Короче, вышел я из машины, и ноги как ватные. Алина что-то кричала сзади, но я даже слов не разбирал. Только слышал её визгливый голос, как сквозь вату.
Олена стояла и смотрела на меня. Не плакала, не кричала. Просто смотрела, и от этого спокойного взгляда хотелось провалиться под землю.
— Олена, — начал я и сам не узнал свой голос, хриплый какой-то, будто не говорил год. — Эти дети… они мои?
Она переложила одного из малышей поудобнее. Пакет с бутылками зашелестел у ног.
— Да, Андрей. Это твои сыновья.
У меня внутри всё оборвалось, а потом снова забилось, быстро-быстро. Сыновья. У меня есть сыновья. Двое. А я их даже не знал. Они жили где-то на улице, пока я покупал Алине дизайнерские сумки и водил по ресторанам.
— Почему ты не сказала? — спросил я, хотя уже понимал, как глупо звучит вопрос.
Олена усмехнулась. Горько так.
— Я пыталась, Андрей. В тот вечер, когда ты выставил меня из дома. Я пыталась сказать тебе, что беременна. Ты не дал мне договорить.
Она замолчала, поправила сползшую с плеча лямку футболки.
— А потом меня не пускали даже к воротам твоего посёлка. Твоя охрана получила чёткие инструкции.
Я закрыл глаза. В висках стучало.
Алина вышла из машины и встала в паре метров от нас. На каблуках по пыльной обочине идти было неудобно, но она шла. Выражение лица было такое, будто она сейчас исправит ситуацию.
— Андрей, вернись в машину, — процедила она. — Это всё цирк, который она устроила. Хочешь проверить ДНК? Да пожалуйста, только не здесь, посреди дороги.
Олена посмотрела на неё, потом на меня. И добавила тихо:
— Мне от тебя ничего не нужно, Андрей. Поезжай. Мы как-нибудь справились до этого.
— Справились? — я не сдержался. — Ты собираешь бутылки на обочине, Олена! С двумя детьми на руках!
— Я выживаю, — ответила она просто. — Если ты не заметил, это разные вещи.
И вот от этих слов мне стало так погано, как не было за всю жизнь. Стою я, успешный бизнесмен, в дорогих туфлях, рядом с машиной, которая стоит как квартира в хорошем районе. А моя бывшая жена с двумя моими детьми собирает вторсырьё.
Алина начала раздражаться по-настоящему:
— Послушай, Олена, твои манипуляции здесь не сработают. Андрей не купится. Мы можем просто поехать и решить вопрос через адвокатов.
Олена даже не взглянула на неё.
— Каких адвокатов? У меня нет денег на адвоката. — Она перехватила сползающего ребёнка. — И мне не нужны твои адвокаты. Я не просила ничего.
Один из близнецов захныкал. Олена начала его укачивать, что-то тихонько шепча. А я стоял и смотрел, как она это делает. Естественно, спокойно, будто это самое важное занятие в мире.
И тут я подумал, что за год, который прошёл после развода, у меня не было ни одного нормального разговора. Алина бесконечно говорила про ремонт, про поездки, про то, какие у неё планы на мой бизнес. А вот такого тихого утра, с плачем ребёнка и заботливыми руками — не было.
Мне вдруг захотелось просто сесть с Оленой где-нибудь и спросить, как она жила этот год.
— Как ты жила этот год? — спросил я прямо.
Олена покачала головой:
— Сначала жила у мамы. Потом мама заболела, пришлось уехать. А потом родились мальчики, и стало… тяжелее. Очень тяжелее. Я не прошу жалости, Андрей. Я её не хочу.
— Я не жалею, — сказал я. — Я просто хочу знать правду.
— Правду? — она усмехнулась. — Ты не хотел знать правду год назад. Что изменилось?
Ответить я не успел. Алина подошла ближе, взяла меня под локоть:
— Всё, хватит. Этот разговор ни к чему не приведёт. Ты сейчас поддашься на её слёзную историю, а потом выяснится, что всё это постановка. Посмотри на неё, — она кивнула на Олену, — она специально ждала на этом месте, чтобы мы её заметили.
Олена покачала головой, но ничего не сказала.
А я смотрел на неё и видел, как она похудела. Как заострились скулы. Как под глазами залегли тени, хотя раньше — помню — у неё были вечные проблемы со сном, и я смеялся, что она выглядит бодрее всех, кто спит по десять часов.
— Дай мне поговорить с ней спокойно, — попросил я Алину.
— Не дам, — отрезала она. — Или ты идёшь со мной сейчас, или я уеду сама.
— Ну и уезжай.
Алина уставилась на меня с таким лицом, будто я её ударил.
— Что?
— Алина, поезжай. Я останусь здесь.
Я не знал, что буду делать дальше. Но оставлять Олену на этой дороге с детьми и пакетом бутылок не собирался.
Алина прищурилась:
— Ты потом пожалеешь об этом. Она втянет тебя в трясину. Помяни моё слово, она специально это устроила.
— Она не знала, что мы тут поедем, — устало произнёс я.
— Конечно, знала! — Алина всплеснула руками. — Ты правда такой наивный?
Я молчал.
И тут Олена заговорила. Впервые обращаясь не ко мне одному, а к нам обоим:
— Алина, я не знала, что вы поедете по этой дороге. Я сегодня в первый раз сюда пришла. Просто здесь больше пустых бутылок выбрасывают.
Она поправила вязаную шапочку на одном из близнецов.
— И мне не нужно, чтобы Андрей оставался. Пусть едет. Мы не умрём.
— Слышишь? — торжествующе вскинулась Алина. — Не умирают они! Всё с ней нормально.
Я перевёл взгляд с Алины на Олену, потом на детей. Один из мальчиков открыл глаза. Светлые ресницы, голубые, как у меня в детстве. Он посмотрел на меня, и я увидел себя.
— Нет, — сказал я. — Я не поеду.
Алина развернулась и, пошатываясь на каблуках, пошла к машине. Дверь хлопнула. Через секунду завёлся двигатель, и она рванула с места, обдав нас пылью.
Олена прикрыла лица детей ладонью, повернувшись боком к дороге.
Мы остались вдвоём.
Она не знала, что сказать. Я тоже не знал.
Наконец она проговорила:
— Зря ты так. Я не хотела ничего ломать между вами.
— Ты ничего не ломала, Олена.
— Нет, ломала. Просто тем, что живу.
Она присела, укладывая одного малыша в переноску, которая стояла тут же, на траве. Я только сейчас заметил, что у её ног было две старенькие переноски, перемотанные где-то скотчем.
— Давай я помогу, — сказал я и наклонился, чтобы поднять вторую переноску.
— Не надо.
— Я помогу, Олена.
Она замерла. Потом кивнула.
Я взял переноску. Она оказалась лёгкой, почти невесомой. Внутри лежал второй мальчик, который уже снова заснул, причмокивая губами. Я смотрел на это маленькое лицо и не мог оторваться.
— Сколько им? — спросил я.
— Четыре месяца.
— Почему ты не пришла раньше?..
— Куда, Андрей? — она подняла на меня глаза, усталые, покрасневшие от недосыпа. — Ты оставил чёткие инструкции. Твои охранники даже слушать ничего не хотели. А идти и скандалить у ворот твоего дома я не собиралась.
Она встала, взвалила пакет на плечо, подняла переноску с первым малышом.
— Мне пора. У нас автобус через полчаса.
— Какой автобус? — не понял я.
— До приюта. Мы там живём. Если опоздаю, ужин пропустим.
Мне потребовалось несколько секунд, чтобы переварить услышанное.
— В приюте?
— Ну не в гостинице же.
Я поставил переноску с ребёнком на землю, выпрямился.
— Ты говорила, что жила у мамы.
— Жила. Пока мама была жива, — сказала Олена и пошла вперёд.
А я остался стоять.
Жила у мамы. Пока мама была жива.
Эти слова повисли в воздухе, и я не знал, что с ними делать.
— Олена, стой! — крикнул я ей вслед.
Она не обернулась.
— Олена!
Догнал её в несколько шагов.
— Я не могу тебя отпустить. Не могу просто проводить глазами и уехать к себе.
Она остановилась, посмотрела на меня долгим взглядом.
— Андрей, у тебя своя жизнь. Езжай домой. К Алине. К своим контрактам, ужинам, встречам.
— Я не могу, — повторил я, сам удивляясь, что говорю это. — Дай мне хотя бы отвезти вас в приют.
Она хотела отказаться. Открыла рот, потом закрыла. Взглянула на детей.
— Хорошо. Но только до приюта.
— До приюта.
Я подхватил вторую переноску, и мы пошли к моей машине, оставленной с открытыми дверями посреди обочины.
Дорога заняла около получаса. Мы ехали молча. Дети спали. Олена смотрела в окно и молчала, поджав губы. Я пару раз ловил на себе её усталый взгляд в отражении стекла.
— Приют на Кузнечной? — уточнил я, когда мы свернули с трассы.
— Да.
— Сколько вы там уже?
— Третий месяц.
Я сжал руль сильнее. Третий месяц. Мои дети живут в приюте третий месяц, пока Алина заказывает по утрам свежевыжатый сок в постель.
— А почему ты не устроилась на работу? — спросил я и тут же пожалел: прозвучало как будто я упрекаю.
Олена покосилась на меня:
— А с кем я должна оставить двух младенцев? Ты видел цены на няню?
— Прости.
— Не за что извиняться. Ты не обязан был знать. Ты просто выкинул меня из своей жизни.
Я промолчал.
Когда мы подъехали к приюту, я понял, что внутри у меня всё переворачивается. Обычное трёхэтажное здание, обшарпанное, с решётками на окнах первого этажа. На лавочке сидели какие-то люди в потрёпанной одежде, курили, смотрели на мою машину с любопытством.
Олена вышла первой, открыла заднюю дверь, вытащила детей. Я вышел следом.
— Спасибо, что подвёз, — сказала она, не глядя на меня.
— Олена…
— Не надо, Андрей. Я правда не хочу ничего тебе объяснять. Ты увидел, что дети существуют. Хорошо. Теперь езжай и живи своей жизнью.
Она отвернулась и пошла ко входу.
А я стоял, как дурак, и смотрел ей вслед. Смотрел на то, как она осторожно поднимается по ступенькам с переноской, как оборачивается на скрип двери, как исчезает внутри.
Потом я сел в машину, положил руки на руль и долго сидел так, не заводя двигатель.
Телефон звонил — Алина. Сбрасывал. Снова звонил. Сбрасывал.
Наконец набрал номер друга, который был адвокатом.
— Слушай, у меня тут… короче, мне нужна консультация. И чем быстрее, тем лучше.
Голос его зазвучал настороженно:
— Ты сейчас где?
— У приюта на Кузнечной.
Тишина в трубке растянулась.
— Андрей, что ты там делаешь?
— Это долгая история, — сказал я. — Но, похоже, у меня появилась очень серьёзная причина начать разбираться в том, что произошло год назад.
И это была та самая реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Но я знал, что молчать дальше нельзя.
— Приезжай, — вздохнул друг. — Заодно расскажешь, что за херня с тобой происходит.
Я отключился и ещё раз посмотрел на вход в приют.
Дверь была закрыта.
Но я знал, что не уеду отсюда навсегда. Потому что там, внутри, были мои дети. И женщина, которую я когда-то обещал беречь.
И было что-то во всей этой ситуации, что я пока не понимал. Какой-то кусочек, который не складывался. Про год назад. Про ожерелье. Про фотографии.
Но это уже совсем другая часть истории.
Сейчас мне нужно было просто понять, что делать прямо сейчас. В ближайшие сутки.
Потому что завтра я собирался вернуться.
Звонок среди ночи
Домой я тогда так и не поехал. Сначала сидел у адвоката до позднего вечера, пересказывал ему всё, что вспомнил. Он слушал молча, крутил в пальцах ручку, иногда перебивал вопросами. Когда я закончил, откинулся в кресле и говорит:
— Андрей, я, конечно, не следователь, но схема выглядит дёшево. Очень уж всё вовремя всплыло: и переводы, и фотографии, и ожерелье. Ты сам-то пробовал проверить эти банковские выписки?
Я сидел как оплёванный. Не проверял. Просто увидел, взбесился и подписал всё, что Алина подсунула.
— А что с ожерельем? — спросил он. — Кто его нашёл?
— Алина. Она предложила проверить вещи Олены. Ну, на всякий случай.
Адвокат хмыкнул.
— На всякий случай. И нашла. Прямо в её комоде.
Он замолчал, а я смотрел на его лицо и понимал, что он думает то же самое, что я боялся признать. Что Олена могла быть ни при чём. Что её подставили.
— Если ДНК подтвердит, что дети твои, — сказал он, — и если вскроется, что Алина тогда соврала… это уже не просто семейная драма. Это статья.
— Мне не нужна статья, — буркнул я. — Мне нужно, чтобы у детей был дом.
— Тогда тебе нужно вытащить Олену из приюта.
— Знаю.
Он посмотрел на меня как-то по-новому, впервые за вечер без скепсиса:
— А ты готов к тому, что вернуть её будет не так просто? Что захочет не она?
Я не ответил. Потому что не знал.
Уехал от него около одиннадцати. Хотел сразу ехать в приют, но понял, что уже поздно — они наверняка закрыты. Тогда просто остановился у супермаркета, купил смесь для младенцев, памперсы, какие-то тёплые комбинезоны. Брал всё подряд, лишь бы хоть что-то. Пакеты летели в багажник один за другим.
Потом сел в машину и поехал по городу, сам не зная куда.
Остановился на набережной. Открыл окно. Воздух был влажный, с реки тянуло холодком. Я смотрел на тёмную воду и пытался понять, как я допустил всё это. Как поверил чужим словам и не дал жене сказать ни слова. Как за год ни разу не попытался найти её. Даже на секунду не засомневался.
Телефон снова зажужжал. Алина. Тридцать два пропущенных. Сбросил и этот.
Потом открыл переписку. Она писала весь вечер: «Ты серьёзно?», «Ты сейчас выглядишь как идиот», «Я не собираюсь ждать, пока ты придёшь в себя», «Вернись, поговорим по-нормальному». Последнее сообщение — час назад: «Если ты останешься с ней, я сделаю так, что ты пожалеешь».
Захлопнул телефон и откинул голову на подголовник.
Ночью уснуть не получилось. Ворочался до трёх, потом встал, сварил кофе, сел на кухне. Дом был пустой. После развода я так и не сменил мебель, оставил всё, как было при Олене. Только она исчезла. А вместе с ней — звуки. Теперь тут было слышно только холодильник и моё дыхание.
В шесть утра я уже был возле приюта.
У входа курили двое мужчин, переговаривались тихо. На меня глянули мельком и отвернулись.
Я вышел из машины, открыл багажник, достал пакеты. Прошёл к двери, нажал на кнопку звонка.
Дверь открыла женщина в сером халате, с лицом человека, которому с утра уже все надоели.
— Вы к кому?
— К Олене. Она с детьми.
Женщина осмотрела меня с ног до головы.
— А вы кто?
— Бывший муж, — сказал я и тут же добавил: — То есть я… отец детей.
Она поджала губы, пропустила внутрь. Внутри пахло хлоркой, тушёной капустой и чем-то кислым. На лавках вдоль стен сидели люди. Кто-то спал, кто-то смотрел в одну точку.
— Подождите здесь, — сказала женщина и скрылась за дверью в конце коридора.
Я ждал. Минут десять, пятнадцать. Внутри всё тряслось, как будто я снова на том экзамене в институте, только в сто раз хуже.
Потом дверь открылась, и вышла Олена.
Была она уже не в той дорожной футболке, а в сером свитере с чужого плеча. Волосы забраны в хвост. Глаза припухшие, будто и не спала.
— Ты зачем приехал? — спросила тихо.
— Привёз вещи.
— Какие вещи?
Я поднял пакеты.
— Памперсы, смесь, одежду. Можно я поставлю?
Олена стояла не двигаясь. Потом шагнула в сторону, освобождая проход.
— Куда?
— Сюда, — она показала на лавку.
Я сложил пакеты. Стою, переминаюсь. Слова дурацкие лезут в голову.
— Олена, я хочу поговорить.
— О чём?
— О том, что случилось.
Она подняла на меня взгляд, и я снова увидел ту тихую боль. Но теперь к ней примешивалась усталость. Слишком много усталости.
— Андрей, давай без разговоров. Если хочешь — помоги с детьми. Вещами, деньгами. Я не откажусь. Ты их отец.
— Я не просто деньги хочу дать.
— А что?
— Я хочу, чтобы вы жили не в приюте.
Олена хмыкнула, скрестила руки на груди:
— Это не от меня зависит.
— От тебя. Я сниму квартиру. Или поживите у меня.
— У тебя? — она подняла брови. — А Алина?
— Алины больше нет.
Вру, конечно. Не знаю, есть она или нет. Но после вчерашнего я принял решение. И произнёс это вслух первый раз.
Олена некоторое время смотрела на меня, как на сумасшедшего.
— Ты выгнал меня из дома. Сказал охране, чтобы не пускали. Потом не звонил, не искал. А теперь приезжаешь и предлагаешь жить у тебя?
— Да.
— Почему?
— Потому что я мудак, Олена.
Она чуть не улыбнулась. Уголки губ дрогнули, но она сдержалась.
— Это не ответ.
— Потому что я понял, что наделал. И хочу исправить.
— А если не получится?
— Тогда хотя бы буду знать, что пытался.
Олена опустила глаза, поправила рукав свитера.
— Я не могу просто так взять и переехать к тебе. Мне нужно думать о детях. А ты вчера ещё был с Алиной.
— Я не был с ней. То есть был… но это закончилось. Она уехала.
— Просто уехала? — не поверила Олена.
— Я остался с тобой на дороге. Она психанула и уехала. А потом звонила без остановки.
— И ты не ответил?
— Не ответил.
В коридоре повисла пауза. Где-то заплакал ребёнок. Я дёрнулся.
— Это не твои, — сказала Олена. — В соседней комнате.
Я кивнул, стараясь унять сердце.
— Послушай, я понимаю, что ты мне не веришь. И не должна верить. Но дай мне шанс просто помочь. Не ради тебя даже, ради детей. Я привезу вас завтра к врачу. Нормальному, в частную клинику. Пусть посмотрят. Потом подумаем, куда переехать.
— А если я не захочу переезжать?
— Тогда я буду приезжать сюда. Каждый день.
Олена посмотрела на меня долго-долго. Взгляд был испытующий, как будто она смотрела сквозь меня, в самую суть.
— Ты правда хочешь помочь?
— Да.
— Тогда начни с малого. Отвези нас на рынок. Нужно купить детское питание. У них тут кормят по расписанию, а мальчикам не хватает.
Я даже растерялся. Рынок? С утра? Но потом понял — она не верит, что я останусь. Думает, что я из чувства вины сейчас красиво поговорю и уеду.
— Хорошо, — кивнул я. — Поехали на рынок.
Олена ушла одевать детей. Я остался стоять в коридоре. Смотрел на облупленные стены, на потёртый линолеум, на людей, которые проходили мимо, и старался не думать о том, что мои сыновья живут здесь. Что их мать каждое утро просыпается под чужим одеялом, в одной комнате с чужими людьми.
Через десять минут она вернулась. В руках переноска, на спине рюкзак с детскими вещами.
— Держи, — протянула мне одного малыша. — Это Даня.
Я взял переноску. Ребёнок внутри пошевелился, открыл глаза, посмотрел на меня.
— А второй?
— Миша. Он на руках у меня.
Мы вышли на улицу. Утро было прохладное, солнце только вставало над крышами. Возле входа всё так же курили мужчины, проводили нас равнодушными взглядами.
Я открыл заднюю дверь, подождал, пока Олена устроит переноски, проверил ремни. Хотя на самом деле не понимал, куда их крепить, просто дёргал туда-сюда.
— Андрей, ты впервые держишь детское кресло? — спросила Олена.
— Я впервые его вижу вблизи.
Она вздохнула, молча поправила крепления, застегнула.
Мы выехали на дорогу. Дети снова уснули. Олена молчала, глядя в окно. Я тоже молчал, но внутри всё бурлило. Хотелось о многом спросить: как прошли роды, кто был рядом, что она ела, когда не было денег. Но каждая тема казалась опасной, как минное поле.
— Ты не спрашиваешь, куда ехать, — вдруг сказала Олена. — Рынок на Соборной.
— Я знаю, где рынок на Соборной.
— А, ну да. Ты же здесь родился.
Я покосился на неё. Мы когда-то вместе ходили на этот рынок. Покупали зелень, домашний творог, черешню летом. Олена торговалась, а я стоял рядом с кошельком и не понимал, зачем. Просто нравилось смотреть, как она разговаривает с людьми — легко, улыбчиво, без высокомерия.
— Здесь ничего не изменилось, — говорю.
— Может быть. Я давно не была.
Вот и всё. Снова молчим.
Рынок встретил нас гомоном. Тётки у прилавков кричали про свежий сыр, мужик разгружал ящики с овощами, пахло укропом и копчёностями. Мы шли между рядами, и я нёс переноску с Даней, а Олена — с Мишей. Люди оборачивались на нас. Наверное, смотрелись мы странно: дорогой мужик в мятом костюме и худая женщина с детскими переносками.
— Тебе какое питание нужно? — спросил я.
— Обычное, сухое. У них тут дешевле, чем в магазине.
— А если не из дешёвых?
— Андрей, не начинай.
— Олена, я просто хочу купить нормальное.
Она остановилась у прилавка с детским питанием, взяла коробку, повертела, посмотрела на цену. Я тем временем взял две другие, подороже.
— Вот эти хорошие? — спросил у продавщицы.
Та закивала, начала нахваливать.
— Андрей, они стоят как треть моей прежней зарплаты.
— Ну и что?
Олена поджала губы. Я видел, что ей неловко. Ей, которая год назад сама выбирала продукты и не спрашивала у меня ни копейки.
— Давай так, — предложил я. — Я покупаю то, что посчитаю нужным. Ты просто говоришь, сколько банок в день уходит.
Она сдалась. Кивнула.
Я набрал коробок пять, ещё жидкие пюре, какие-то каши. Продавщица только успевала в пакеты складывать. Олена стояла чуть в стороне, кусала губу.
Когда я расплачивался, сзади кто-то окликнул:
— Олена? Ты, что ли?
Я обернулся.
Перед нами стояла женщина лет пятидесяти, в фартуке, с сумкой через плечо. Олена побледнела.
— Тётя Вера, — тихо сказала она.
— Ты откуда тут, девочка? — женщина оглядела её, потом меня, потом детей. — А это кто?
Повисла неловкая пауза.
— Это мой бывший муж, — проговорила Олена, глядя в землю.
Женщина перевела взгляд на меня. В её глазах не было ни осуждения, ни злобы. Только усталое понимание, какое бывает у людей, многое повидавших.
— Ну вот, значит, и свиделись, — сказала она, покачав головой. — А мы тебя всем двором вспоминали, Олена. Думали, уехала в столицу, замуж удачно вышла.
— Всё сложилось иначе.
— Вижу.
Тётка перехватила сумку поудобнее, потом негромко добавила:
— Ты, если что, к нам заходи. Не всё ж по чужим углам.
— Зайду как-нибудь.
— Ты обещала в прошлый раз.
Олена улыбнулась виновато, попрощалась, и мы пошли дальше. Я нёс пакеты и думал о том, как мало я знаю о её жизни за этот год. О том, кто такая тётя Вера и где это «к нам». О том, как Олена, с её гордостью, собирала бутылки и жила в приюте, но при этом кому-то обещала зайти и не заходила, потому что, наверное, стыдилась.
У самого выхода с рынка я остановился.
— Олена.
Она обернулась.
— Я хочу увидеть, где вы спите.
— Зачем?
— Хочу понять, насколько всё плохо.
Она долго смотрела на меня. Затем медленно кивнула:
— Хорошо. Поехали, покажу.
И мы снова сели в машину. Только теперь я знал, что увижу то, что, возможно, изменит меня навсегда.
