне.
Ольга Борисовна подняла брови:
— Во сне?
— Да. Через неделю после больницы. Он спал беспокойно, ворочался, а потом вдруг задышал часто-часто и прошептал: «Зоя, потерпи, Зоя…» Я сначала подумала, что мне почудилось. Потом он опять: «Зоя…» Тихо так, еле слышно. А у меня сердце стукнуло раз — и остановилось. Будто камнем вниз ухнуло.
— Вы спросили его утром?
— Нет. — Валентина покачала головой. — А что спрашивать? Он же опять скажет: «Ты что, кошмар приснился, не помню». Или засмеётся. Или обнимет. А мне теперь его объятия — как камень на шее.
Она посмотрела в окно. Снег всё падал.
— Понимаете, я не знаю, изменил он мне или нет. Может, и нет. Может, у него и правда ничего с ней не было, а то, что он побежал, — просто потому, что он мужик, а мужики в таких ситуациях вообще головой не думают. И я ведь не святая. И я его не проверяла. Но есть вещи, которые ты чувствуешь не головой. Вот я смотрела на него в ту ночь — и чувствовала. Что он не ко мне бежит. Не к детям. А к ней. И что если бы дом горел наш, а не её — он бы бежал к нам. Но в ту секунду, когда у него в голове щёлкнуло, куда бежать, — он выбрал не нас.
Ольга Борисовна откинулась на спинку стула:
— Это очень важно, Валентина. То, что вы сейчас сказали. Что в ту секунду он выбрал не вас. Вы это чувствуете. И ваше чувство имеет право на существование. Даже если он не изменял. Даже если он не виноват. Вы имеете право чувствовать то, что чувствуете.
Валентина слабо улыбнулась:
— А что мне с этим делать?
— Для начала перестать себя мучить. Вы не обязаны быть идеальной женой героя. Вы — живой человек. И ваша боль — она настоящая. Она не исчезнет от того, что вы запретите себе её чувствовать.
— А если я не смогу его простить?
— Тогда вы не сможете. И это будет ваш выбор. Не чей-то чужой. Ваш.
Валентина вышла из кабинета в каком-то странном состоянии. С одной стороны — как будто камень с плеч сняли. С другой — стало ещё страшнее. Потому что если раньше она хотя бы делала вид, что всё нормально, то теперь понимала: придётся что-то решать. А она не знала, с чего начать.
Домой она вернулась поздно. Михаил сидел на кухне, чинил розетку. Дети были у бабушки.
— Ты где так долго? — спросил он, не оборачиваясь.
— В больнице была. Очередь.
— А что с тобой? — Он наконец поднял голову. — Ты какая-то бледная.
— Устала.
Она сняла пальто, повесила на крючок, прошла в комнату. Миша пошёл за ней:
— Валя, может, тебе таблетки попить? Или к врачу? Ты уже месяц сама не своя. Я же вижу. Ты со мной не разговариваешь. Не смотришь на меня.
— Смотрю.
— Нет. Ты смотришь сквозь меня. Как будто меня нет.
Валентина обернулась. Посмотрела на него — на его морщины у глаз, на неровно отросшие брови, на грубые ладони в заживших ожогах. И вдруг поняла, что не может больше делать вид.
— Миша, ты меня когда-нибудь любил? — спросила она.
Он опешил:
— Ты чего спрашиваешь?
— Просто ответь.
— Ну, конечно, любил. И сейчас люблю. Ты что?
— А Зою?
Он замер. Вот прям замер, как будто на него холодом дохнуло. Пауза повисла — длинная, тяжёлая, липкая. В этой паузе было всё: и страх, и вина, и что-то ещё, чего Валентина не могла разглядеть.
— Ты сдурела? — сказал он наконец. — Какая Зоя? Ты о чём?
— О той, к которой ты бежал. Через двор. Мимо меня. Мимо детей. Босиком по снегу. О той, чьё имя ты орал. О той, чьё имя ты шептал во сне.
Михаил побледнел. Валентина видела, как на его скулах заходили желваки.
— Ты несёшь какую-то ерунду, — сказал он тихо. — Я человека спасал. Она горела. Ты что, упрекаешь меня в том, что я её спас?
— Я упрекаю тебя в том, что ты не посмотрел на нас. На меня. На Катю. На Диму. Ты пробежал мимо, как будто мы — пустое место. Как будто нас нет. Ты хоть раз подумал, что я стою на снегу, в ночной рубашке, с двумя детьми, и смотрю, как мой муж исчезает в огне? Ты хоть раз подумал, что я могла остаться вдовой?
— А что я должен был сделать?! — крикнул он. — Стоять и смотреть, как соседка сгорает заживо?! Я должен был ждать, пока ты мне разрешишь?!
— А ты должен был хотя бы оглянуться! — крикнула она в ответ. — Всего лишь оглянуться! На секунду! Чтобы я знала, что ты помнишь, что мы существуем!
Они стояли друг напротив друга — в маленькой комнате, посреди разбросанных вещей, посреди двадцати шести лет совместной жизни. И оба тяжело дышали, как после драки.
Михаил отвернулся первым. Подошёл к окну, уткнулся лбом в холодное стекло.
— Валя, — сказал он глухо, — я сам не знаю, что на меня нашло. Я увидел дым, выскочил, увидел, что горит у Зои, и всё. Больше ничего не помню. Как отрезало. Я не думал, куда бегу. Я просто бежал.
— Вот именно, — сказала Валентина. — Ты не думал. Ты бежал. И то, куда ты побежал, — это и есть правда.
— Какая правда? — Он резко повернулся. — Ты хочешь сказать, что я с ней спал? Что у нас с Зоей роман? Да ты с ума сошла! Ничего у нас не было!
— Я не спрашивала, было у вас что или не было. Я спросила — любишь ли ты её.
— Нет!
— Тогда почему ты звал её во сне? Почему ты не разговариваешь со мной по вечерам? Почему ты сидел и смотрел на её окна за неделю до пожара? Почему ты не пошёл чинить ей дымоход, хотя всегда ходил? Чего ты боялся?
Михаил открыл рот. Закрыл. Снова открыл.
— Я не боялся.
— Боялся. Я же видела. Ты сидел у окна и смотрел. Я тебя спросила: «Ты чего?» А ты ответил: «Да так». Всю жизнь ты отвечал «да так», когда не хотел говорить правду. Я за двадцать шесть лет выучила это твоё «да так».
Он молчал. В тишине было слышно, как на кухне капает кран.
— Миша, — сказала Валентина тихо. — Я не знаю, что у вас было. Может, ничего. Может, ты просто запутался. Может, ты сам не понимаешь, что с тобой. Но я больше не могу. Не могу спать с тобой в одной постели и делать вид, что я тебе верю. Не могу слушать, как соседи тебя героем называют, и молчать. Не могу.
Он подошёл к ней. Протянул руку, хотел дотронуться до плеча. Она отстранилась.
— Валя, — сказал он. — Ты сейчас наговоришь лишнего. Давай завтра поговорим. На свежую голову.
— Завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год. Миша, я устала. Я очень устала.
— Что ты хочешь сказать?
— Я хочу, чтобы ты поехал к Зое. И помог ей строить дом. И жил там, если надо. А я пока побуду одна.
— Ты что, выгоняешь меня?
— Я не выгоняю. Я прошу дать мне время. Пожить отдельно. Подумать.
— Детей бросаешь?
— Дети со мной. Ты можешь приезжать когда хочешь. Но жить ты будешь не здесь.
Михаил смотрел на неё долго, не мигая. Потом усмехнулся:
— Ну и куда я поеду? К Зое, значит?
— Это ты сам решай.
— А если я не поеду?
— Поедешь.
— С чего ты взяла?
— Потому что тебе этого хочется. Я же вижу. Ты последние недели сам не свой. Тебя тянет туда. Ты не знаешь, что с этим делать. Так вот — поезжай. Разберись. Пойми, чего ты хочешь на самом деле. А потом, может быть, мы сядем и решим, как дальше жить.
Он покачал головой:
— Ты же сама не веришь, что я с ней не спал.
— Я уже ничего не знаю.
— Ну и что мне делать?
— Я же сказала. Ехать.
Он ушёл тем же вечером. Собрал сумку, накинул куртку, постоял у двери.
— Ты это всерьёз? — спросил он, не оборачиваясь.
— Всерьёз.
— А дети?
— Я им скажу, что ты уехал помогать Зое. Они поймут. Они же знают, что ты герой.
В её голосе прозвучала горечь. Он услышал. Помолчал. Потом дёрнул ручку двери и вышел.
Хлопнула дверь. Валентина осталась одна в пустом доме. Села на стул посреди кухни, уставилась в стену. За окном валил снег — крупный, мохнатый, почти новогодний. На плите стояла недоеденная сковорода с ужином. На столе — его кружка, с которой он пил чай. На спинке стула — его клетчатая рубашка, которую он забыл забрать.
Она не плакала. Просто сидела и смотрела на снег за окном. Внутри было пусто и гулко, как в брошенном доме.
Через час позвонила дочь:
— Мам, вы там чего? Папа только что звонил, сказал, что ты его выгнала.
— Не выгнала. Попросила пожить отдельно.
— Мам, ты чего? Он же герой. Его по телевизору показывали. А ты…
— Катя, — перебила Валентина. — Тебе шестнадцать. Ты многое понимаешь. Скажи, только честно. Когда ты стояла там, в ту ночь, на снегу, и смотрела, как отец бежит к Зое, — что ты подумала?
В трубке повисла тишина. Потом дочь ответила — тихо, будто боялась, что их кто-то услышит:
— Что он нас не увидел.
— Вот именно, — сказала Валентина. — Вот именно.
Они помолчали.
— Мам, ты только не переживай. Мы с Димкой с тобой.
— Я знаю. Спасибо.
Она положила трубку. Потом встала, выключила свет и пошла в спальню. Легла на кровать, с той стороны, где обычно спал он. Прижалась щекой к холодной подушке. И почему-то вспомнила, как двадцать шесть лет назад Миша впервые взял её за руку — в кинотеатре, на последнем ряду. Он тогда тоже не смотрел на неё. Смотрел на экран. Но руку сжимал так, что у неё костяшки хрустели.
Она улыбнулась в темноте. И закрыла глаза.
Прошло три дня.
Михаил жил у Зои. Точнее, не совсем у Зои — у неё сгорел дом, и она перебралась во времянку, которую мужики со всей улицы сколотили за два дня. Муж помогал строить новый дом. Валентина знала об этом от соседей. Не спрашивала — сами рассказывали. Кто с осуждением, кто с жалостью, кто с плохо скрываемым любопытством.
— Ты чего, Валя, неужели так и не наладится у вас? — допытывалась соседка напротив, тётя Шура, с которой они тридцать лет жили бок о бок. — Он же мужик хороший. Ну, сорвался. Так ведь герой.
— Не знаю, тёть Шур. Не знаю.
— А Зойка-то ходит довольная. Видела её вчера в магазине — сияет вся. Как на праздник.
Валентина стискивала зубы и переводила разговор на другое. Но вечерами, лёжа в пустой кровати, она думала об этих словах. «Сияет вся». «Как на праздник».
А чего она ждала? Что Зоя будет рыдать и отказываться от помощи? Что муж вернётся через день, виноватый и кающийся? Нет. Всё шло так, как должно было идти. Но от этого не становилось легче.
На четвёртый день позвонила Ольга Борисовна. Валентина оставляла ей номер на случай, если та позвонит сама. И вот она позвонила.
— Валентина, вы как? — спросила она.
— Жива, — усмехнулась Валентина. — Муж ушёл. К ней.
— Как вы это чувствуете?
— Как будто подтвердилось то, что я и так знала.
— Что именно?
— Что он всё-таки выбрал её.
— Вы думаете, он ушёл насовсем?
— Не знаю. Он не звонит. Детям звонит, а мне — нет. Наверное, обиделся.
— А вы?
— А что я? Я сама его отправила. Теперь не имею права жаловаться.
— Вы имеете право жаловаться, Валентина. Вы имеете право на любые чувства. Даже на противоречивые.
Валентина замолчала. Потом сказала:
— Я вчера нашла его телефон. Он забыл дома зарядку, и я полезла в ящик, а там — старый кнопочный. На антресоли лежал, я о нём и забыла. Зарядила.
— И что там?
— Ничего. Пусто. Вся память чистая. Только одна фотография.
— Какая?
— Зоя. На огороде, летом, в платке. Смеётся.
Пауза.
— Вы ему говорили об этом?
— Нет. А зачем?
— Вам, наверное, тяжело.
— Мне теперь всё тяжело. Даже дышать.
Она стояла на кухне, прижав трубку к уху, и смотрела на старый телефон, который лежал на столе. На экране — Зоя. Тёплая, живая, красивая по-своему. С морщинками у глаз, с растрескавшимися от работы руками, с той особенной, неуловимой нежностью, какая бывает у женщин, переживших одиночество.
— Ольга Борисовна, — тихо сказала Валентина. — А что, если я всё это придумала? Что, если у него и правда ничего с ней не было, а я просто… просто сошла с ума? И разрушила семью?
— А что вы чувствуете, когда так думаете?
— Страх.
— Какой?
— Что я останусь одна. Что дети не поймут. Что все вокруг осуждают. Что я — как та ворона, которая сама гнездо разорила.
— А что вы чувствуете, когда вспоминаете, как он бежал мимо вас?
— Тишину. — Валентина помолчала. — Такую звенящую тишину. Как будто всё вокруг замерло. И только он бежит. И я понимаю, что он — чужой. Что я его не знаю. Что двадцать шесть лет жила с незнакомцем.
— Это очень честные чувства.
— Да что толку с честности. — Валентина вздохнула. — Детям нужно хоть что-то объяснить. Димка вон вообще замкнулся. Катя держится, но я вижу — переживает. А я не знаю, что им говорить. Папа ушёл? Папа нас бросил? Папа теперь с Зоей будет?
— А что вы им говорили?
— Что папа уехал помогать. Что так надо. Что мы пока поживём отдельно. Катя спросила: «Навсегда?» Я сказала: «Не знаю».
— Честно.
— Зато страшно.
— Страшно — это нормально.
Валентина вдруг услышала, как в дверь кто-то стучит. Быстрый, дробный стук.
— Ольга Борисовна, извините, ко мне кто-то пришёл. Я перезвоню.
— Хорошо. Держитесь.
Она положила трубку, пошла к двери. На пороге стоял Димка. Без шапки, в мокрых ботинках, с красными от холода ушами.
— Ты чего без шапки? — привычно начала Валентина, но тут заметила его лицо.
— Мам, — сказал он, и голос у него дрогнул. — Я папу видел.
— Где?
— У магазина. С Зоей.
— И что?
Он шмыгнул носом, отвёл глаза:
— Она его за руку держала.
Валентина почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Маленькое, тонкое — будто ниточка, на которой всё последнее время держалось. Оборвалось и упало куда-то вниз, в темноту.
— И что он? — спросила она, сама не узнавая свой голос.
— Ничего. Шёл. Улыбался.
— Тебя увидел?
— Нет. Они с другой стороны вышли. Я хотел подойти, но… — Димка замолчал.
— Что?
— Я не подошёл. Испугался.
Валентина шагнула к сыну, обняла. Он был уже выше её на полголовы, но сейчас сжимался, как маленький. Уткнулся лицом в её плечо, дышал часто.
— Мам, а он что, с ней теперь будет жить? — спросил он глухо.
— Не знаю, Димочка. Не знаю.
— А я его ударить хотел. — Он отстранился, посмотрел на неё мокрыми, злыми глазами. — Прямо там, у магазина. Но не смог.
— И правильно, что не смог. Он тебе отец.
— А он по нам больше не скучает? Совсем? Уехал — и ни одного звонка мне. Ни одного! Кате звонил два раза, а мне — ни разу!
Валентина погладила его по мокрой голове:
— Просто не знает, что сказать.
— А чего тут знать? «Сын, я люблю тебя». Всё.
Она не нашлась, что ответить. Просто стояла в прихожей, обнимала сына и чувствовала, как внутри разрастается та самая пустота, которая пришла в ночь пожара. Только теперь она была не пугающей, а какой-то окончательной. Как будто всё, что было раньше, окончательно сгорело.
А на следующий день приехала Зоя.
Валентина увидела её из окна. Та стояла у калитки, куталась в старый пуховик, переминалась с ноги на ногу. Не решалась войти.
Валентина накинула телогрейку, вышла.
— Зоя, ты чего? Зачем стоять на морозе?
— Валя, — сказала Зоя, и голос у неё был негромкий, но какой-то звонкий, будто она долго репетировала. — Валя, можно с тобой поговорить?
— Проходи.
Они сели на кухне. Валентина включила чайник, поставила на стол чашки. Всё на автомате. Всё как обычно. Будто и не было между ними этого пожара, этого мужа, этой ладони у магазина.
Зоя смотрела в стол. Молчала. Потом подняла глаза:
— Валя, я знаю, ты меня осуждаешь. И имеешь право. Но я хочу, чтобы ты знала: у нас с Мишей ничего не было. Ни до пожара, ни после.
Валентина медленно поставила чайник. Повернулась:
— Зачем ты мне это говоришь?
— Потому что вижу, что ты мучаешься. Потому что из-за меня у вас всё разладилось.
— Зоя, — Валентина села напротив. — А ты правду говоришь? Или ты хочешь, чтобы я себя виноватой почувствовала?
Зоя вздрогнула:
— Почему виноватой?
— Потому что если ничего не было, то получается, я всё придумала. Выгнала мужа из-за ревности. Разрушила семью. А он — белый и пушистый, просто герой, просто спас человека.
Зоя покачала головой:
— Нет. Я не к этому. Я просто…
— Что?
— Я не хочу, чтобы ты думала, что я какая-то… ну… — Она запнулась, покраснела. — В общем, я к Мише ничего не чувствую. Кроме благодарности. Он мне жизнь спас. Понимаешь? Жизнь. Мне его сам бог послал в ту ночь.
— Сам бог, — повторила Валентина тихо.
— Да. И я не хочу быть между вами. Я не такая. Я не стану с ним жить, если ты против.
— А если не против?
Зоя замолчала. Валентина видела, как у неё на щеках появились красные пятна.
— Ты всё-таки с ним спишь? — спросила Валентина прямо.
— Нет! — вскрикнула Зоя. — Да как ты можешь!
— А зачем тогда за руку его держала у магазина?
Зоя побледнела:
— Кто тебе сказал?
— Димка видел.
Пауза. Зоя закрыла лицо руками. Потом глухо произнесла:
— Он сам меня взял. За руку. Я не успела понять. Мы шли, разговаривали, и он взял. Просто так. Я растерялась.
— И что ты сделала?
— Ничего. Я не знала, как убрать руку. Чтобы его не обидеть.
— Не обидеть, — повторила Валентина. — Понятно.
— Валя, я не хочу его уводить. Я вообще ничего не хочу. Я просто хочу, чтобы ты знала: я не причина. Понимаешь? Я не причина того, что между вами происходит.
— А что причина?
— Я не знаю. Но не я.
Валентина встала, подошла к окну. Смотрела на заснеженный двор, на остатки плетня, через который когда-то перемахнул её муж.
— Зоя, — сказала она, не оборачиваясь, — а ты знаешь, что у него в старом телефоне твоя фотография?
Тишина.
— Какая фотография?
— Ты на огороде. Летом. В платке. Смеёшься.
Зоя молчала. Потом сказала — еле слышно:
