Ну, собственно, на этом можно было бы и точку поставить, но нет. Дальше всё только начиналось. Потому что одно дело сказать матери «не приезжай», и совсем другое — сделать так, чтобы она реально не приехала.
Первые дня три после моего возвращения Всеволод ходил по квартире как пыльным мешком ударенный. Тихий, вежливый, даже слишком. Ни слова про мою «выходку», ни одного упрека. Только бегал в аптеку, варил смесь, стирал ползунки и каждые полчаса спрашивал, не нужно ли мне чего. Я сначала думала — ну всё, проняло человека. Дошло, наконец, что семья это не декорация для маминых фотосессий.
Ага. Щас.
Дня через четыре, когда Давид впервые за вечер нормально уснул и у нас появилось минут двадцать тишины, Всеволод присел рядом на диван. Повздыхал, покрутил в руках пульт от телевизора. Я уже заранее напряглась, потому что знаю этот его ритуал. Когда он не знает, с какого боку подойти к разговору, он всегда начинает с кручения какого-нибудь предмета.
— Эль, — начал он осторожно. — А может, всё-таки позовём маму? Ну не насовсем. Просто чтобы она посидела с Давидом пару часов. Мы бы хоть в кино сходили, развеялись.
Я медленно повернула голову и посмотрела на него. Честно. Без злости. Просто посмотрела. Он сразу стушевался, забормотал:
— Ну а что? Ты же сама видишь, я стараюсь. Я всё делаю. Но мы реально уже оба варёные. А мама всё-таки бабушка. Она сожалеет, что так вышло с выпиской. Звонила, плакала в трубку. Говорит, что хочет помогать без всяких там баянов.
— Сева, — я устало потёрла глаза. — Ты сам слышишь, что говоришь? Ей нужен не внук. Ей нужен повод.
— Ну почему сразу повод?
— Потому что когда был реальный шанс помочь, она сбежала с давлением. А теперь, когда мы наладили режим и ребёнок спит по часам, она вдруг воспылала желанием «посидеть». Это не помощь. Это снова выход на сцену.
Он замолчал. Пульт всё ещё крутил в руках, но уже медленнее.
Я решила не продолжать. Не хотелось превращать наш единственный тихий вечер в очередной разбор полётов. Встала, пошла на кухню, включила чайник. Через пару минут он подошёл сзади, обнял меня за плечи и уткнулся лбом в затылок.
— Прости, — буркнул. — Сам не знаю, что несу. Устал просто.
Я кивнула. Чайник закипел. Я налила две кружки, и мы молча выпили чай с сушками. Вроде бы мир. Вроде бы понял.
Прошло ещё дня два. И началось.
Сначала звонок на городской. Я ещё тогда подумала, кто вообще звонит на городской в наше время. Трубку не взяла. Потом звонок с незнакомого номера. Взяла. Оказалось — тётя Ася.
— Элечка, деточка, ты уж прости, что беспокою. Я тут вареньица вам передала через Севочку, он не отдал ещё?
— Какого вареньица? — не поняла я.
— Ну смородинового. Я Серафиме Романовне передала, а она сказала, что Севочка по дороге завезёт. Ему ж всё равно на работу ехать мимо.
Я почувствовала, как внутри медленно закипает что-то противное, липкое.
— Ася, — сказала я ровно, — а можно вопрос? Вы с Серафимой Романовной договаривались, что она к нам приедет?
Тётка засуетилась, зачастила:
— Ой, ну ты что! Не договаривались, нет. Просто Серафима сказала, что вот-вот уже наладится у вас всё, и она сможет внучка понянчить. Очень переживает, ночами не спит, молится за вас. А варенье — так, передача.
Я положила трубку. Посмотрела на спящего в кроватке Давида. Потом на часы. Всеволод должен был вернуться с работы через час. Варенье никакое он, разумеется, не завозил. Потому что мама не передавала. Тётя Ася просто не знала, как аккуратно выяснить, когда «откроются границы».
Вечером я спросила у Севы напрямую.
— Твоя мама случайно не собиралась к нам?
Он ответил слишком быстро:
— Нет. С чего ты взяла?
— Звонила тётя Ася. Спрашивала про варенье, которое твоя мама должна была передать через тебя.
Сева замер с ложкой над кастрюлей. Суп капал обратно, он этого даже не замечал.
— Я не знаю, что там за варенье, — сказал он наконец. — Мама мне ничего не передавала.
— Ну конечно не передавала. Потому что варенья не было. Была проверка, пустим ли мы её уже или ещё нет.
Он устало швырнул ложку в раковину. Она лязгнула о металл.
— Эль, я устал быть между вами! — голос у него сорвался почти на крик. — Я всё для тебя сделал! Я отказал матери! Я не звал её! Что ещё тебе нужно?
— Мне нужно, чтобы твоя мать перестала присылать своих разведчиков, — тихо сказала я. — А для этого тебе нужно самому ей позвонить и прямо сказать: «Не лезь к нам, пока мы сами не позовём». Не «мы справимся сами», — это она слышит как «пока не время». А именно «не лезь».
Он молчал. Я видела, как ходят его желваки. Потом он выдохнул, оперся обеими руками о столешницу и опустил голову.
— Я не могу с ней так разговаривать. Ты не понимаешь. Она же не чужая.
— Поэтому она и позволяет себе всё, — ответила я.
Больше мы в тот вечер не разговаривали. Он съел суп в полном молчании, помыл посуду, принял душ и лёг спать на диване в гостиной. Я не стала его останавливать. Пусть полежит, подумает.
А через два дня произошло то, после чего я поняла: по-хорошему не решится уже никогда.
У Давида начались проблемы с животиком. Мы как раз ввели новую смесь, потому что от старой его подсыпало. И тут началось — крик, сучение ножками, газы. Он орал по четыре часа подряд, краснел, выгибался. Я носила его на руках, делала массаж, прикладывала тёплую пелёнку — ничего не помогало.
В какой-то момент я поняла, что нужен врач. Просто убедиться, что это колики, а не что-то серьёзнее. А в поликлинику ехать с орущим младенцем одной — то ещё испытание. Сева, как назло, уехал на объект за город. Телефон то ли не ловил, то ли он просто не слышал.
Я набрала его десять раз. Потом ещё пять. Без ответа.
И в этот момент, как по закону подлости, раздался звонок в дверь.
Я даже не стала смотреть в глазок. Решила, что это курьер, которому Сева заказал что-то для малыша. Открыла.
На пороге стояла Серафима Романовна.
Идеальное пальто, свежая укладка, в руках пакет с какими-то свёртками. За её спиной, чуть поодаль, переминался дядя Клим с огромной детской люлькой на колёсах. А рядом с Климом стояла тётя Ася с подносом, накрытым полотенцем.
— Ну что, встречай гостей! — бодро объявила свекровь и шагнула через порог, не дожидаясь приглашения.
Я стояла с орущим Давидом на руках, в застиранной футболке, с гулькой на голове, и даже не нашлась, что сказать. Просто смотрела, как она уверенным шагом проходит в прихожую, ставит на тумбочку свой пакет и начинает командовать:
— Ася, куда ты лук-то наставила? Сюда ставь, ближе к кухне. Клим, люльку в угол закати, чтоб под ногами не мешалась. Ох, ну что же вы тут, как в берлоге, света мало.
— Серафима Романовна, — выдавила я, перекрывая детский плач, — а вас кто звал?
Она повернулась ко мне с таким лицом, будто я спросила какую-то глупость.
— Эвелина, ну что за тон? Я бабушка. Имею право. Ребёнок уже две недели как родился, а вы его от меня прячете.
— Вас никто не звал, — повторила я уже твёрже.
Она поджала губы.
— Мне позвонил Сева.
Внутри у меня всё похолодело.
— Что?
— Сева. Утром. Сказал, что у Давида животик болит, а он на объекте. Попросил приехать. Сказал, что ты одна и зашиваешься.
Я молчала. Давид орал. В прихожей становилось всё теснее от гостей.
— Это правда? — спросила я, хотя уже понимала, что на жалость и манипуляцию это не очень похоже. Слишком конкретная деталь — про утренний звонок. Слишком точное попадание в момент, когда я действительно одна.
Серафима Романовна посмотрела на меня с лёгким превосходством.
— А ты как думала? Родная мать нужна не только когда тебе удобно. Сева, в отличие от некоторых, это понимает.
В этот момент у меня в кармане завибрировал телефон. Я боковым зрением глянула на экран.
Сообщение от Всеволода: «Мамка не звонила?»
Я не стала отвечать на сообщение. Просто сунула телефон обратно в карман и крепче прижала к себе орущего Давида. Сил на разборки не было. Вообще. Ребёнок орал так, что у меня самой уже голова гудела, как после хорошей попойки. А тут ещё эти трое в прихожей, как цирк приехал.
— Клим, не стой столбом, заноси пелёнки, — скомандовала Серафима Романовна и принялась снимать пальто с таким видом, будто она тут живёт.
Клим втащил в прихожую огромный баул, в котором, судя по скрипу, поместился бы весь гардероб новорождённого на год вперёд. Тётя Ася поставила на пол поднос с чем-то, накрытым вафельным полотенцем. В воздухе сразу запахло сдобой.
— Вы меня слышите? — я всё-таки повысила голос. — Вас никто не звал. Если Сева и написал что-то, то он не имел права так распоряжаться.
Свекровь аккуратно повесила пальто на крючок, поправила волосы и только потом повернулась ко мне.
— Эвелина, у тебя послеродовая депрессия. Я всё понимаю. Сева мне всё рассказал. Поэтому я не обижаюсь на твои выходки. Но ребёнку нужен уход, а не вот это вот всё.
Она обвела рукой прихожую, как будто там был свинарник. Вообще-то у меня было чисто. Ну, насколько это возможно с двухнедельным младенцем на руках и незажившим швом. Посуды в раковине — одна тарелка. На полу — пара ватных дисков у зеркала. Но она умела так посмотреть, что ты сразу чувствуешь себя замарашкой.
— У меня нет депрессии, — процедила я. — У меня есть раздражение от того, что посторонние люди заявляются в квартиру без спроса.
Серафима Романовна театрально прижала руку к груди.
— Я посторонняя? Родная бабушка — посторонняя?
— Бабушка — да. А ваша свита — тем более.
Она не стала спорить. Просто развернулась к Асе и Климу и заговорила с ними так, будто меня в комнате не было.
— Ася, помой руки и займись подносом. Пироги надо в духовку, разогрей там всё. Клим, сходи в машину, там ещё пакет с баночками. Осторожно только, не растряси.
— Клим никуда не пойдёт, — я сделала шаг вперёд. — И Ася руки мыть не будет. Потому что вы сейчас все трое выйдете из этой квартиры.
В прихожей повисла тишина. Даже Давид на секунду перестал орать, захлебнулся воздухом, а потом снова зашёлся.
— Так, — свекровь взяла меня за локоть. Я дёрнулась, но она держала крепко. — Иди, успокой ребёнка. А мы пока тут по-быстрому наведём порядок, и я приготовлю отварчик. У меня в машине ромашка, специально собирала в августе. Сейчас клизмочку сделаем, полегчает мальчику.
— Клизмочку? — я оторопела.
— А что? Старый проверенный метод. От газиков лучше не бывает.
— Вы с ума сошли?
Я вырвала локоть. Боль в шве прострелила так, что я согнулась. Свекровь покачала головой.
— Вот видишь, ты себя довела. Иди, иди, приляг. Мы справимся.
Я стояла в прихожей, прижимая к себе младенца, и понимала, что происходит то, чего я боялась больше всего. Меня банально оттирают от собственного ребёнка. Вежливо, с пирогами и ромашкой, но оттирают.
— Серафима Романовна, — я старалась говорить спокойно, хотя внутри всё тряслось. — Сейчас вы слышите меня внимательно. Второй раз я повторять не буду. Вы берёте своих родственников и уходите. Немедленно.
Она склонила голову набок, разглядывая меня, как диковинного зверя.
— А если не уйдём?
— Тогда я вызову полицию.
Она улыбнулась. Уголками губ, так по-доброму, с жалостью.
— Эвелина, ну какая полиция? Ты что, участкового вызовешь из-за бабушки с пирогами? Сева тебе этого не простит.
Я достала телефон. Пальцы дрожали. В этот момент на экране снова всплыло сообщение от Севы: «Эль, я уже еду. Ничего не предпринимай. Я разберусь».
Я набрала не полицию. Я набрала такси. Сказала водителю адрес. И негромко, сквозь детский крик, произнесла:
— Двадцать минут. И чтобы вас тут не было.
Свекровь переглянулась с Асей. Клим как раз затаскивал в прихожую очередной пакет. Он застыл в дверях, не понимая, куда всё это нести.
— Ничего не двадцать минут, — отрезала Серафима Романовна. — Я дождусь сына.
— Тогда подождёте на лестничной клетке.
— Эвелина!
— Это моя квартира.
Я шагнула к двери, свободной рукой распахнула её настежь. В подъезд потянуло прохладным сквозняком. Свекровь стояла как вкопанная. Ася принялась суетливо натягивать пальто. Клим смотрел то на меня, то на свою ношу.
— Серафима Романовна, — тихо сказала Ася, — может, правда… не будем накалять?
— Молчи, — бросила ей свекровь. Она снова повернулась ко мне. — Ты подумай, что делаешь, девочка. Я этого не забуду.
— Записывайте, — устало ответила я. — Может, блокнот есть?
Она поджала губы, резко сдёрнула пальто с вешалки. Слишком резко — вешалка соскочила и упала на пол. Свекровь не стала поднимать.
— Сева будет в шоке, когда узнает, как ты разговариваешь с матерью.
— Он уже в шоке. Добро пожаловать в клуб.
Она выплыла из квартиры, не попрощавшись. За ней засеменила Ася, бросая на меня испуганные взгляды. Последним вышел Клим. Он поставил у порога оба пакета, вежливо кивнул и прикрыл за собой дверь.
Только после этого я опустилась на пуфик в прихожей. Давид уже не орал, а тихонько похныкивал, уткнувшись мне в плечо. Я гладила его по спинке и смотрела на закрытую дверь.
Где-то внизу хлопнула подъездная дверь. Сквозняк дунул в щель. Я выдохнула.
Через сорок минут домой залетел Сева. Он ввалился в квартиру, даже не сняв куртку, прошёл на кухню, где я как раз укладывала уснувшего Давида в шезлонг.
— Где мама? — спросил он с порога.
— Уехала.
— Что ты ей сказала?
Я не торопилась отвечать. Сначала поправила плед, включила ночник. Потом вышла в коридор.
— Сказала, чтобы больше сюда не приходила без приглашения.
Сева стянул куртку, швырнул на тумбу. Куртка соскользнула на пол, он даже не обратил внимания.
— Она звонила мне по дороге. Вся в слезах. Говорит, ты выгнала её вместе с Климом и Асей. Что ты вообще делала у нас дома?
— А ты ей сказал, зачем я их выгнала? — я перешла на шёпот, но от этого голос зазвучал ещё жёстче. — Она притащила клизму для нашего сына, Сева. Клизму. Из ромашки. Сказала, что сейчас «полегчает».
Он заморгал.
— Ну и что? Старшее поколение всегда так лечило. Они по-другому не умеют.
— Я не дала ей этого сделать. И не дам. И знаешь, что самое поганое?
Он молчал.
— Ты опять всё знал. Ты написал ей утром. Попросил приехать. А мне не сказал ни слова.
— Я хотел помочь! Ты была одна, телефон не брала, я испугался.
— Ты испугался — и вызвал своего самого страшного врага ко мне в квартиру. Логика супер.
Он замолчал. Стоял в коридоре, мял в руках шарф и смотрел в пол.
— Я думал, она просто посидит с малышом, — тихо сказал он.
— Она не «посидит». Она придёт командовать. И ты это отлично знаешь.
Я не стала дожидаться ответа. Развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Через какое-то время слышала, как он гремел посудой на кухне, наливал воду в чайник. Потом возился в гостиной. Потом всё стихло.
Ночью Давид спал лучше — видимо, накричался за день. Я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. На тумбочке тихо вибрировал телефон. Я знала, кто пишет. Знала даже, что там будет: «Прости, мама переживает, она хочет мира». Или что-то в этом духе.
Но телефон я не брала. Я смотрела в потолок и думала, что вот он, оказывается, какой — выбор между мужем и собственной матерью. Не абстрактный. Вполне конкретный. С баяном, пирогами и ромашковой клизмой. И пока я не увидела, что Сева выбрал, я не была уверена, что он выбрал нас.
