Глава 2. Странный заказчик
Короче, после того случая с Антониной Петровной прошло где-то месяца полтора. Может, два. Я особо не считала. Жизнь шла своим чередом: утренние замесы, ночные эксперименты с новыми вкусами, Павлик то на тренировку, то на английский, то просто носится по двору с соседскими пацанами. Всё как у всех.
Только одно меня тогда насторожило. Через пару дней после визита бывшей свекрови в «Тепло» пришёл мужчина. Ну как мужчина — лет шестидесяти, сухой, жилистый, в старой кожаной куртке, какие сейчас разве что на барахолках попадаются. Сел за дальний столик, заказал чёрный кофе без сахара и кусок нашего фирменного медовика. Я его краем глаза видела — он долго сидел, чашку к губам подносил, но почти не пил. Всё смотрел куда-то в окно, на дождь. А потом достал блокнот и что-то начал писать. Ручкой. Обычной шариковой ручкой, представляете? Сейчас-то все в телефонах.
Я тогда внимания не придала. Мало ли, писатель какой-нибудь или журналист. У нас часто ошивались разные люди — блогеры, обозреватели, просто любопытствующие. Город у нас небольшой, а «Тепло» — место известное. Так что я просто велела официантке не трогать его, пусть сидит, сколько хочет.
А через неделю он пришёл снова.
На этот раз заказал два куска медовика. Съел один на месте, второй попросил упаковать. И всё это время поглядывал на витрину, на посетителей, на меня. Не навязчиво так, вроде как между делом. Но я чувствовала этот взгляд. Знаете, как бывает — спиной чувствуешь, что на тебя смотрят, хотя вроде никто и не смотрит.
— Вера Андреевна, — подошла ко мне старший бариста Лена. — Этот дедуля опять пришёл. Спрашивает, можно ли с вами поговорить.
Я вытерла руки о полотенце, вышла в зал. Мужчина сидел всё за тем же столиком у окна. Перед ним стояла чашка с недопитым кофе, рядом лежал тот самый блокнот.
— Добрый день, — сказала я, подходя. — Вы хотели меня видеть?
Он поднял на меня глаза. Серые, внимательные, с сеткой мелких морщинок. И улыбнулся как-то странно — не то виновато, не то с облегчением.
— Вера Андреевна, извините, что отвлекаю, — голос у него был тихий, с хрипотцой. — Я тут у вас уже второй раз. Наблюдаю.
— Наблюдаете? — я приподняла бровь. — За мной?
— За всем, — он обвёл рукой зал. — За тем, как вы работаете. За посетителями. За атмосферой. Понимаете, я журналист. На пенсии уже, но иногда пишу. Для души. Очерки, зарисовки. И вот захотелось мне написать про вашу кондитерскую.
Я села напротив. Любопытно стало. Про «Тепло» и так много писали, но этот человек был какой-то другой. Не из тех, кто гонится за сенсацией.
— Про кондитерскую? — переспросила я. — И что же вы хотите написать?
— Не про кондитерскую, — он покачал головой. — Про вас. Ну, не конкретно про вас, а про историю. Как женщина одна подняла дело с нуля. Как выжила. Это ведь реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. Я наслышан кое-что. От соседей ваших, от знакомых.
У меня внутри что-то сжалось. Я не люблю, когда лезут в прошлое. Своё прошлое я закрыла на замок ещё пять лет назад, ключ выбросила в реку. Но этот старик смотрел не как охотник за жареным. Скорее как… как человек, который сам что-то потерял и теперь ищет в чужих историях ответы.
— И что именно вы слышали? — спросила я осторожно.
— Разное. Что муж бросил с ребёнком на руках. Что свекровь угрожала. Что вы подняли дело сами, без чьей-то помощи. Мне не нужны подробности, Вера Андреевна. Мне нужен дух. Понимаете? Я хочу написать не про алименты и скандалы, а про то, как человек себя со дна вытаскивает.
Я помолчала. В зале тихо играла музыка, кто-то за соседним столиком смеялся, звякали ложки о фарфор.
— А зачем вам это? — спросила я прямо.
Он откинулся на спинку стула, вздохнул.
— У меня дочь была. Похожая судьба. Только она не справилась. Уехала в другой город, сменила имя, оборвала все контакты. Я её уже восемь лет не видел. Вот и хожу, смотрю на людей, которые смогли. Может, пойму что-то. Может, напишу так, что кто-то прочитает и не сдастся.
Вот тут мне стало не по себе. Не от его слов даже — от того, как он это сказал. Без слезы, без надрыва, просто констатация. Как будто человек давно смирился, но всё равно ходит по краю, ищет.
— Я не даю интервью, — сказала я. — И историю свою рассказывать не буду. Это не для газет.
— Я и не прошу интервью, — он покачал головой. — Просто хотел посмотреть. Вы не против, если я иногда буду заходить? Просто сидеть, пить кофе. Я не буду мешать.
Я задумалась. С одной стороны — зачем мне это? Чужой человек, который копается в моём прошлом. С другой — а что он сделает? Сидит себе, кофе пьёт. Пирожные ест. Может, и правда пишет что-то своё, не про меня вовсе.
— Приходите, — сказала я наконец. — Только без блокнота за столиком. Не люблю, когда в зале записывают.
Он улыбнулся — впервые нормально, по-человечески.
— Договорились. Меня Григорием зовут. Григорий Петрович.
— Очень приятно, — кивнула я и встала. — Извините, у меня производство.
Он кивнул, и я ушла обратно на кухню. А вечером, когда все разошлись и я осталась одна проверять заказы на завтра, поймала себя на странной мысли. Григорий Петрович. Где-то я эту фамилию уже слышала. Или не фамилию. Голос. Интонацию. Что-то знакомое, из далёкого, из того времени, когда я ещё была замужем и Игорь приводил домой своих «нужных людей».
Я потрясла головой, отгоняя наваждение. Мало ли. Город маленький, все друг друга знают. Может, и пересекались когда-то.
Но осадок остался. Как будто где-то рядом ходит человек, который знает больше, чем говорит. И это меня напрягало.
На следующий день я позвонила своему юристу.
— Марк, привет. Пробей одного человека. Григорий Петрович, фамилию не знаю. Лет шестидесяти, журналист на пенсии. Ходит ко мне в кондитерскую.
— А что случилось? — насторожился Марк.
— Да ничего вроде. Просто хочу знать, с кем имею дело.
— Сделаю. Завтра скину.
Я положила трубку и вернулась к работе. Но мысль о Григории Петровиче не отпускала. И знаете, что я сделала? Я полезла в старые коробки. В те самые, которые переезжали со мной из съёмной однушки в новую квартиру, а потом в этот дом. Там лежали фотографии, документы, всякий хлам из прошлой жизни. Я давно туда не заглядывала, лет пять точно.
Нашла я то, что искала, на самом дне третьей коробки. Старая фотография. Наша с Игорем свадьба. Гости, стол, цветы. И на заднем плане — мужчина в костюме. Молодой ещё, но с теми же серыми внимательными глазами. Он стоял рядом с какой-то женщиной, держал её за руку.
Я перевернула фотографию. На обороте маминым почерком было написано: «Вера и Игорь, 12 июня 2010 года. Слева — родители Игоря, справа — дядя Гриша с женой».
Дядя Гриша.
Я села прямо на пол, среди коробок, и уставилась на фотографию. Дядя Гриша. Брат Антонины Петровны. Тот самый, который уехал куда-то на север двадцать лет назад и про которого в семье старались не вспоминать. Кажется, он сильно поругался с сестрой. Из-за чего — я не знала. Игорь никогда не рассказывал, а я не спрашивала.
Вот значит как. Григорий Петрович. Журналист на пенсии. Дочь, которая уехала и не общается. Всё сходится.
Только зачем он пришёл? Что ему от меня нужно? И почему он не сказал, кто он такой?
Я спрятала фотографию обратно в коробку, закрыла её и поставила на место. Сердце стучало где-то в горле. Внутри поднималась глухая, тяжёлая волна — не то злость, не то тревога, не то ещё какое-то чувство, названия которому я не знала.
Ночью я не спала. Ворочалась, смотрела в потолок, слушала, как за окном шумит ветер. Павлик спал в соседней комнате, посапывал. Я встала, подошла к его кровати, поправила одеяло. Он такой большой уже, скоро меня догонит. Спит, раскинувшись, как звезда. Совсем не похож на отца. Слава богу.
Утром я пришла в «Тепло» раньше всех. Замесила тесто для круассанов, включила печи, проверила заказы. Работа меня всегда успокаивала. Руки делают, голова отдыхает. Но в этот раз не помогло.
Григорий Петрович появился в обед. Как обычно, сел за дальний столик. Заказал кофе и медовик. Я наблюдала за ним из кухни через стеклянную дверь. Он сидел, смотрел в окно, изредка отпивал из чашки. Никакого блокнота. Просто сидел.
И тогда я решилась. Вышла в зал, подошла к нему.
— Григорий Петрович, можно вас на пару слов?
Он поднял на меня глаза. И я увидела, что он всё понял. По моему лицу, по голосу, по тому, как я стояла. Понял, что я знаю.
— Можно, — сказал он тихо. — Я ждал этого разговора, Вера.
— Вы дядя Игоря, — сказала я, не спрашивая.
Он кивнул. Не отвёл взгляд, не стал юлить. Просто кивнул.
— Да. Григорий Петрович Селезнёв. Родной брат Антонины.
— Зачем вы здесь? — я села напротив, положила руки на стол. — Что вам нужно?
Он отодвинул чашку, сложил руки перед собой. Смотрел прямо, без страха, без вины.
— Я приехал за год до того, как ты ушла от Игоря. Хотел помириться с сестрой. Двадцать лет не общались. Приехал, а она меня на порог не пустила. Сказала, что я предатель семьи. Ну, я уехал. А потом узнал от общих знакомых, что Игорь женился, что сын родился. Начал следить издалека. Стыдно было подойти.
— И что вы узнали?
— Всё, — он вздохнул. — Что Игорь пьёт, гуляет, деньги из семьи тянет. Что ты терпишь. Я хотел вмешаться, но не знал как. А потом ты сама ушла. Я обрадовался, если честно. Думал, молодец, Вера. Не сломалась.
— А сейчас что? — я подалась вперёд. — Почему сейчас пришли? Пять лет прошло.
Он помолчал. Потом полез во внутренний карман куртки, достал сложенную вчетверо бумажку, положил на стол передо мной.
— Месяц назад я узнал, что Игорь в больнице. Цирроз. Врачи говорят, если пить бросит — может протянуть ещё года два. Если нет — полгода. Максимум.
Я развернула бумажку. Справка из больницы. Игорь Селезнёв, 38 лет. Диагноз. Печать. Дата — три недели назад.
— Зачем мне это? — я положила бумажку обратно на стол.
— Я не прошу тебя его спасать, — Григорий Петрович смотрел мне в глаза. — Не прошу денег, не прошу помощи. Я просто хочу, чтобы ты знала. И хочу попросить об одном: если он умрёт — разреши Павлику прийти на похороны. Не для Игоря. Для себя. Чтобы потом не жалеть.
Внутри у меня всё сжалось. Я смотрела на этого старика, на его усталое лицо, на руки, которые дрожали — не от старости, от чего-то другого. И не знала, что сказать.
— Я подумаю, — сказала я наконец. — Это всё, что я могу ответить.
Он кивнул, встал. Достал из кармана кошелёк, положил на стол купюру.
— Спасибо за кофе. И за то, что выслушала. Я больше не приду. Но если что — вот мой телефон.
Он положил рядом с купюрой визитку. Простую, бумажную. Григорий Петрович Селезнёв, журналист. И номер.
И ушёл.
А я осталась сидеть за столиком у окна, с визиткой в руке и справкой из больницы перед глазами. За окном шёл дождь. Осень в этом году выдалась мокрая, как назло.
Я не знала, что делать. И, честно говоря, до сих пор не знаю.
P.S. Про встречу с медведем и выживание в лесу — это уже совсем другая история, и она случилась гораздо позже. Но об этом как-нибудь в другой раз.
Глава 3. Разговор, который не ждала
Три дня я ходила как в тумане. Работала, улыбалась посетителям, проверяла заказы, ругала поставщика за подмокшую муку. Всё как обычно. Только внутри сидел этот комок.
Визитку Григория Петровича я засунула в дальний ящик кухонного стола, под старые чеки. Чтобы не видеть. Но знала же, что она там. И справка из больницы тоже. Я её не выбросила. Зачем-то оставила. Положила между страниц маминого блокнота с рецептами, туда, где никто не лазит.
Павлик в пятницу пришёл из школы радостный, с грамотой. Опять плавание, опять призовое место. Я обняла его, поцеловала в макушку, а он сморщился:
— Мам, ну ты чего. Я же не маленький.
— Для меня ты всегда маленький, — сказала я, а сама подумала: как ему сказать? И надо ли вообще?
Вечером он сидел на кухне, уплетал сырники со сгущёнкой, болтал про нового тренера, про то, что в бассейне поменяли воду и теперь хлоркой пахнет меньше. Я слушала вполуха, кивала, подливала чай.
— Мам, а ты чего грустная? — вдруг спросил он, отставив вилку.
— Я не грустная, — соврала я. — Устала просто. Много заказов.
— Врёшь, — сказал он спокойно. — Ты когда врёшь, у тебя брови домиком.
Вот откуда он это взял? Я посмотрела на него — худого, длинного, с моими серыми глазами и вечно сбитыми коленками. Ему десять. Он уже всё понимает. Может, больше, чем я думаю.
— Павлик, — начала я, — а ты помнишь папу?
Он замер. Вилка застыла на полпути ко рту. Он редко спрашивал про отца. Года в четыре спросил один раз: «А где мой папа?» Я ответила: «Уехал». Он кивнул и больше не поднимал эту тему. Я думала, забыл. Маленький был.
— Помню, — сказал он тихо. — Он кричал. И пахло от него чем-то. Не духами. Другим.
У меня внутри всё оборвалось. Он помнит. Господи, он помнит.
— А что ещё помнишь?
— Что ты плакала в ванной, — он отложил вилку совсем, смотрел на меня серьёзно, не по-детски. — Я тогда не спал. Слышал. Ты воду включала, чтобы я не слышал. Но я слышал.
Я отвернулась к плите. Сделала вид, что проверяю что-то. На самом деле просто не могла на него смотреть. Чтобы он не видел, как у меня лицо поехало.
— Павлик, — сказала я, не оборачиваясь. — Папа заболел сильно. Он сейчас в больнице.
Тишина. Долгая. Я слышала, как тикают часы на стене, как капает вода из крана, как где-то во дворе лает собака.
— Он умрёт? — спросил Павлик. Голос ровный, без слёз.
— Не знаю, — честно сказала я. — Врачи говорят, может. Если не бросит пить.
— А он бросит?
— Вряд ли.
Я всё-таки обернулась. Павлик сидел, ссутулившись, глядя в тарелку. Сырники остыли, сгущёнка растеклась по краю. Он молчал. Потом поднял на меня глаза.
— Ты хочешь, чтобы я с ним попрощался?
Вот так. Прямо. Без обиняков. Я села напротив него, взяла его руку. Она была холодная, хотя в кухне топили.
— Я не знаю, — сказала я. — Я не знаю, правильно это или нет. Я хочу, чтобы ты вырос и не жалел ни о чём. Понимаешь?
— Понимаю, — он кивнул. — А ты?
— Что я?
— Ты жалеешь?
Я задумалась. Честно задумалась. Не для того, чтобы красиво ответить. А правда.
— Нет, — сказала я наконец. — Я не жалею, что ушла. Ни секунды не жалею. Я жалею только, что раньше не ушла.
Павлик помолчал, потом высвободил руку и взял вилку.
— Ладно, — сказал он. — Я подумаю.
И доел сырники. Как ни в чём не бывало. А я сидела и думала: откуда у него это? Эта выдержка, это спокойствие. В десять лет. Он же должен кричать, плакать, злиться. А он просто ест сырники и говорит «я подумаю».
Ночью я не спала опять. Лежала, слушала, как он ворочается в своей комнате. Тоже не спит, значит. Только вида не подаёт.
Утром суббота. Выходной. Я обычно в субботу не работаю, ездим с Павликом куда-нибудь — в парк, в кино, просто гулять. Но в этот раз я сказала:
— Павлик, собирайся. Поедем в одно место.
— В больницу? — спросил он, не поднимая головы от планшета.
— Нет. К дяде Грише.
Он поднял голову. В глазах — любопытство. Настоящее, детское.
— А кто это?
— Двоюродный дед твой. Ну, папин дядя. Он хороший. Я тебе потом объясню.
— А почему раньше не говорила?
— Потому что сама недавно узнала, — вздохнула я. — Взрослые иногда такие дураки, Павлик. Всю жизнь всё усложняют.
Он фыркнул и пошёл одеваться. А я достала телефон и набрала номер с визитки. Григорий Петрович ответил сразу, как будто ждал.
— Григорий Петрович, это Вера. Мы можем приехать? Я с сыном.
На том конце помолчали. Потом голос, дрогнувший:
— Конечно. Я адрес скину. Я… я чай поставлю.
Григорий Петрович жил в старом доме на окраине, в двухкомнатной квартире с высокими потолками и скрипучим паркетом. Квартира была захламлена книгами, газетами, какими-то папками. На стенах — фотографии. Много. Чёрно-белые, цветные, разные.
Павлик вошёл, огляделся, вежливо поздоровался. Григорий Петрович смотрел на него так, будто видел привидение. Потом спохватился:
— Проходите, проходите. Вот, чай. Пирожки. Я сам пёк. Не обессудьте, если невкусно.
Пирожки были вкусные. С яблоками, с корицей. Павлик съел три, потом ещё два. Григорий Петрович смотрел на него и улыбался. А я сидела на старом диване, пила чай из толстой гранёной чашки и смотрела на фотографии на стенах.
— Это кто? — спросил Павлик, показывая на снимок, где молодая женщина держала на руках младенца.
Григорий Петрович помолчал. Потом сказал тихо:
— Это моя дочь. И внучка. Я их не видел восемь лет.
— Почему?
— Потому что я старый дурак, — он вздохнул. — Поссорился с ними. Из-за ерунды. А потом было поздно.
Павлик кивнул. Серьёзно так, по-взрослому. И сказал:
— Мама тоже говорит, что взрослые иногда дураки.
Григорий Петрович рассмеялся. Впервые за всё время. Смех у него был хриплый, как будто он давно не смеялся.
— Твоя мама права, — сказал он. — Очень права.
Я сидела и думала: зачем я здесь? Что я хочу от этого человека? Он не враг мне. Он вообще ни при чём. Просто старик, который потерял свою семью и теперь пытается хоть как-то загладить вину. Не передо мной — перед собой.
Мы ушли через два часа. Павлик шёл довольный, с пакетом пирожков — Григорий Петрович настоял, чтобы мы взяли с собой. На улице светило солнце, было холодно, но хорошо.
— Мам, — сказал Павлик, когда мы сели в машину. — Он хороший. Дед этот.
— Да, — согласилась я. — Хороший.
— А папа на него не похож?
Я завела двигатель, выехала со двора. Долго молчала. Потом сказала:
— Ни капли.
Павлик кивнул и больше не спрашивал. А я всю дорогу думала: может, и правда стоит съездить в больницу? Не к Игорю. Просто посмотреть. Издалека. Чтобы понять, что там за человек лежит. И стоит ли вообще Павлику это видеть.
Я не знала ответа. Но впервые за пять лет мне захотелось его найти.
P.S. А про встречу с медведем я тогда ещё даже не думала. Всё случилось позже. Намного позже. Когда мы с Павликом поехали в лес — но об этом в следующий раз.
