Кухня, чай и разговор
Первая ночь в пустой квартире была самой длинной в её жизни.
Ирина сидела на полу в спальне, подложив под себя старое пальто, которое Роман почему-то не забрал. Дети спали рядом на матрасе, который она выпросила у соседки тёти Вали с третьего этажа. Близнецы, Данька и Мила, ещё не понимали всей картины. Они просто устали, хотели спать и радовались, что можно лечь всем вместе, как в походе.
— Мам, а папа где? — сонно спросил Данька, засыпая.
— Папа уехал, — сказала Ирина, глядя в стену.
— Надолго?
— Я не знаю, сынок. Спи.
Она сидела так до трёх ночи. Телефон она отключила после того, как Роман прислал ей фотографию — он в ресторане с какой-то женщиной, и подпись: «Вот так надо жить, Ира. Учись, пока я добрый».
Утром надо было как-то жить дальше.
На работу Ирина пошла пешком — на маршрутку не было мелочи, а карта, как она уже проверила, была пуста. Роман снял все деньги с общей карты ещё в пятницу. Она шла вдоль дороги, пинала носком сапога смёрзшийся снег и думала только об одном: как дотянуть до зарплаты, до которой ещё двенадцать дней.
На работе она ничего никому не сказала. Сидела в своём углу, заполняла накладные, отвечала на звонки. Только когда Светка из бухгалтерии принесла ей пирожок и сказала: «Ты какая-то зелёная, Ир», — она не выдержала и заплакала прямо в кружку с чаем.
— Так. Всё, — Светка села напротив, закрыв дверь в кабинет. — Рассказывай.
И Ирина рассказала. Всё, как было. Про пустую квартиру, про звонок, про фотографию из ресторана.
— Ну а свекровь? — спросила Светка, дослушав. — Ты ей звонила?
— Зачем? — Ирина вытерла лицо рукавом. — Она всегда была на его стороне. «Ромочка то, Ромочка сё». Она мне и не поверит.
— А ты попробуй.
Ирина не стала. Ни в тот день, ни через неделю. Ей было не до свекрови. Надо было решать вопросы поважнее: где взять денег на еду, как объяснить детям, почему в доме нет телевизора, и главное — как не сойти с ума от тишины по вечерам, когда близнецы засыпали, а она оставалась одна в этих голых стенах.
Она подрабатывала уборкой по субботам. Тётя Валя дала ей старый диван и два стула. На работе выдали аванс — маленький, но Ирина купила детям куртки, потому что свои Роман тоже забрал.
Через месяц в дверь позвонили.
Ирина открыла и замерла. На пороге стояла свекровь — Нина Петровна, в своём сером пуховике, с сумкой на коленях. Лицо у неё было серое, как этот пуховик.
— Ира, — сказала она тихо. — Можно?
— Здравствуйте, — Ирина не двинулась с места. — Что вам нужно?
— Поговорить. Просто поговорить.
Ирина молчала. В коридоре пахло борщом — она только что сварила, и дети уже сидели за столом. Мила выглянула из кухни, увидела бабушку и спряталась обратно.
— Проходите, — наконец сказала Ирина и отступила в сторону.
Нина Петровна зашла, разулась, огляделась. Увидела пустые углы, матрас на полу в комнате, детские рисунки, приклеенные к стене скотчем. Ничего не сказала.
На кухне она села за стол, сложила руки. Ирина поставила перед ней чашку с чаем — просто потому, что так было надо, из вежливости. Чай был без сахара, сахар она экономила.
— Я не знала, — начала Нина Петровна, глядя в чашку. — Клянусь тебе, Ира, я не знала, что он так поступит.
— А что вы знали? — Ирина села напротив, скрестив руки на груди.
— Знала, что он ушёл. Он мне сказал. Но он сказал, что вы разъехались по-хорошему. Что ты сама его выгнала. Что квартиру вы поделили.
Ирина усмехнулась. Просто усмехнулась — без слов.
— Я не оправдываюсь, — Нина Петровна подняла глаза. — Я просто говорю, как было. Он мне врал. И про тебя врал, и про детей. Говорил, что ты запрещаешь ему видеться.
— Я? — Ирина даже не повысила голос. — Он ни разу не позвонил. Ни разу. Три месяца. Даже на день рождения Даньки не поздравил.
Нина Петровна долго молчала. Потом достала из сумки конверт и положила на стол.
— Тут немного. Возьми. На детей.
Ирина посмотрела на конверт. Толстый, наверное, тысяч двадцать. Для Нины Петровны это были большие деньги — она получала пенсию и подрабатывала в регистратуре.
— Не надо, — сказала Ирина.
— Возьми, — повторила свекровь. — Это не подачка. Это… — она запнулась. — Это долг. Мой долг. Я его мать. Я его вырастила таким.
Ирина отвернулась к плите. В кастрюле догорал борщ. Она выключила газ, хотя суп уже был готов.
— Как он живёт? — спросила она, не оборачиваясь.
— Плохо, — Нина Петровна вздохнула. — Я не знаю подробностей. Он мне не рассказывает. Но я вижу, что плохо. Эта женщина… — она махнула рукой. — Не хочу о ней говорить. Там всё сложно.
— Сложно, — повторила Ирина. — А у нас тут, знаете, не сложно. У нас просто. Пусто и просто.
Она всё-таки обернулась. Свекровь сидела с прямой спиной, как на экзамене. В глазах у неё стояли слёзы, но она их не вытирала.
— Ира, — сказала она тихо. — Я хотела спросить. Можно я буду приходить? К детям. Не к тебе — к ним. Я не буду лезть, не буду советовать. Просто посидеть, погулять, помочь чем смогу.
Ирина смотрела на неё долго. Слишком долго. В коридоре послышались шаги — Данька вышел из кухни и стоял, глядя на бабушку.
— Бабушка Нина? — сказал он неуверенно.
— Я, Данюша, — Нина Петровна улыбнулась, но улыбка вышла кривая. — Я.
Мальчик подошёл к ней, встал рядом. Нина Петровна положила руку ему на голову. Ирина смотрела на это и чувствовала, как в груди что-то сжимается — не злость, не жалость. Что-то другое, чему она не могла найти названия.
— Приходите, — сказала она наконец. — По субботам. В два.
Нина Петровна кивнула. Встала, взяла сумку. На пороге обернулась.
— Ира. Он вернётся. Я знаю своего сына. Он вернётся. Ты не пускай.
— Я и не собиралась, — ответила Ирина и закрыла дверь.
Она стояла в коридоре, прижавшись лбом к холодной дверце шкафа. За стеной Мила что-то говорила Даньке, и тот смеялся. На кухне остывал чай. Конверт так и лежал на столе — она не взяла его.
Пока не взяла.
Прошло ещё два месяца. Ирина почти привыкла к новой жизни. Работа, дети, субботние прогулки с Ниной Петровной, которая оказалась на удивление нормальной — тихой, ненавязчивой, всегда с гостинцами для близнецов.
А потом позвонил Роман.
Ирина как раз мыла посуду. Телефон лежал на подоконнике, играл «Кузнечика» — детская мелодия, которую она всё никак не могла сменить. Она вытерла руки о полотенце и взяла трубку.
— Ира, — голос был какой-то не такой. Не развязный. Уставший. — Привет.
— Чего тебе?
— Поговорить надо.
— Говори.
Пауза. В трубке было слышно, как он дышит. И где-то на фоне — шум, похожий на больницу.
— Я в больнице, — сказал Роман. — Не спрашивай, что случилось. Просто… Мне нужна помощь.
Ирина молчала. За окном шёл снег, крупный, мокрый. Мила рисовала за столом, высунув язык от старания. Данька собирал пазл на полу.
— Ира?
— Я слушаю, — сказала она. — Но помогать я тебе не буду. Ты сам всё сделал. Сам.
Она положила трубку. И вернулась к посуде.
Через полчаса телефон снова зазвонил. На этот раз — Нина Петровна.
— Ира, — голос свекрови дрожал. — Он мне только что звонил. Он в больнице. У него что-то с сердцем. И эта женщина его выгнала. У неё, оказывается, муж из командировки вернулся. Он теперь на улице, понимаешь? На улице, Ира.
Ирина села на табуретку. В голове было пусто.
— Он просил передать, — продолжала Нина Петровна, — что хочет вернуться. К тебе. К детям. Он говорит, что всё понял. Что ошибся. Что…
— Хватит, — сказала Ирина. — Не надо.
— Ира…
— Я сказала — хватит.
Она отключила телефон и сидела, глядя на стену. Данька подошёл, тронул её за руку.
— Мам, ты чего?
— Ничего, сынок, — Ирина улыбнулась. — Всё хорошо. Иди рисуй.
Она встала, налила себе чай. Тот самый, без сахара. Села у окна. Снег всё шёл, и в его белом месиве тонули машины, деревья, люди.
Через два дня Роман стоял на пороге их квартиры. Худой, бледный, с сумкой в руках. Ирина открыла дверь и не двинулась с места.
— Ира, — сказал он. — Я вернулся.
— Я вижу, — ответила она.
И закрыла дверь.
Дверь, которую я не открыла
Я стояла и слушала, как он топчется за дверью.
Не уходил. Я думала — постоит и уйдёт. Нет. Слышу — сумку поставил на пол. Потом сел, наверное, на ступеньки. У нас там площадка между этажами, холодная, с одним окном. Зимой там дует.
Данька выглянул из комнаты.
— Мам, а кто там?
— Никого, — говорю. — Иди спать.
— Там дядя какой-то сидит. Я в глазок видел.
Я не стала смотреть в глазок. Просто не стала, и всё. Ушла на кухню, налила воды, выпила залпом. Руки тряслись — вот честно, тряслись, как у алкашки какой-то. Я сама себе противна стала в тот момент.
Через полчаса в дверь позвонили.
Я не открыла. Ещё через десять минут — опять. Потом стук. Тихий такой, ладонью. Как будто он там совсем силы потерял.
— Ира, — голос через дверь. — Ну открой. Я же слышу, что ты дома.
Я стояла в коридоре и молчала. Дети уже спали. Данька умаялся и заснул, а Мила вообще не поняла, что происходит. Слава богу, маленькие ещё.
— Ира, у меня сердце. Мне нельзя на холоде. Ты же знаешь.
Знаю. Конечно, знаю. Я двадцать лет знаю, что у него сердце. И что ему нельзя на холоде, нельзя нервничать, нельзя поднимать тяжёлое. Только вот когда он вывозил из нашей квартиры холодильник — он про сердце не вспоминал. И когда он меня с двумя детьми на улице оставлял — тоже как-то обошлось.
Я села на пол в коридоре, спиной к двери. И сидела так, наверное, час. Он за дверью тоже сидел. Мы как два идиота, разделённые куском дерева.
Потом он заплакал.
Вот это было самое мерзкое. Я никогда не слышала, чтобы Роман плакал. За десять лет брака — ни разу. Даже когда его отец умер, он не плакал, просто ходил чёрный весь и молчал.
А тут — слышу, всхлипывает. Тихо так. И говорит:
— Ира, я дурак. Я всё испортил. Я не знаю, как теперь жить.
Я закрыла глаза. Сижу, а в голове — каша. С одной стороны — ну кто так делает? Кто возвращается после всего, что он сделал? С другой — он же отец моих детей. Он вообще-то человек. Больной человек, которому плохо.
Но потом я вспомнила пустую квартиру. Вспомнила, как Данька спрашивал, где телевизор. Как Мила искала свою куклу, ту, с розовыми волосами, которую он тоже забрал. Как я в первую ночь сидела на полу и думала, что сойду с ума.
И я встала. И пошла спать.
Утром его уже не было. Только окурок на площадке — он курил, хотя бросил пять лет назад.
На работе я никому ничего не сказала. Светка спрашивала, чего я такая варёная, я отмахнулась — мол, не выспалась. Она не поверила, конечно, но лезть не стала.
В обед позвонила Нина Петровна.
— Ира, — голос у неё был какой-то виноватый. — Он у меня. Вчера пришёл ночью. Весь замёрзший, кашляет. Я его положила, чаем напоила.
— Понятно, — говорю.
— Он плохой совсем. Сердце, давление. Врача вызвала, врач сказал — в больницу надо, но он отказывается.
— Ну пусть отказывается. Это его право.
— Ира… — она помолчала. — Он говорит, что ты не открыла.
— Не открыла.
— Правильно, — вдруг сказала она. И я даже растерялась.
— Что?
— Правильно, что не открыла. Я бы тоже не открыла. — Она вздохнула. — Я ему так и сказала. Говорю: ты сначала жизнь ей сломал, а теперь прощения пришёл просить? Так не бывает, Рома. Сначала надо было думать.
Я стояла с телефоном у окна и смотрела, как во дворе мужик чистит машину от снега. Лопата скребёт по асфальту, искры летят.
— Нина Петровна, — говорю. — А вы зачем мне это рассказываете?
— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, чтобы ты знала, что я не на его стороне. Я раньше, может, и защищала его. А теперь вижу — нечего защищать. Он сам себя сломал.
Мы попрощались. Я положила трубку и ещё минут пять стояла у окна. Внутри было пусто и спокойно. Как будто что-то важное решилось без меня.
Вечером пришла Светка. Без предупреждения, с тортом и бутылкой вина.
— Так, — говорит с порога. — Дети спят?
— Спят.
— Отлично. Садимся на кухне и ты мне всё рассказываешь.
Я рассказала. Всё. Про дверь, про то, как он сидел на площадке, про Нину Петровну и её «правильно».
Светка слушала, пила вино и кивала.
— Знаешь, что я тебе скажу? — наконец сказала она. — Ты сделала всё правильно. Потому что если бы ты его пустила — он бы через месяц опять ушёл. Или через два. Такие не меняются.
— Я знаю, — говорю.
— А знаешь, почему знаешь? Потому что ты уже один раз через это прошла. Ты теперь учёная. Тебя на мякине не проведёшь.
Я засмеялась. Впервые за долгое время — по-настоящему, легко так.
— Свет, а вот скажи. Я же его всё ещё… ну, не знаю. Не люблю уже. Но что-то есть. Жалко его, что ли.
— Жалко — это не любовь, — отрезала Светка. — Это привычка. И чувство вины, которое тебе навязали. Ты не обязана его жалеть. Он не инвалид, не ребёнок. Он взрослый мужик, который сам себе яму вырыл.
Мы просидели до двух ночи. Торт съели весь. Вино тоже. Светка ушла, поцеловав меня в щёку и сказав: «Держись. Ты у меня молодец».
Я закрыла за ней дверь и пошла в комнату. Дети спали. Данька раскинулся на кровати, Мила свернулась калачиком. Я поправила одеяло, поцеловала каждого в макушку.
И легла. И заснула. Без снов, без слёз.
Утром позвонили в дверь. Рано, часов в восемь.
Я открыла. На пороге стояла Нина Петровна. Запыхавшаяся, в пальто нараспашку, без шапки. Снег на волосах таял.
— Ира, — говорит. — Он уехал.
— Куда?
— Не знаю. Утром встаю — его нет. Записку оставил. — Она протянула мне сложенный вчетверо листок. — Вот.
Я развернула. Почерк Романа, кривой, как будто писал на весу.
«Ира. Прости. Я всё понял. Я не буду больше вас мучить. Уеду к сестре в Новосибирск. Не ищите меня. Детям скажи, что папа их любит. Просто так надо. Рома».
Я прочитала. Перечитала. Потом сложила листок и вернула Нине Петровне.
— Что скажешь? — спросила она.
Я посмотрела на неё. У неё руки тряслись. Она держалась за косяк, как будто сейчас упадёт.
— Скажу, что всё, — говорю. — Хватит.
— Ира…
— Проходите, чай попьём. Дети ещё спят, но скоро встанут. Обрадуются вам.
Нина Петровна посмотрела на меня. Глаза у неё были красные, но не от слёз — от бессонной ночи. Она кивнула и зашла.
А я пошла ставить чайник. На кухне было светло. Солнце пробивалось через занавеску, ложилось на стол, на табуретки, на мои руки.
Чайник закипел. Я достала две чашки. И подумала: вот и всё. Теперь точно всё.
