В палате
Я не двинулась с места. В палате было слышно, как капает вода из крана в углу. Или это капало из капельницы? Не помню. Марина стояла в дверях, скрестив руки. Богдан за её спиной смотрел в телефон. Андрей нервно переминался с ноги на ногу.
— Что именно ты услышала? — повторила я тихо, не оборачиваясь к дочери.
Елена вцепилась мне в рукав. Пальцы у неё были холодные.
— Мама, — прошептала она. — Они говорили про склад. Тот, что сгорел под Киевом. Там был сторож. Дядя Паша. Они сказали, что он сам виноват. Но это не так. Они подожгли. И ещё… там была женщина. Катя. Она что-то знает. Они хотят её найти. Андрей сказал: «Если она заговорит, мы все сядем».
Андрей дёрнулся.
— Бред! — сказал он слишком громко. — Она просто повторяет то, что где-то прочитала.
Я посмотрела на него. Потом на его мать. Марина перестала улыбаться. Всего на секунду. Но я успела заметить.
— Значит, так, — сказала я. — Врач, ваша фамилия?
Врач с шприцем вздрогнул.
— Э-э… Кравцов.
— Кравцов, — кивнула я. — У вас есть постановление суда о принудительной госпитализации? Мне нужно увидеть документ. Сейчас.
Он замялся.
— Пациентка находится в остром состоянии. Мы действуем в рамках…
— В рамках чего? — перебила я. — Покажите бумагу. Или уберите шприц.
— Полковник, — вмешалась Марина, — не устраивайте здесь цирк. Мы все понимаем, что вы мать. Но ваша дочь больна. Ей нужна помощь.
— Помощь? — я посмотрела на следы от пальцев на руках Елены. — Это она сама себе сделала? Или ваш сын помог?
Андрей шагнул вперёд.
— Она напала на меня! Я защищался!
— Защищался, — повторила я. — От женщины, которая весит пятьдесят килограмм. Ну да.
Богдан оторвался от телефона.
— Виктория Петровна, — сказал он спокойно. — Давайте без эмоций. Мы можем решить вопрос по-семейному. Вы же не хотите, чтобы это попало в прессу. У вас звание. Репутация. Военная служба.
Я улыбнулась. Второй раз за вечер. Наверное, это было не очень хорошее зрелище.
— Богдан, — сказала я, — вы, кажется, не поняли. Мне плевать на прессу. У меня дочь в запертой палате. И я не уйду отсюда без неё.
Я достала телефон. Марина напряглась.
— Кому вы собираетесь звонить? — спросила она. — У нас в этой больнице главврач — двоюродный брат моего мужа. И в министерстве…
— У вас связи в медкомиссиях, — кивнула я. — Я помню. Вы это уже говорили. А у меня связи в прокуратуре. И у Григория.
Я набрала номер. Гудки шли долго. Наконец на том конце щёлкнуло.
— Гриша? Это Вика.
— Вика? — голос у него был хриплый, будто он только что проснулся. — Ты знаешь, сколько времени?
— Знаю. Мне нужна помощь. Я в приёмном отделении центральной психиатрической. На Победы. Тут мою дочь пытаются запереть. Муж и его семейка. Нужен юрист. И человек с камерой. И прокурор. Быстро.
Пауза.
— Понял, — сказал Григорий. — Это, конечно, не встреча с медведем, но тоже ничего хорошего. Помнишь наше выживание в лесу? Тогда тоже думали, что всё, конец. А ничего, выбрались. И преданность животных — твой Байкал тогда нас вытащил. Это была реальная история из жизни, а не байка. Так что не раскисай, Вика. Двадцать минут.
Он отключился.
Я убрала телефон. В палате стало очень тихо. Даже врач перестал дышать, кажется.
— Двадцать минут, — сказала я. — Кто хочет остаться и посмотреть, чем это закончится?
Марина смотрела на меня. В её глазах что-то изменилось. Не страх. Скорее злость. Она не привыкла, что кто-то говорит с ней так.
— Вы пожалеете, — сказала она тихо.
— Возможно, — согласилась я. — Но не сегодня.
Я повернулась к Елене. Она всё ещё дрожала. Я обняла её. Она уткнулась мне в плечо и заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слёзы текли, и она их не вытирала.
— Мама, — прошептала она. — Я думала, ты не приедешь.
— Я всегда приезжаю, — сказала я. — Даже когда не успеваю переодеться.
Я посмотрела на врача. Он стоял, как истукан, со шприцем в руке.
— Кравцов, — сказала я. — Положите шприц на стол. Медленно.
Он положил. Руки у него тряслись.
— Теперь снимите халат.
— Что?
— Вы уволены. Пока не приедет прокурор. Я не оставлю свою дочь с человеком, который готов сделать укол без постановления.
— Вы не можете…
— Могу, — перебила я. — Я полковник. И я сейчас на службе. А вы, кажется, нарушаете закон. Так что снимите халат и сядьте вон на тот стул. И не вставайте.
Он сел.
Андрей попытался что-то сказать, но Богдан положил ему руку на плечо.
— Подождём, — сказал он тихо. — Ничего не делай.
Марина всё ещё стояла в дверях. Я смотрела на неё в упор. Она не отводила взгляд. Но я видела: она считает. Она всегда считает. Деньги, связи, время. Сколько у меня людей. Сколько у неё. Кто кого.
Я не знала, что именно услышала Елена. Но я знала одно: если бы это был бред, Андрей не дёргался бы так. И Марина не стояла бы в дверях, как цербер. Они боялись. А значит, там было что-то серьёзное.
Я села на край каталки, не отпуская дочь. Подошла медсестра. Молодая, с испуганными глазами.
— Может, чаю? — спросила она тихо.
— Можно, — сказала я. — И воды. И бинт. У неё губа разбита.
Медсестра убежала. Марина наконец отошла от двери. Не потому, что сдалась. Просто поняла, что стоять там бессмысленно. Она прошла к окну. Окна не было. Только стена. Она посмотрела на стену, будто там что-то было. Потом достала телефон.
— Кому звоните? — спросила я.
— Адвокату, — сказала она.
— Звоните, — кивнула я. — Мне тоже интересно.
Прошло минут десять. Чай принесли. Елена сделала глоток и поморщилась. Губа болела. Я держала её за руку. В коридоре послышались шаги. Много шагов. Дверь открылась.
На пороге стоял Григорий. В старой куртке, с фонарём в руке. За ним — двое мужчин в штатском. И женщина с папкой.
— Ну что, — сказал Григорий, оглядывая палату. — Кто тут у нас главный?
Я встала. Марина обернулась. Андрей побледнел. Богдан спрятал телефон в карман.
— Главный здесь я, — сказала я. — Пока.
Григорий подошёл ко мне.
— Жива?
— Жива.
— А дочь?
— Тоже.
Он посмотрел на Елену. Потом на врача, который сидел на стуле без халата. Потом на Марину.
— Значит, так, — сказал он. — Господа, у нас есть вопросы. И у прокуратуры тоже. Но сначала — девочку в порядок. Потом поговорим.
Женщина с папкой уже что-то писала. Мужчины в штатском перекрыли выход.
Марина смотрела на меня. Я смотрела на неё.
— Вы сделали ошибку, — сказала она. — Большую.
— Я сделала много ошибок, — ответила я. — Но не эту.
Я обняла Елену крепче. Она всё ещё плакала, но уже тише. Я чувствовала, как её сердце бьётся где-то у моего плеча. Быстро-быстро. Но живое.
Григорий присел на корточки перед ней.
— Лена, — сказал он мягко. — Ты можешь говорить? Нам нужно знать, что ты слышала.
Она посмотрела на мать. Я кивнула.
Она вздохнула. И начала.
Что рассказала Елена
Елена говорила тихо, но в палате было слышно каждое слово. Даже чай в пластиковом стаканчике, кажется, остыл и перестал парить.
— Это было в четверг, — сказала она. — Я пришла домой раньше. Голова болела, отпросилась с работы. Захожу в кабинет, а там Андрей с матерью. И ещё какой-то мужчина. Я его не знаю. В костюме. Они сидели над бумагами. Я услышала: «Склад под Киевом. Сторож. Он что-то видел». Потом Марина сказала: «Катю надо найти до конца недели. Иначе она заговорит».
Андрей дёрнулся.
— Это бред! Она придумывает! Она вообще не в себе последние месяцы!
— Помолчи, — сказал Григорий. Негромко так. Но Андрей замолчал.
Женщина с папкой подошла ближе.
— Елена, — сказала она. — Я следователь прокуратуры, меня зовут Ольга. Ты можешь вспомнить, что именно они говорили про склад? Дословно?
Елена сжала мою руку. Я почувствовала, как у неё вспотели ладони.
— Про пожар. Что это не случайность. И что сторож, дядя Паша, он не должен был там ночевать. Но остался. И ещё… — она запнулась. — Андрей сказал: «Если она заговорит, мы все сядем». Я не поняла, про кого он. Про Катю или про сторожа. Но он так сказал.
Богдан шагнул вперёд.
— Ольга, — сказал он, — вы действительно слушаете женщину с разбитой губой, которая явно не в себе? У неё истерика. Она сама себя довела. Мы пытались её успокоить…
— Кто вам поверит? — перебила я. — Вы. Её муж. Который её избил. Вы. Её свекровь. Которая заперла её в психушке. Вы. Брат. Который сидел и смотрел в телефон, пока она плакала. Серьёзно?
Богдан посмотрел на меня. Взгляд у него был как у рыбы — холодный и пустой.
— Полковник, — сказал он, — вы забываетесь.
— Я всё помню, — сказала я. — Каждое слово.
В коридоре послышались шаги. Быстрые. Уверенные. Дверь открылась, и на пороге появился мужчина в дорогом пальто. Высокий, седой, с папкой под мышкой. Адвокат. Я таких видела. Они обычно приезжают через двадцать минут после звонка, а потом выставляют счёт за каждый чих.
— Добрый вечер, — сказал он. — Я представляю интересы семьи Коваленко. Что здесь происходит?
Ольга обернулась.
— А вы кто?
— Виктор Аркадьевич Соловьёв. Адвокатское бюро «Соловьёв и партнёры».
— Отлично, — сказала Ольга. — Присаживайтесь. Пока мы только выясняем обстоятельства. Ваши клиенты пока не задержаны.
— Пока? — переспросил Соловьёв.
— Пока, — кивнула Ольга и снова повернулась к Елене. — Продолжай, пожалуйста.
Но Елена уже выдохлась. Она смотрела на Андрея. Тот стоял у стены, бледный, и я видела, как у него тряслась рука. Он пытался это скрыть, засунул руки в карманы. Но я заметила.
— Мама, — прошептала Елена. — Я устала.
— Знаю, — сказала я. — Сейчас поедем домой.
— Никуда вы не поедете, — сказал Соловьёв. — Ваша дочь — пациентка психиатрического отделения. Её состояние требует…
— Её состояние требует, — перебила я, — чтобы кто-нибудь наконец вызвал нормального врача. Кравцов, вы можете объяснить, на каком основании вы собирались сделать укол?
Кравцов сидел на стуле, всё ещё без халата. Он выглядел так, будто хотел провалиться сквозь пол.
— Мне… мне сказали, что есть постановление. Что его вот-вот привезут. Я…
— Кто сказал? — спросила Ольга.
Он посмотрел на Марину. Марина смотрела в стену. Она не моргала. Просто стояла и смотрела. Как будто её здесь не было. Как будто это всё происходило не с ней.
— Марина Викторовна, — сказал Кравцов. — Она сказала, что всё согласовано. Что это формальность. Что я должен просто…
— Просто сделать укол женщине, у которой нет психиатрического диагноза? — спросила Ольга. — Вы понимаете, что это уголовно наказуемо?
Кравцов замолчал. Потом тихо сказал:
— Я не хотел. Они сказали, что иначе меня уволят. У меня ипотека. Двое детей.
— У всех ипотека, — сказала я. — Это не оправдание.
Соловьёв поднял руку.
— Господа, давайте не будем превращать медицинское учреждение в цирк. Мои клиенты готовы дать показания. Но в присутствии адвоката. И в другом месте.
— Они дадут показания там, где скажет следователь, — сказала Ольга. — А пока — все остаются здесь.
Марина наконец оторвала взгляд от стены.
— Вы не можете нас задерживать, — сказала она. — У нас есть права.
— Вас никто не задерживает, — сказала Ольга. — Вы пока свидетели. Но если вы попытаетесь уйти, я расценю это как воспрепятствование следствию.
Марина посмотрела на Соловьёва. Тот кивнул. Мол, подождите. Всё будет нормально.
Андрей отошёл к окну. Вернее, к стене, где было окно. Он смотрел на неё так, будто там что-то было. Может, ему хотелось, чтобы там было окно. Может, он хотел выпрыгнуть. Не знаю.
Григорий подошёл ко мне.
— Вика, — сказал он тихо. — Ты как?
— Нормально, — сказала я. — Держусь.
— Я вижу. Ты вообще когда последний раз спала?
— Не помню. Кажется, в прошлой жизни.
Он усмехнулся.
— Слушай, — сказал он. — Тут такое дело. Я позвонил знакомому в СБУ. По поводу склада. Он сказал, что там действительно была проверка. И что сторож, Павел Гриценко, погиб. Официально — несчастный случай. Но в отчёте куча нестыковок. И ещё — женщина, Екатерина Мороз. Она работала на складе бухгалтером. Уволилась за неделю до пожара. И исчезла. Никто не знает, где она.
Я посмотрела на Елену. Она сидела, привалившись к стене, и, кажется, начинала засыпать. Губа у неё распухла ещё сильнее. Под глазом расплывался синяк. Но она была здесь. Со мной.
— Значит, Катя, — сказала я. — Она существует.
— Существует, — кивнул Григорий. — И, судя по всему, она либо в бегах, либо…
Он не договорил.
— Либо её уже нет, — закончила я.
— Возможно.
В палате стало тихо. Только Кравцов шмыгал носом. Да Марина что-то шептала Соловьёву на ухо. Он кивал. Записывал что-то в блокнот.
Ольга подошла к нам.
— Виктория Петровна, — сказала она. — Я хочу, чтобы вы знали: это дело не замнут. Я не из местных. Меня прислали из Киева. Так что связи вашей свекрови здесь не сработают.
— Хорошо, — сказала я. — Что дальше?
— Дальше я забираю вашу дочь на медицинское освидетельствование. В независимую клинику. Утром. А пока — она может остаться здесь. Под охраной. Я оставлю своих людей.
— Я останусь с ней.
— Конечно.
Она посмотрела на Елену.
— Она сильная, — сказала Ольга. — Выдержала. Не каждая бы смогла.
— Она в меня, — сказала я.
Ольга улыбнулась. Впервые за вечер.
— Ладно, — сказала она. — Я пойду. Нужно ещё допросить врача. И этих… родственничков.
Она ушла. Григорий остался. Он сел на стул рядом с каталкой.
— Знаешь, — сказал он, — когда мы с тобой в лесу были, помнишь? Тогда тоже думали, что всё. Конец. А потом Байкал вывел. Преданность животных — это вообще отдельная тема. Он ведь мог уйти. Но не ушёл. Сидел рядом, пока мы костёр разжигали. И медведь тогда рядом ходил. Я думал, всё. А он нас вытащил. Реальная история из жизни, не выдуманная. Так что и сейчас выберемся.
— Выберемся, — сказала я.
Елена открыла глаза. Посмотрела на меня. Потом на Григория.
— Дядя Гриша, — сказала она. — А Байкал ещё жив?
— Жив, — сказал Григорий. — Старый уже. Но жив. Тебя ждёт.
Она улыбнулась. Разбитой губой, криво. Но улыбнулась.
Я обняла её. И впервые за этот долгий вечер почувствовала, что всё будет хорошо. Не сразу. Но будет.
За стеной кто-то громко заговорил. Кажется, Соловьёв. Потом послышался звук открывающейся двери. Шаги. Всё стихло.
Андрей сидел на полу у стены. Голова опущена. Руки между колен. Марина стояла над ним. Что-то говорила. Я не слышала что. Но по лицу её было видно: она всё ещё считала. Всё ещё думала, как выкрутиться.
Пусть думает. Я тоже умею думать.
Я посмотрела на часы. Половина третьего ночи. Чай окончательно остыл. Медсестра принесла ещё один стакан. И бинт. Я взяла бинт и начала осторожно обрабатывать губу Елены. Она морщилась, но терпела.
— Мама, — сказала она.
— Что?
— Я есть хочу.
Я засмеялась. Тихо, чтобы не разбудить её.
— Будет тебе еда, — сказала я. — Всё будет.
