Марко перестал улыбаться. Он посмотрел на братьев, потом на отца, потом снова на меня. На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как за окном капает дождь. Я стояла с закатанными рукавами, мокрая, уставшая, но спокойная. Я ждала ответа.
— Ножи? — переспросил Віктор, ставя бокал на столешницу. — Зачем вам ножи?
— Чтобы нарезать яблоки, — ответила я. — Или морковь. Или что-то ещё, что можно нарезать. Ваши дети голодны. Я вижу. Они не ели нормально целый день. Им нужна еда, а не скандал.
Марко фыркнул.
— Мы не голодны. Мы не хотим есть.
— Ты врёшь, — сказала я, глядя на него. — Ты врешь, потому что привык, что взрослые тебе не верят. Но я вижу твои руки. Они дрожат. Ты не ел с утра. Ты пил только сок, но сок — это не еда. Ты устал, ты злой, ты хочешь, чтобы кто-то заметил, что тебе плохо. Но ты не знаешь, как попросить по-другому.
Марко открыл рот, но ничего не сказал.
Мальчик под столом, который строил крепость из хлопьев, выглянул и посмотрел на меня с любопытством. Третий, катавшийся на масле, замер. Четвёртый, сидевший в углу, чуть приподнял голову.
Віктор смотрел на меня с выражением, которое я не могла прочитать. Не удивление. Не гнев. Что-то другое. Как будто он впервые слышал, чтобы кто-то говорил о его детях как о живых людях, а не как о проблеме.
— Ножи в ящике слева от плиты, — сказал он наконец. — Второй сверху.
Я кивнула, подошла к ящику, открыла его. Там лежали ножи — дорогие, немецкие, остро заточенные. Я взяла один, средний, и повернулась к мальчикам.
— Вы любите яблоки? — спросила я.
Марко пожал плечами.
— Нормально.
— А ты? — я посмотрела на мальчика под столом.
— Мне нравятся зелёные, — сказал он тихо.
— А тебе? — я повернулась к третьему, который стоял у шкафа.
— Я хочу с карамелью, — буркнул он.
— А ты? — я посмотрела на четвёртого, который молчал в углу.
Он долго смотрел на меня, потом сказал:
— Я хочу, чтобы мама вернулась.
В кухне стало так тихо, что я слышала, как бьётся моё сердце. Віктор замер. Бокал в его руке дрогнул. Мальчики опустили глаза. Четвёртый, тёмные кудри падали на лицо, и я видела, как его плечи сжались.
Я поставила нож на стол, подошла к нему, села на корточки.
— Твою маму я вернуть не могу, — сказала я тихо. — Но я могу сделать яблоки с карамелью, если ты хочешь. И мы можем поужинать вместе. Все вместе. Ты, твои братья, твой папа. Я не твоя мама, я не могу заменить её. Но я могу быть здесь. Сегодня.
Он поднял голову. Его глаза были такими же тёмными, как у отца. Он смотрел на меня долго, потом кивнул.
— Я хочу зелёные, — сказал он шёпотом.
— Хорошо, — я улыбнулась. — Зелёные.
Я вернулась к столу, взяла нож, нашла в холодильнике зелёные яблоки. Начала резать. Тонко, аккуратно. На столе появились ломтики, которые пахли летом и свежестью.
Марко подошёл ближе.
— Ты правда думаешь, что мы сядем за стол?
— Я знаю, — ответила я, не оборачиваясь. — Я знаю, что вы сядете. Потому что вы устали. И потому что я не буду с вами воевать.
— А что ты будешь делать? — спросил он.
— Я буду резать яблоки. И ждать. А вы сами решите, что делать.
Я почувствовала, как он подошёл ближе. Я не оборачивалась. Просто продолжала резать. Ломтик за ломтиком.
Через минуту я услышала, как кто-то сел за стол. Потом ещё один. Потом третий. Я повернулась. Все четверо сидели за столом. Марко, мальчик под столом (его звали Остап), третий (Демид) и четвёртый (Павло). Они сидели молча, глядя на тарелки с яблоками.
Віктор стоял у стены и смотрел на них. Его лицо было непроницаемым, но я видела, как его рука, державшая бокал, слегка дрожала.
Я подошла к плите, включила конфорку, поставила сковороду. Нашла в холодильнике яйца, хлеб, сыр. Начала готовить. Просто. Яичница, тосты, сыр. Запах разнёсся по кухне, и я увидела, как мальчики начали принюхиваться.
— Ты умеешь готовить? — спросил Марко.
— Умею, — ответила я. — Я не только няня. Я ещё и мама. Моя дочь любит, когда я готовлю яичницу. Говорит, что у меня получается лучше всех.
— У тебя есть дочь? — спросил Остап.
— Есть. Ей семь лет. Она ходит в школу, любит рисовать и читать сказки.
— А где она сейчас? — спросил Демид.
— Она у соседки. Я заберу её вечером.
— А почему ты пришла работать к нам? — спросил Павло.
Я повернулась к нему. Он смотрел на меня серьёзно, как взрослый.
— Потому что мне нужны деньги, — честно ответила я. — И потому что я хочу, чтобы моя дочь жила хорошо. И я умею заботиться о детях. Даже о таких, как вы.
— А мы плохие? — спросил Остап.
— Нет, — я покачала головой. — Вы просто устали. И вам нужен кто-то, кто не боится.
Я поставила перед ними тарелки с яичницей и тостами. Сыр лежал рядом. Мальчики смотрели на еду, потом на меня.
— Ешьте, — сказала я. — Пока горячее.
Марко взял вилку первым. За ним — остальные. Они начали есть. Медленно, как будто не привыкли к тому, что еда может быть тёплой и вкусной.
Я стояла у плиты и смотрела на них. Віктор подошёл ко мне, встал рядом.
— Ты сдала экзамен, — сказал он тихо. — Ты нанята.
— Я не сдавала экзамен, — ответила я. — Я просто покормила их.
— Это сложнее, чем ты думаешь, — сказал он. — Они не ели с матерью. С тех пор, как она умерла, они не садились за стол добровольно.
— Им нужен был кто-то, кто не кричит, — я посмотрела на него. — Им нужен был кто-то, кто просто будет рядом.
Он помолчал, потом сказал:
— Моя жена умерла два года назад. Рак. Я не знал, что делать. Я пытался быть хорошим отцом, но они… они не принимали меня. Они боялись меня. И я боялся их.
— Вы не боитесь их, — сказала я. — Вы боитесь их потерять. Это разное.
Он посмотрел на меня. Впервые за весь вечер его глаза открылись. Там была боль. Глубокая, старая, запылённая.
— Я не знаю, как быть отцом, — сказал он. — Я умею только командовать. А они не подчиняются.
— Тогда перестаньте командовать, — сказала я. — Начните слушать.
Он ничего не сказал. Просто стоял рядом и смотрел, как его дети едят яичницу и яблоки. Впервые за два года они сидели за столом. Вместе.
Когда ужин закончился, мальчики сами отнесли тарелки в раковину. Марко подошёл ко мне.
— Ты останешься? — спросил он.
— Да, — ответила я. — Я останусь.
— Надолго?
— На столько, на сколько я вам буду нужна.
Он кивнул и ушёл в комнату вместе с братьями. Я осталась на кухне с Віктором. Он стоял у окна, глядя в дождливую ночь.
— Спасибо, — сказал он. — Я не думал, что кто-то сможет.
— Я просто сделала свою работу, — ответила я.
— Нет, — он повернулся ко мне. — Ты сделала больше. Ты дала им надежду. И мне.
Я не знала, что сказать. Я просто смотрела на него и чувствовала, как внутри меня тоже что-то меняется. Не любовь. Не симпатия. Просто надежда, что даже в этом странном, опасном мире можно найти место, где ты нужна.
Через час я поехала за Лілією. Когда я вернулась, мальчики уже спали. Віктор ждал меня в гостиной.
— Я подготовил комнату для тебя и твоей дочери, — сказал он. — Пока вы здесь, это ваш дом.
Я хотела отказаться, но посмотрела на его лицо и поняла — ему это важно. Ему важно, чтобы кто-то остался. Чтобы его дети не были одни.
Я кивнула.
— Спасибо, — сказала я.
Он улыбнулся. Впервые за весь вечер. И в этой улыбке было что-то такое, что я не могла объяснить. Может быть, благодарность. Может быть, надежда.
Когда я заходила в комнату, где уже спала Лілія, я подумала о том, что жизнь странная. Ты можешь идти по дождю в дешёвом пиджаке, думая, что потеряла всё, а потом войти в дом, из которого все бегут, и найти то, что искала.
Не деньги. Не работу. А место, где ты можешь быть собой. И где твоя дочь может быть счастлива.
Я легла рядом с Лілією и закрыла глаза. Завтра будет новый день. И я готова была к нему.
