Под причалом
Вода была такой холодной, что я перестала чувствовать ноги через минуту. Может, через две. Я не считала.
Микола держал меня за запястье и двигался вдоль бетонного основания причала, где между опорами скопился всякий мусор — доски, пластиковые бутылки, водоросли. Голову мы держали еле-еле над поверхностью, — ровно настолько, чтобы дышать через нос. Ртом нельзя. Звук разносится по воде как по пустому коридору.
Я тряслась. Зубы стучали так, что я прикусила язык. Во рту вкус крови.
Микола обхватил мою голову ладонью и прижал к своему плечу. Не нежно. Просто чтобы челюсть не двигалась.
Мы простояли так минут двадцать. Может, полчаса.
Слышно было плохо — вода и бетонный навес глушили звуки. Но иногда долетали обрывки. Чей-то смех. Хлопок двери машины. Наталкин голос — она всегда говорила громко, даже когда рядом никого не было.
Потом стало тихо.
Микола подождал ещё минут десять. Потом двинулся дальше, таща меня за собой.
Мы выбрались с другой стороны причала, там, где старая лодочная станция. Деревянный настил наполовину сгнил, несколько досок вообще висели в воздухе. За станцией — кустарник, а за ним железнодорожные пути. Тупик. Рельсы заросли, шпалы гнилые. Поезд тут не ходил уже лет десять.
Микола вытащил меня на берег и усадил за бетонный блок, поросший мхом.
Я хотела спросить. Сразу всё. Но он покачал головой.
— Потом.
Голос у него был как у человека, который очень давно не разговаривал. Хриплый, с надрывом. Как будто слова застревали где-то на полпути.
Он снял куртку — мокрую, тёмную, непромокаемую — и накинул мне на плечи. Под ней оказался серый свитер с высоким горлом. Свитер тоже промок, но хотя бы не ледяной, как вода.
— Жди здесь. Не двигайся.
Он ушёл.
Я осталась сидеть за бетонным блоком, прижимая колени к груди, и тряслась. Не от холода. Или не только от холода.
В голове крутилась одна картинка. Андрій обнимает Наталку за талию. Его рука на её животе. Улыбка.
Я вспомнила, как он познакомил нас. Три года назад. Наталка пришла на наш ужин в ресторане — приехала из Николаева, сказала, что хочет наладить отношения. Мы с ней не общались лет семь до того. Она была дочерью отца от первого брака, и после того как родители погибли, Наталка исчезла. Не приехала на похороны. Не позвонила. Ни разу.
И вот появилась. Красивая, загорелая, с длинными каштановыми волосами. Андрій тогда весь вечер смотрел на неё так, будто увидел впервые. А потом, в машине, по дороге домой, сказал:
— Хорошая у тебя сестра. Жаль, что вы не общаетесь.
Я обрадовалась. Дура. Думала, он за меня радуется — что семья соединяется.
Микола
Он вернулся через сорок минут. Я уже начала думать, что он не вернётся.
В руках — две булки в пакете, бутылка воды и какой-то свёрток в газете. Я не спросила, где он это взял. Мне было всё равно.
Он сел рядом и размотал свёрток. Тупой нож. Половина палки копчёной колбасы. Спички.
— Ешь, — сказал он.
Я не могла. Желудок свело так, что от одного вида еды затошнило.
Микола отрезал кусок колбасы и начал жевать. Медленно. Серьёзно. Как будто это была не еда, а топливо.
— Нам нужно уехать, — сказал он, не глядя на меня. — Сегодня.
— Куда?
— Неважно. Подальше.
— У меня телефон в машине. Документы. Деньги — всё там.
— Если ты появишься — он узнает. Если не сегодня, то завтра. У него есть люди.
Я посмотрела на него.
— Какие люди?
Микола пожевал. Проглотил.
— Андрій не один работает, Олена. Ты что, думала, он сам всё придумал? Он болван. Исполнитель. Деньги, верфь, земля — всё это стоит гораздо больше, чем ты думаешь. Он не первый, кого подсадили на это дело.
— Кто «он»? Кто его подсадил?
Микола посмотрел на меня долго. Потом отвёл взгляд.
— Не знаю всех. Наталка — не просто беременная жена. Она связное звено. Она и Андрія свела не случайно.
— Свела?
— Ты не понимаешь. Это не роман. Это сделка. Наталка знала о верфи, о земле, об insurance — обо всём. Она и до тебя искала подходящего человека. Просто нужен был кто-то, кто впустит Андрія в семью. В бизнес. К активам.
— Ты хочешь сказать, что она…
— Я хочу сказать, что это спланировали. Не вчера. Не месяц назад. Давно.
Я сидела и молчала. Колбаса валялась на газете. Вода капала с волос на колени.
— А ты? — спросила я. — Ты всё это знал?
Микола закрыл глаза.
— Нет. Не всё. Но достаточно.
— И молчал. Пятнадцать лет ты сидел в этой коляске. Пятнадцать. И молчал.
— Я не сидел. Я смотрел. Слушал. Запоминал. У меня было время.
— Время, — повторила я.
— Олена, — он открыл глаза. — Я притворялся не для забавы. Мне угрожали. После похорон пришёл человек. Сказал, что если я не заткнусь и не сяду в коляску, я следующим полечу за родителями. А тебя оставят в покое — пока ты полезна.
— Кто?
— Я не знаю имени. Плотный. Лысоватый. Говорил с акцентом — не местный. Может, украинский, может, молдавский. Не уверен.
— Это было пятнадцать лет назад?
— Да.
— И ты с тех пор…
— С тех пор я «инвалид». Да.
Я хотела ударить его. Не знаю, почему. Просто тело рванулось. Он перехватил мою руку и держал, пока я не обмякла.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что ты бы пошла в полицию. А тогда бы нас обоих нашли в заливе. Как родителей.
Тишина. Железнодорожные рельсы ржавели под ночным небом. Где-то далеко залаяла собака.
— Они убили маму и папу? — прошептала я.
Микола не ответил. Это и был ответ.
Первая ночь
Мы пошли по рельсам. Микола знал куда идти. Я не спрашивала.
Он двигался быстро и тихо. Никакой коляски. Никакой хромоты. Просто обычный мужик лет тридцати пяти, невысокий, жилистый, с короткой стрижкой и тёмными кругами под глазами. Незнакомый. Если бы я встретила его на улице, не узнала бы.
Наша станция была в пригороде, километрах в десяти от залива. Но Микола вёл не к станции. Он вёл к посёлку — маленькому, в четыре улицы, с полуразрушенным клубом и магазином «Продукты 24», который закрывался в одиннадцать.
— Тут живёт баба Зоя, — сказал он. — Она не задаёт вопросов.
— Откуда ты её знаешь?
— Я пять лет возил ей продукты. Каждый четверг. От коляски. Она думала, что я — социальный работник.
— А ты?
— Я хотел знать, кто за родителями. Кто стоит за accident. Мне нужна была база. Место, где можно приходить и уходить, не светясь. Баба Зоя не видит дальше своего забора, но она видит всех, кто проходит мимо. И запоминает.
Дом бабы Зои стоял на отшибе — крайний в улице, за покосившимся забором. Окно на кухне светилось жёлтым.
Микола постучал трижды. Подождал. Постучал ещё.
Дверь открылась. Женщина лет семидесяти, маленькая, в мужском тулупе поверх ночной рубашки. Седые волосы заплетены в тонкую косу.
— Микола? — она прищурилась. — Ты без коляски?
— Баба Зоя, можно войти?
Она посмотрела на меня. Потом на него. Потом снова на меня.
— Заходите. Только не разбудите кота. Он злой по ночам.
Кухня
Кухня была маленькая и тёплая. Пахла печёными яблоками и нафталином. На плите — старая алюминиевая кастрюля с синей отставшей эмалью. На стене — часы-ходики с кукушкой, но кукушка не выскакивала. Просто тикало.
Баба Зоя поставила перед нами две кружки с чаем. Крепким, тёмным, почти чёрным. Бросила в каждую по ложке мёда.
— Пейте. Грейтесь.
Она села напротив и сложила руки на столе. Молчала. Ждала.
Микола пил чай. Я держала кружку и не могла поднести к губам. Руки тряслись так, что чай расплёскивался на клеёнку.
— Баба Зоя, — сказал Микола, — нам нужно где-то переночевать. Может, два дня.
— Спите в комнате. Я постелю.
— Спасибо.
Она встала и пошла в соседнюю комнату. Я услышала, как она открывает шкаф и чем-то шуршит.
Микола наклонился ко мне.
— Пей. Тебе нужно согреться. Завтра решим, что делать.
— Ты скажи мне сейчас.
— Олена…
— Нет. Не «потом». Не «завтра». Сейчас. Что ты знаешь про родителей? Кто их убил?
Он поставил кружку. Посмотрел на ходики. Кукушка молчала.
— Папа влез в долги. Не маленькие. Кто-то дал ему денег на расширение верфи. А потом пришли люди и сказали — верфь теперь их. Папа отказался. Через две недели — авария. Тормоза на «Волге». Экспертиза сказала — неисправность.
— Я знаю, что сказала экспертиза.
— А я знаю, что было до экспертизы. За день до аварии папа звонил мне. Сказал: «Если что-то случится, береги сестру. И не лезь». Я не послушал. Пришёл к ним домой на следующий день. Дверь была не заперта. На столе — недопитый чай. Мамины тапочки у порога. Машины во дворе не было. Я сел в коляску через неделю.
— Через неделю?
— Сначала я ходил. Нормально. Приходил в полицию, говорил, что мне угрожали, что родители убиты. Меня выслушивали и выгоняли. Два раза. Потом приехал тот человек — лысый, плотный. Сел рядом на скамейке в парке. Сказал: «Ты парень толковый, не порти себе жизнь. Сядь в коляску, притворяйся, живи спокойно. Сестру не тронем. Но если откроешь рот — будете в одном гробу». Я сел.
— Пятнадцать лет.
— Пятнадцать лет, — кивнул он. — Всё это время я собирал информацию. По кусочкам. Кто, когда, зачем. Я записывал. Прятал. У меня есть тетрадь — спрятана не здесь. Но и не в верфи. Когда Андрій появился, я понял, что это не случайность. Наталка привела его как ягнёнка на заклание — только закалывать должны были тебя.
— А почему ты не предупредил меня?
— Ты бы не поверила. Ты была влюблена. Он был идеальный. Никто не идеален, Олена.
Баба Зоя вернулась с подушками и одеялом. Поставила на стул. Посмотрела на нас.
— Ложитесь. Утро вечера мудренее.
Она выключила свет и ушла к себе. Кот — огромный, рыжий, с оторванным ухом — прошёл мимо меня и прыгнул на диван.
Я легла на раскладушку, которая скрипела при каждом вздохе. Одеяло пахло лавандой и пылью. Микола сел на пол у стены, привалился спиной к батарее и закрыл глаза.
Я лежала и смотрела в потолок. Трещина бежала от угла к центру, разветвлялась, как река на карте.
Андрій. Наталка. Верфь. Родители. Коляска. Чай с мёдом. Рыжий кот на диване.
Всё смешалось в одну кашу, и я заснула. Не помню, как.
Утро
Проснулась я от звука радио. Баба Зоя слушала утренние новости на старом приёмнике, который трещал и свистел.
Я открыла глаза. Миколы не было. Раскладушка пустая, одеяло сложено.
— Ушёл на базу, — сказала баба Зоя, не оборачиваясь. — Сказал, что вернётся к обеду.
Я села. Спина ныла. Голова гудела. Волосы высохли и стояли дыбом.
— Есть будете? Я картошки наварила.
Я кивнула.
Баба Зоя поставила передо мной миску с варёной картошкой, солонку и банку квашеных огурцов. Ела я жадно — поняла, что голодна как собака. Три дня не ела нормально. Перед аварией Андрій сказал, что мы поедем к заливу на пикник. Купил вино, сыр, фрукты. Всё это осталось в багажнике.
В багажнике. Под водой.
— Баба Зоя, — сказала я, — у вас есть телефон?
— Есть. Только мобильный. Дочка дала. Но я им не пользуюсь — кнопки мелкие.
Она достала из ящика старый кнопочный «Нокиа». Раскладушка, с треснувшим экраном.
— Можете.
Я взяла телефон. Пальцы не слушались. Я набрала свой номер — короткий гудок. Недоступен. Потом набрала номер верфи. Тоже недоступен.
— Они уже там, — прошептала я.
— Кто — они?
Я не ответила. Баба Зоя не настаивала. Она села напротив и стала чистить лук.
— Вы давно знаете моего брата? — спросила я.
— Лет пять. Приезжал с продуктами. Молчаливый. В коляске. Я думала — инвалид. А он, оказывается, ноги-то имеет. — Она хмыкнула. — Хитрый. Но тихий. Хороший человек, я думаю. Кто тихий — тот хороший. А кто громкий — тот опасный.
Я подумала об Андрії. Он всегда говорил громко. Уверенно. С улыбкой.
— Баба Зоя, а Микола никогда не говорил вам, почему он так?
— Нет. Я и не спрашивала. У каждого свои дела. Я не лезу.
Я допила чай и встала.
— Мне нужно кое-куда.
— Куда?
— В город. Мне нужно забрать кое-что.
— Микола сказал, чтобы вы не выходили.
— Я знаю, что он сказал.
Баба Зоя посмотрела на меня поверх очков.
— Не лезьте в воду дважды, дочка.
Возвращение в город
Я пошла пешком. Посёлок был в семи километрах от города, по трассе. Утро серое, тёплое — начало сентября, но лето не хотело уходить. Кюветы полны сухой травы. Проехала «Газель» с надписью «Свежая рыба» на борту. Я спрятала лицо за руку, будто от солнца.
Через час я была на окраине. Наш район я знала наизусть — улица Шевченко, поворот к порту, потом набережная, потом верфь.
Но сначала — к себе домой. Дом, в котором я жила с Андрієм. Двухэтажный, кирпичный, с зелёной крышей и старым орехом во дворе. Папин дом.
Я подошла со стороны соседей — через пустырь, где росла крапива по пояс. Задний двор. Забор из профнастила. Я перемахнула через него — в этом помогли адреналин и то, что забор был невысокий, метра полтора.
Двор пустой. Машины Андрія нет. Наш «Лексус» — красный, с тонировкой — исчез.
Я зашла через заднюю дверь. Ключ прятался под горшком с геранью — мы с Андрієм так договорились, на случай если потеряем ключи. Как будто воры не догадаются.
Внутри — тишина и порядок. Всё на своих местах. Кружки на сушилке. Тапочки у двери. Его и мои. Его — серые, сорок пятый размер. Мои — бежевые, тридцать восьмой.
Я поднялась на второй этаж. В спальне — кровать застелена. Андрій всегда застилал кровать по утрам, с военной аккуратностью. Одеяло натянуто как барабан. Подушки параллельно.
Я открыла его тумбочку. Бумажник — исчез. Паспорт — исчез. Но в заднем углу, под стопкой чеков, лежал конверт. Белый, без надписи.
Я открыла.
Внутри — фотографии. Штук десять.
На нескольких — Наталка и Андрій. Вместе. В ресторане. На пляже. В машине. На одной — Наталка в коротком платье, Андрій за спиной обнимает её, оба смеются. На другой — Наталка беременна уже заметно, стоит на крыльце дома, которого я не знаю.
Но были и другие. На одной — Андрій и какой-то мужчина. Мужчина — лет пятидесяти, плотный, лысоватый, с крупным лицом и толстыми пальцами. Они стояли у какого-то ангара. На фоне — рыболовецкие суда.
Я узнала это место. Наша верфь. Ангар номер три.
Мужчина был тем, кого описал Микола. Плотный. Лысоватый. С акцентом.
У меня затряслись руки. Я сложила фотографии обратно в конверт и спрятала под куртку.
Потом зашла в свой кабинет. Маленькая комната на первом этаже, у лестницы. Стол, компьютер, папки с документами. Я выдвуляла нижний ящик — там лежала тетрадь. Не та, о которой говорил Микола, а моя. Финансовая. Я вела записи по верфи — кто что должен, какие платежи, какие счета.
Полистала. Нашла.
Шесть месяцев назад Андрій предложил переписать часть акций верфи на его имя — «для налоговой оптимизации». Я согласилась. Он сказал, что наймёт юриста, всё оформит. Я подписала доверенность на его имя. Не читая. Доверяла.
Доверенность на распоряжение имуществом и активами. Полная. Без ограничений.
Я села на пол и стала смеяться. Тихо, сквозь зубы. Кот — не бабы Зоин, а наш, Мурзик — серый, с белым пятном на груди — подошёл и ткнулся мне в ладонь носом.
— Дура, — сказала я ему. — Дура, да?
Мурзик замурлыкал.
Микола
Он вернулся к обеду. Баба Зоя разогревала борщ, когда я вошла в дверь — мокрая по колено (перепрыгивала через лужу), с конвертом в кармане и тетрадью под мышкой.
Микола посмотрел на меня и не сказал ни слова. Только сжал челюсть.
— Я ходила домой, — сказала я.
— Я знаю.
— Откуда?
— Соседка бабы Зои видела тебя на трассе. Позвонила. Здесь все всё видят.
— Я нашла фотографии. Андрій и Наталка. Андрій и какой-то мужик на верфи.
Микола взял конверт. Достал фотографии. Разложил на столе. Молча. Внимательно.
Ту, где Андрій и плотный мужик, он отложил отдельно.
— Вот, — он ткнул пальцем. — Это Бортнюк. Валерій Бортнюк. Из Одессы. Структуры. Рыболовный бизнес, контрабанда, серые схемы. Он — тот самый человек, который пришёл ко мне после похорон.
— Ты знаешь его имя?
— Давно. Но фотографии не было. Теперь есть.
— Что теперь?
— Теперь нужно исчезнуть. По-настоящему. Не на день, не на неделю. Пока Бортнюк не поймёт, что ты жива — они будут искать. И найдут.
— Я не могу просто исчезнуть. Верфь, дом, люди…
— Олена. Верфь уже не твоя. Доверенность — это не просто бумажка. Если Андрій уже переоформил акции — ты не владелица. Юридически.
— Я могу всё оспорить…
— Кому? В суд пойдёшь? Бортнюк суд контролирует так же, как он контролирует залив. Нет. Сначала — исчезнуть. Потом — действовать.
— Действовать как?
— У меня есть план. Но не сегодня. И не здесь.
Исчезновение
Мы ушли от бабы Зои на третий день. Она дала нам деньги — тысячу гривен и двести рублей, которые хранились в жестяной банке из-под печенья «Слодыч».
— Это всё, что есть, — сказала она. — Не благодарите. Просто живите.
Микола поцеловал ей руку. Она отмахнулась.
— Иди уже. И ноги береги. Раз уж они у тебя есть.
Мы поехали на попутке до Жмеринки. Оттуда — электричкой до Винницы. Потом — автобусом до Хмельницкого. Микола вёл нас маршрутами, которые я не понимала. Пересадки. Паузы. Иногда он выходил на остановке и шёл пешком два-три километра до следующей. Я спрашивала зачем.
— Чтобы не было одного билета из точки А в точку Б. Чтобы нельзя было отследить.
— Кто будет отслеживать?
— Бортнюк. Если он уже знает, что машина пуста — а он знает, потому что Андрій наверняка доложил — он начнёт искать тело. Не найдёт. И тогда начнёт думать.
В Хмельницком мы остановились в частном секторе — дом с табличкой «Кімнати на добу». Без паспорта. Наличные. Хозяйка — женщина лет сорока, крашеная блондинка, с сигаретой и мутными глазами — даже не посмотрела на нас.
Комната маленькая. Кровать, тумбочка, раковина. Обои отстают. Пахнет хлоркой и сигаретами.
Мы сели на кровать. Микола — на пол.
— Нам нужно новое имя. Новый город. Новая история, — сказал он.
— И когда это кончится?
Он не ответил.
Два месяца
Мы прожили в Хмельницком два месяца. Сначала в той комнате, потом — сняли квартиру на окраине. Дешёвую, однушка, с газовой колонкой и окном во двор. Хозяин — мужик с вечно красным лицом, который сдавал без договора — попросил аванс за месяц и исчез.
Я устроилась на работу. В пекарню при супермаркете. Смена с пяти утра до двух. Хлеб, булочки, круассаны. Запах дрожжей въелся в кожу так, что я пахла тестом даже после душа.
Микола работал грузчиком на овощной базе. Ночами. Таскал ящики, спал днём. Никто не спрашивал, кто он. На базе всем плевать.
Мы почти не разговаривали. Он приходил утром, когда я уже собиралась на смену. Я возвращалась — он спал. Вечером — он уходил. Иногда наши пути пересекались на кухне. Она была три метра на два. Газовая плита, стол, холодильник «Норд», который гудел как трактор.
— Чай? — спрашивала я.
— Да.
Вот и весь разговор.
Однажды, недели через три, я пришла с работы и нашла на столе газету. Местную. С закладкой на одной странице.
Я открыла.
Короткая заметка: «В Николаевском заливе обнаружен затонувший автомобиль. Внутри обнаружены останки двух тел. Полиция ведёт расследование».
Два тела.
Я перечитала трижды. Руки дрожали.
— Микола, — позвала я.
Он вышел из комнаты. В футболке и трениках. Босой.
— Два тела. В машине. Чьих?
— Не знаю. — Он взял газету, прочитал. — Или подбросили, или… не знаю. Но это значит, что они считают нас мёртвыми.
— Считают? Или хотят, чтобы считали?
— И то, и другое.
— А что с верфью?
— Я не могу проверять. Интернет в кафе — опасно. Телефон — опасно. Пока сидим тихо.
Я села на табуретку и закрыла лицо руками.
— Они положили кого-то в нашу машину. Под воду. Чтобы мы были мертвы.
— Это логично. Без тел — нет преступления. С телами — есть. Два тела, в твоей машине, с твоей регистрацией. Дело закрыто.
— А кто эти люди?
Микола молчал.
— Может, никого. Может, манекены. Может, — он помолчал, — кто-то из тех, кто знал слишком много и стал неудобным. Я не знаю. Но нам нужно продолжать молчать.
Наталка
Через шесть недель я увидела её.
В очереди в супермаркете, где я работала. Она стояла у кассы, в синем пальто и белой шапке. Живот уже большой — на седьмом или восьмом месяце.
Я застыла у прилавка с хлебом. Руки с мукой, фартук в пятнах.
Наталка не узнала меня. У меня были короткие волосы — я обстригла в первый же день, в парикмахерской на вокзале, за пятьдесят рублей. Очки, которые я никогда не носила. Другая одежда — потёртые джинсы, растянутый свитер. Другая осанка — я ходила сгорбившись, смотрела в пол.
Она купила молоко, бананы и сигареты. Расплатилась. Вышла.
Я не двигалась минуту. Потом до меня докричалась кассирша:
— Эй! Ты хлеб оставила! Горелый!
Я обернулась. Булка на противне почернела. Пахло гарью.
— Извините. Извините.
Дома я сказала Миколе.
— Она была здесь. В «Сильпо». Беременная.
Он замер.
— Здесь? В Хмельницком?
— Да.
— Это не совпадение.
— Я знаю.
— Она ищет?
— Или живёт здесь. Бортнюк мог перевести её сюда. Подальше от Николаева, ближе к западу. Чтобы ничто не вело к заливу.
Микола сел и обхватил голову руками.
— Нужно уходить.
— Куда, Микола? Куда мы уйдём? Мы и так… — я не договорила. — У меня пятьсот гривен. У тебя — сколько?
— Двести.
— Это не деньги. Это на еду на неделю.
— Я знаю.
— А если уйти в Польшу? Через границу?
— С чем? Без документов? Без денег? Они нас поймают на переходе.
— Что же делать?
Он молчал. Потом:
— Ждать. Но по-другому. Не прятаться — наблюдать.
— Наблюдать за Наталкой?
— За всеми. Если она здесь — значит, и другие здесь. Бортнюк. Андрій. Может, не все, но кто-то. И если они здесь — значит, здесь что-то важное. Что-то, ради чего они приехали.
— Что?
— Деньги. Большие деньги. Не верфь — она уже их. Не дом — он тоже. Что-то ещё.
Слежка
Микола начал следить за Наталкой. Ночами, после смены на базе. Он уходил в три часа и возвращался к утру. Я не спала. Ждала.
Через неделю он рассказал:
— Она живёт на Подольской, 14. Второй этаж. Квартира трёхкомнатная. Аренда — не меньше четырёхсот баксов. Для Хмельницкого это много. Соседи говорят, что снимает «муж и жена».
— Муж?
— Я его не видел. Но в окне иногда горит свет. И на лестничной площадке — мужские ботинки. Сорок шестой. Кожаные. Новые.
Андрій носил сорок пятый. Но ботинки могли быть чужие.
— Что ещё?
— Она ездит на белом «Пежо». Буквы — не местные. Николаевские. Она не прячет номера. Не боится.
— Потому что считает, что мы мертвы.
— Да.
— Микола, — я взяла его за руку. — Мы не можем вечно прятаться. Рано или поздно…
— Я знаю. Поэтому нужно найти то, что их здесь держит. И когда найдём — будем думать.
— А если найдут нас раньше?
Он не ответил.
Открытие
Это случилось в ноябре. Моросил мелкий дождь, который не прекращался вторые сутки. Я шла с работы — грязь, лужи, промокшие ноги. На углу Подольской и Франко я увидела белый «Пежо». Он стоял у подъезда. Дверь была открыта.
Наталка вышла. Без шапки. Волосы мокрые. Живот ещё больше — должно быть, девятый месяц. Она несла пакет из аптеки. Села в машину. Поехала.
Я не думала. Просто пошла за ней. Пешком, по мокрому асфальту, держа дистанцию.
Она ехала медленно. Через центр, мимо театра, по Каменецкой. Потом свернула на промышленную улицу — склады, заборы, фонари не горят. Остановилась у ангара с металлическими воротами. Вышла. Открыла ворота ключом.
Зашла внутрь.
Я стояла за углом соседнего здания. Мокла. Ждала.
Через двадцать минут из ангара вышел мужчина. Не Андрій. Не Бортнюк. Кто-то другой. Молодой, лет тридцати. Худой, в чёрной куртке. Он нёс два чёрных пакета. Погрузил в багажник «Пежо». Сел за руль.
Наталка вышла через пять минут. Села рядом. Машина поехала.
Я запомнила номер ангара. Двадцать два.
Микола и карта
Дома я рассказала всё Миколе. Он слушал молча, рисуя что-то на бумаге.
— Двадцать второй, — повторил он. — Это складской комплекс «Подiлля». Я знаю его. Там хранят всё — от сахара до запчастей. Но некоторые ангары — закрытые. Без вывесок. Без табличек.
— Что там может быть?
— Если Бортнюк — то что угодно. Контрабанда. Серые деньги. Может, оружие. Но скорей — документы. Финансовые. Личные. То, что нельзя хранить дома.
— Документы?
— Если они переоформили верфь, дом, землю — все документы где-то. Не у нотариуса — у нотариуса мы можем запросить дубликаты. Но у них — оригиналы. Подписи. Печати. Доверенности. Если есть оригинал моей доверенности, которую они заставили подписать — мы можем её аннулировать.
— Ты хочешь туда влезть?
Микола посмотрел на меня.
— Ты хочешь?
— Я хочу домой. Я хочу, чтобы всё было как раньше. Но «как раньше» больше нет. Поэтому да. Я хочу туда влезть.
Ангар
Микола пошёл первым. Ночью. Один. Я ждала дома, с телефоном — тем самым, бабы Зоиным, который я забрала с собой. Если он не вернётся до пяти утра — я ухожу. Навсегда. Куда — не знаю.
Он вернулся в три.
Лицо серое. Руки грязные. Куртка порвана.
— Нашёл, — сказал он и положил на стол папку. Серую, потёртую, с завязками.
Я развязала.
Внутри — документы. Печати. Подписи. Мои подписи. Доверенность — та самая, которую я подписала не читая. Контракт о передаче семидесяти процентов акций судоремонтной верфи «Чайка» на имя Андрія Петренко. Свидетельство о праве собственности на дом — переоформлено. Свидетельство о смерти — на моё имя и на имя Миколы. Датированное тем днём, когда мы ушли под воду.
— Они уже всё сделали, — прошептала я. — Нас официально нет.
— Не официально. У них были связи в ЗАГСе, в реестре. Но это можно проверить. Если дойти до нужного человека.
— До какого?
— До прокурора. Не местного. Вышестоящего. Областного. Или в Киеве. Но не сейчас. Сейчас — нужно спрятать это. И ждать.
— Ждать чего?
— Ребёнка.
— Чего?
— Наталка вот-вот родит. Ребёнок — наследник. Если Андрій запишет ребёнка на себя — он укрепит позиции. Если нет — появится трещина. Наталка не молчит, когда ей что-то не дают.
— Ты думаешь, они поссорятся?
— Я думаю, что жадность — сильнее любви. Всегда.
Родился
В декабре Наталка родила. Мы узнали случайно — Микола подслушал разговор у подъезда. Соседка по телефону: «А эта, что на втором этаже — родила вчера. Мальчик. Три кило двести».
Мальчик.
Я не плакала. Я сидела на кухне и смотрела на газовую конфорку. Голубое пламя дрожало. Микола стоял в дверях и не входил.
— У Андрія сын, — сказала я.
— У Андрія проблемы, — ответил он.
Трещина
Микола оказался прав. Наталка и Андрій поссорились — мы увидели это через неделю. Микола наблюдал за подъездом и видел, как Андрій вышел, хлопнул дверью и ушёл пешком. Наталка стояла на балконе с ребёнком на руках и кричала:
— Ты вернёшься! Слышишь?! Вернёшься и всё отдашь!
Андрій не обернулся.
Потом его не было три дня. Белый «Пежо» стоял у подъезда. Наталка выходила одна — с коляской, в магазин и обратно.
На четвёртый день Андрій вернулся. На другом авто — тёмный «Киа», с чужими номерами. Зашёл молча. Окна на втором этаже были закрыты шторами.
Микола достал из-под кровати бумажный пакет. Внутри — дешёвый телефон с сим-картой, купленной на вокзале. Без паспорта.
— Что ты делаешь? — спросила я.
— Звоню.
— Кому?
— В полицию. Не местную. В Киеве. По правильному номеру.
— Откуда ты знаешь правильный?
— Пятнадцать лет, Олена. Пятнадцать лет я искал правильный номер.
Звонок
Он позвонил из автомата на вокзале. Рано утром, когда в зале было пусто. Говорил минуту. Может, полторы.
Я стояла рядом. Не слышала слов — он закрыл трубку ладонью. Но видела его лицо. Сосредоточенное. Тихое. Без страха.
Когда он повесил трубку, я спросила:
— И?
— Сказали ждать. Не действовать. Они приедут.
— Кто?
— Не знаю. Но я назвал имя — Бортнюк, верфь, залив, машины, доверенности. Сказали, что проверят.
— И всё?
— Пока всё.
Мы пошли домой. Молча. По мокрому снегу, который тут же таял на тротуарах.
Новость
Через две недели — в конце декабря — по местному телевизору, в новостях, проскочила короткая информация.
«В Николаевской области задержан руководитель организованной преступной группы, подозреваемый в незаконном обороте денежных средств и фальсификации документов. В ходе операции изъяты финансовые документы и ценные бумаги. Возбуждено уголовное производство».
Имя не назвали.
Микола смотрел на экран и молчал. Потом:
— Это он. Бортнюк.
— Откуда знаешь?
— Николаевская область. Финансовые документы. Фальсификация. Всё сходится.
Я села на пол. Ноги не держали.
— Это значит…
— Это значит, что документы, которые мы забрали, — теперь вещественные доказательства. И доверенность, которую ты подписала, — недействительна. Если всё подтвердится — верфь вернётся.
— А дом?
— Не знаю. Посмотрим.
— А Андрій?
— Не знаю.
— А Наталка?
Микола посмотрел на меня.
— Наталка — мать ребёнка. Это другой разговор.
Середина зимы
Январь был холодный и длинный. Пекарня работала по расписанию — пять утра, два дня. Я месила тесто и думала. Думала о том, как всё перевернулось.
Я была владелицей судоремонтной верфи. Деловой женщиной. Жила в отцовском доме. Была замужем. Брат — инвалид. Жизнь — понятная, размеренная, тяжёлая, но понятная.
Теперь я пекла хлеб в Хмельницком, жила в съёмной однушке с газовой колонкой, и у меня не было ни имени, ни документов, ни прошлого.
Микола работал на базе. Молчал. Иногда я просыпалась ночью и слышала, как он ходит по комнате. Взад-вперёд, взад-вперёд. Тихо, но половицы скрипели.
— Не спится? — спрашивала я.
— Нет.
— Иди спать.
— Не могу.
Он не говорил, что его мучает. Но я знала. Пятнадцать лет в коляске. Пятнадцать лет тишины, притворства, страха. Всё это теперь выходило наружу, и он не знал, куда его деть.
Однажды я проснулась и увидела, что он сидит на полу и плачет. Беззвучно. Плечи дёргались.
Я не подошла. Не потому что не хотела. А потому что знала — он не примет. Он пятнадцать лет строил стену. Стену не сломаешь за одну ночь.
Я закрыла глаза и сделала вид, что сплю.
Февраль
В феврале приехали. Не из полиции — из Киева. Двое мужчин в гражданском, с документами. Они нашли нас через Миколин звонок — тот номер, который он назвал, сработал.
Они пришли в пекарню. Я была в фартуке, с мукой на руках, с хлебом в печи. Один из них — невысокий, с бородкой и усталыми глазами — показал удостоверение.
— Олена Павленко?
Я хотела сказать «нет». Рука дёрнулась к фартуку, чтобы вытереть муку и занять чем-то пальцы.
— Да.
— Мы из Службы безопасности Украины. Нам нужно поговорить. Не здесь.
— У меня хлеб в печи.
— Это надолго не займёт. Но важно.
Мы пошли в кафе напротив. Заказали чай. Бородатый — его звали Сергій Василенко — положил на стол бумаги.
— Мы отработали вашу информацию. Бортнюк задержан. Его структуры — частично раскрыты. Андрій Петренко — задержан неделю назад в Николаеве. Наталка Дмитренко — под наблюдением.
— Что будет с верфью?
— Это решит суд. Но ваши документы, которые вы изъяли из ангара, — они уже в деле. Они подтверждают фальсификацию и принуждение.
— А… — я запнулась. — А документы о смерти?
— Аннулированы. Вы живы. Ваш брат тоже.
— А брат знал?
— Знал. Он — наш основной свидетель по делу Бортнюка. Именно его информация пятнадцатилетней давности позволила открыть производство. Мы давно искали зацепку. Он её дал.
Я сидела и пила чай. Руки не тряслись. Впервые за четыре месяца.
— Когда я смогу вернуться?
— Не сразу. Мы рекомендуем — ещё месяц. Подождать, пока формальности утрясутся. Потом — домой. Но жизнь будет другой. Вы это понимаете.
Я кивнула.
— Да. Я понимаю.
Наталка
Я увидела её в марте. Не случайно. Сергій Василенко позвонил и сказал:
— Наталка Дмитренко дала показания. Она сотрудничает. Хочет встретиться с вами. Не как свидетель — как сестра.
— Зачем?
— Она говорит, что хочет рассказать вам, как всё было. С её стороны.
— Мне всё равно, как было с её стороны.
— Я понимаю. Но она — мать ребёнка Андрія Петренко. И единственный свидетель, который может подтвердить, что Андрій действовал по указке Бортнюка. Без неё — дело шаткое.
Я молчала.
— Подумайте.
Встреча была в полицейском участке. Маленькая комната, стол, два стула, окно с решёткой. Пахло казённым кофе и бумагой.
Наталка вошла. Худая. Бледная. Без макияжа. Волосы собраны. Ребёнка не было — где-то с няней, или с кем-то из службы.
Она села напротив. Смотрела на меня. Я смотрела на неё.
— Олена…
— Не надо.
— Я должна…
— Нет. Не должна. Ты ничего мне не должна.
Тишина. Часы на стене тикали. Кукушка не выскакивала — здесь тоже.
— Я знала про машину, — сказала она тихо. — Не про то, как именно. Но знала, что он это сделает. Бортнюк сказал: «Нужно, чтобы её не было. И брата тоже». Я… не остановила.
— Нет.
— Я знала и молчала. Потому что боялась. Бортнюк — он… ты не представляешь.
— Представляю.
— Нет. Ты не представляешь. Он… — она сглотнула. — Он убил мою мать. Первую жену отца. Я была маленькая. Я помню.
Я смотрела на неё. Она дрожала.
— Когда отец познакомился с твоей матерью — я была рада. Думала, у меня будет семья. Нормальная. А потом Бортнюк снова появился. Сказал, что отец должен ему. Что верфь — его. Что если отец не отдаст — будет как с мамой. Я видела, как отец бледнел. Как прятал от нас документы. Как запирал дверь в кабинет.
Она вытерла нос ладонью.
— После аварии Бортнюк подошёл ко мне. Сказал: «Теперь ты работаешь на меня. Или будешь рядом с родителями». Я работала. Пятнадцать лет. Привозила ему документы. Информацию. Потом он сказал — найди мужа для сестры. Подходящего. Послушного. Я нашла Андрія.
— Как?
— Через интернет. Сайт знакомств. Он был из маленького города, без работы, без перспектив. Красивый. Наглый. Бортнюк дал ему деньги, машину, одежду. Андрій вошёл в твою жизнь как принц.
— Я помню.
— Я знаю, что помнишь. Поэтому и пришла. Не затем, чтобы ты простила. А затем, чтобы ты знала — я не выбирала. Никто из нас не выбирал.
Я молчала. Долго. Часы тикали.
— А ребёнок? — спросила я.
— Ребёнок — мой. Не Бортнюка. Не Андрія. Мой.
— Андрій считает его своим.
— Андрій считает многих вещей своими.
Я встала.
— У тебя есть сын. Ты его воспитывай. А я… я пойду.
Домой
В апреле мы вернулись. Микола и я. На поезде, через Киев, с новыми документами — временные, до решения суда.
Верфь стояла. Ворота открыты. На проходной — охранник, которого я не знала. Но здания — те же. Ангары, доки, краны. Вода в заливе — серая, холодная, знакомая.
Я стояла у ворот и не могла войти. Микола взял меня за руку.
— Пойдём.
Мы вошли.
В конторе — пыль. Бумаги. На стене — портрет отца. Чёрно-белый, в рамке. Он смотрел на меня и не улыбался. Он никогда не улыбался на фотографиях.
Я села в его кресло. Кожаное, потёртое, скрипучее. Закрыла глаза.
— Привет, папа.
Микола стоял в дверях. Ссутуленный. Руки в карманах.
— Я тоже хочу сказать ему кое-что, — сказал он.
— Говори.
Он вошёл, сел на стул напротив и посмотрел на портрет.
— Я встану. Слышишь? Я встану и больше не сяду.
Ночь
Дом. Наш дом. Зелёная крыша, орех во дворе. Я открыла дверь своим ключом — тем, что под горшком с геранью. Герань засохла. Я забыла её полить. Полгода.
Внутри — пыль. Тишина. Мурзика нет — соседка забрала, пока нас не было. Я потом заберу.
Я прошла по комнатам. Кухня. Спальня. Кабинет. Всё на местах. Всё чужое.
В спальне — кровать застелена. Андрій застилал в последний раз. Полгода назад. Одеяло как барабан. Подушки параллельно.
Я стащила одеяло. Бросила на пол. Подушки — туда же.
Легла на голый матрас. Холодный. Жёсткий.
Микола внизу на кухне гремел посудой. Потом затих.
— Олена, — крикнул он снизу. — Я чай поставил.
— Хорошо.
Я лежала и смотрела в потолок. Трещины. Те же. От угла к центру, разветвляется как река на карте.
Где-то далеко, в Николаеве, в камере, сидел Андрій. Где-то в Хмельницком, с ребёнком на руках, жила Наталка. Где-то в Киеве, в кабинете с серыми стенами, Сергій Василенко готовил бумаги к суду.
А я лежала на голом матрасе в отцовском доме, и за окном шумел старый орех, и пахло пылью и засохшей геранью, и в печке на кухне грелся чай, и Микола внизу ходил босиком по скрипучим половицам, и это был мой дом, и я вернулась.
И всё было не так. И уже никогда не будет так.
Но я вернулась.
А что дальше — я не знала. И в ту ночь мне было всё равно.
