Волчица пролежала на овчине до самого вечера, не двигаясь, только бока её вздымались тяжело и неровно. Ковров сидел рядом на корточках, смазывал рану на шее ихтиоловой мазью — старой, ещё с прошлого года, но, по его разумению, дельной. Волчица терпела, лишь иногда прижимала уши и глухо, из самой глубины груди, выдавливала стон.
— Молчи, — говорил Захар. — Молчи, Седой. Кто ж тебя так, дуру, угораздил?
Трос он отрезал, но рана оставалась глубокой. Прямо на вену, на счастье, не задел, а так — мясо разодрано в клочья. Хорошо ещё, что в тайге холодно. В тепле такое загноилось бы за день, а на морозе — оно как бы законсервировалось.
Волчата возились в овчине, ползали друг через дружку, пищали. Кныш — самый мелкий, которого Захар принёс за пазухой — вылез из кучи, пополз к матери. Ткнулся носом в живот, нашёл сосок, присосался. Волчица чуть повернула голову, лизнула его длинным, шершавым языком.
— Живой, — удовлетворённо сказал Ковров. — Живучий ты, Кныш. Как таракан.
Волчонок не отозвался — он был занят делом.
Остальных щенков Захар пристроил к Седой вручную. Трое сразу нашли, что им нужно, двое долго тыкались, скулили, пока волчица не подгребла их лапой поближе.
— Всё, мать, — Ковров выпрямился, застонал от боли в пояснице. — Теперь твоя забота. А я пойду, чайку поставлю. Согреюсь.
Он повесил на печь ведро со снегом, наломал щепы, раздул огонь. Пантелей — кот — сидел на лавке, насупившись, и буравил Седую жёлтыми глазищами.
— Не тронь, — предупредил Захар. — Это теперь наше. Понял?
Кот фыркнул, спрыгнул на пол, отошёл в угол и демонстративно отвернулся. Он не одобрял новых жильцов. Но возражать хозяину не смел.
Первая ночь
Ночью в избе было слышно всё: как потрескивают дрова в печи, как ветер скребётся в стены, как волчица тяжело дышит. Ковров не спал — сидел у окна, смотрел на тьму. На душе было смутно.
Он знал: волков не держат в доме. Не потому, что закон запрещает — закону плевать на одного старика в глухой деревне. А потому, что вольная кровь не терпит неволи. Выкормишь, выходишь, а она всё равно уйдёт. Как только поднимется на ноги, как только волчата окрепнут, так и уйдёт. Без прощания, без благодарности. Так устроен зверь.
Но сейчас Седой никуда бы не ушла. Она была при смерти, и она это знала. И щенки бы не выжили без неё — и без него.
— Дурак я, — сказал себе Захар. — Старый дурак.
Пантелей мяукнул, запрыгнул на колени, потёрся о живот. Захар погладил кота, и тот замурлыкал. В избе потеплело.
А Седой вдруг открыла глаза и посмотрела на человека. Не настороженно, не просительно. А как на равного. Как будто говорила: «Я знаю, что ты делаешь. Я не забуду».
— Ладно, — сказал Ковров. — Ладно. Завтра будем раны промывать.
Глава 3. Утро в Чалдонке
Утром метель стихла. Ковров вышел на крыльцо, отгрёб снег от двери, накидал в сени дров. Крест был мелкий, противный — лип к лицу, залеплял глаза.
— Захар Аникеич! — окликнули его со стороны соседнего двора.
Оглянулся — Агапа Семеновна стояла у своей калитки, укутанная в чёрный платок, с палкой в руке.
— Жив, старый?
— Жив, — ответил Ковров. — А вы как?
— А я-то жива. Господь, видно, забыл про меня. — Она помолчала, приставила ладонь козырьком. — Ты чего ночью шастал? Я слышала, как дверь хлопала.
— По делу ходил.
— По какому делу? Неужто браконьеров ловил в такую погодь?
— Волка нашёл, — сказал Захар. — Раненого. Принёс в избу.
Агапа Семеновна перекрестилась.
— Волка? В избу? Ты спятил, Захар?
— Может, и спятил. А может, нет. Поживём — увидим.
Он махнул рукой и ушёл в избу, оставив старуху размышлять.
Визит соседки
Агапа Семеновна не успокоилась. Через час она уже стояла на пороге, прижимая к груди кринку с парным молоком.
— Дай хоть гляну, что за зверь.
Ковров посторонился.
Волчица лежала на овчине. Рану Захар перевязал чистой тряпицей, голову положил на подушку — старую, драную, но мягкую. Волчата спали рядом, сбившись в клубок.
Агапа Семеновна долго смотрела, потом перекрестилась снова.
— Икону бы повесить, — сказала она. — Над ней. Чтобы нечистый не мутил.
— Она не нечистая, — ответил Ковров. — Она зверь, как и мы. Только чище.
— Это ты зря, Захар. Зверь — он и есть зверь. Добро помнит, а зло — нет. Вылечишь, а она тебя ж и загрызёт.
— Не загрызёт.
— Откуда знаешь?
— Знаю.
Агапа Семеновна поставила кринку на стол, покачала головой.
— Ну, смотри. Ты старше меня, тебе виднее. А только в деревне языки чесаться будут. Ты готов к тому?
— Готов, — сказал Ковров. — Я сорок лет к этому готовился.
Она ушла. Захар проводил её взглядом, потом вернулся к волчице. Седой не спала — следила за каждым его движением.
— Вот, — сказал Захар, протягивая миску с молоком. — Пей.
Волчица принюхалась, потом медленно, с трудом приподняла голову и начала лакать. Молоко текло по подбородку, капало на тряпицу. Ковров поддерживал миску, чтобы не опрокинула.
— Пей, пей. Силы нужны.
Волчата проснулись, закопошились, запищали. Кныш снова полез к матери, оттеснил остальных. Седой лизнула его, потом продолжала пить.
— Вот так, — сказал Захар. — По чуть-чуть.
Глава 4. Первая неделя
Дни потянулись медленно, вперемешку со снегом и дымом из печной трубы.
Ковров вставал затемно, топил печь, грел воду, кормил волчицу. Сначала молоком — его давала Агапа Семеновна, не каждый день, но часто. Потом — мясным бульоном из старых запасов. Захар жалел своё мясо, но понимал: Седой нужно есть, чтобы кормить семерых.
Волчата росли быстро. Через неделю они уже не просто ползали, а пытались вставать на лапы. Кныш был самым слабым, но самым настойчивым. Он лез везде, кусал Захара за валенки, спал на его рукавице, которую старик забыл на лавке.
— Озорник, — ворчал Ковров, но не прогонял.
Волчица набиралась сил. Через пять дней она начала вставать на ноги, осторожно, переваливаясь с боку на бок. Рана на шее затягивалась, но ещё гноилась — Захар каждое утро промывал её перекисью, мазал мазью. Седой терпела, только вздрагивала.
Однажды, когда Ковров менял повязку, она вдруг лизнула его в руку.
— Спасибо, что ли? — спросил Захар. — Ну, спасибо.
Он погладил её по голове — осторожно, боясь, что она укусит. Волчица не укусила. Она прикрыла глаза и вздохнула.
Слухи в деревне
Слухи разлетелись быстро. Сначала Агапа Семеновна проболталась соседке, та — своей сестре в соседней улице, а через три дня в Чалдонке не осталось человека, который бы не знал, что Ковров держит в избе волчицу с волчатами.
— С ума сошёл старик, — говорили бабы у колодца.
— Оборотня приютил, — крестились старухи.
— А может, бес попутал, — рассуждали мужики.
Ковров не обращал внимания. Он знал: люди боятся того, чего не понимают. Волков они не понимали. Волчицу — тем более.
Но однажды к нему пришёл участковый — молодой парень Серёга, который жил в райцентре и редко наведывался в Чалдонку, только по большим праздникам да если кто помирал.
— Захар Аникеич, — сказал он, переступая порог. — Ко мне заявление поступило. Говорят, вы диких зверей в доме держите.
— Держу, — ответил Ковров. — А что, закон запрещает?
— Запрещает, если они опасны.
— А вы посмотрите. Опасна она?
Волчица лежала на овчине и даже ухом не повела. Волчата возились в углу, грызли старый валенок.
Серёга постоял, почесал затылок.
— Ну, формально… — начал он.
— Формально, Серёга, ты знаешь, — перебил Ковров. — Формально я одинокая пенсионер. Могу держать любую живность, если она мне не мешает.
— А она не мешает?
— Мешает, — вздохнул Захар. — Она мешает мне спать, потому что я о ней переживаю. Но это мои трудности.
Участковый помялся, потом махнул рукой.
— Ладно. Предупрежу тех, кто жаловался. А вы… вы аккуратнее. Волк — не собака.
— Волк — не собака, — согласился Ковров. — Я это знаю лучше всех.
Серёга ушёл. Захар закрыл дверь, повернулся к волчице.
— Вот, Седой. Ты теперь официальная. Или нет? Неважно.
Волчица смотрела на него, и в её глазах не было благодарности — было что-то другое, большее, чем просто благодарность. Понимание.
Глава 5. Снежный плен
Зима не отпускала.
Ковров уходил в тайгу раз в два дня — проверять капканы, добывать мясо. С собой брал нож, ружьё и маленькое топорище. Волчата оставались дома с матерью.
Возвращаясь, он первым делом проверял Седую — дышит ли, жива ли. Волчица каждый раз приветствовала его глухим, горловым рыком, похожим на урчание. Никто не учил её этому. Сама.
— Скучала, что ли? — спрашивал Захар.
Волчица виляла хвостом — всего один раз, коротко, по-собачьи, и тут же, будто спохватившись, замирала.
Ковров усмехался.
— Не стыдись, мать. Я никому не скажу.
Кныш и Пантелей
Кот Пантелей и Кныш стали друзьями.
Это произошло случайно. Кныш, который уже научился уверенно стоять на лапах и даже делать первые неуклюжие шаги, подполз к лежанке кота, сунул нос в его пушистый бок. Пантелей сначала зашипел, выпустил когти, но волчонок не испугался — лизнул кота в нос.
Пантелей опешил.
— Мррр, — сказал он неодобрительно.
Кныш пискнул.
Кот, подумав, лизнул волчонка в ответ. С этого момента они стали неразлучны. Волчонок спал, прижавшись к коту, кот облизывал его, как своего щенка. Ковров смотрел и дивился.
— Вот тебе и звери, — говорил он вслух. — Никакой логики.
Глава 6. Выздоровление
К концу второй недели Седой встала.
Она уже не падала, не шаталась, а стояла твёрдо, как старая тайга. Рана зажила, только шрам остался — белый, широкий, от уха до самой груди.
— Ничего, — сказал Ковров. — Боевая отметина.
Волчица обошла избу, заглянула в каждый угол, обнюхала печь, стол, порог. Пантелей встретил её настороженно, но не зашипел — признал право на эту территорию.
Волчата уже не сосали, а ели из миски — кашу, которую варил Захар, и мясной фарш. Кныш отъелся, перестал быть самым мелким, догнал братьев и сестёр.
— Вырастешь, — сказал ему Ковров. — Будешь матёрым волком. Только вот… где ты будешь жить?
Он посмотрел на Седую. Та смотрела на него.
— Вы уйдёте, — сказал Захар. — Я знаю. Когда весна придёт, вы уйдёте.
Волчица не ответила. Она знала это лучше него.
Глава 7. Февраль, волчьи свадьбы
В феврале волки гоняют.
Ковров знал: по ночам из тайги доносится вой. Не один, не два — стая. Они ищут друг друга, сбиваются в круги, метят территорию. Седой слышала этот вой. Она замирала, уши её поднимались, глаза становились далёкими, пустыми.
— Скучаешь? — спросил Захар.
Волчица повернула к нему голову, постояла, потом легла на овчину и положила морду на лапы.
— А они тебя не примут теперь, — сказал Ковров. — Ты человеком пахнешь. Моим домом, моим дымом. Ты для них чужая.
Он помолчал.
— И для нас чужая. Только… я тоже чужой.
Волчица вздохнула.
Глава 8. Март, капель
Снег начал оседать в конце марта. Запахло прелью, водой, оживающей землёй. Ковров открывал дверь, впускал свежий воздух. Волчата, подросшие и шустрые, выбегали во двор, нюхали сугробы, ловили первые весенние мухи.
Седой выходила с ними. Она уже не хромала, не боялась. Бегала по двору, проверяла забор, вставала на задние лапы, заглядывая в улицу.
— Не сейчас, — говорил Ковров. — Рано.
Он знал: она уйдёт. Когда станет тепло, когда в тайге появится еда. Когда поймёт, что выжила и может кормить себя сама.
И он ждал.
Глава 9. Прощание
Это случилось в апреле, после первого настоящего тепла.
Ковров проснулся утром — печь уже остыла, в избе было прохладно. Он сел на кровати, огляделся.
Волчицы не было.
Волчат тоже.
Он встал, оделся, вышел на крыльцо. Во дворе — пусто. Калитка приоткрыта, на снегу — цепочка следов. Большие — волчица. Поменьше — её дети.
Кныша след был самым маленьким, но глубоким — он не проваливался, уже уверенно шагал.
Ковров постоял, посмотрел вслед.
— Счастливо, — сказал он. — Счастливо, Седой. И ты, Кныш. И вы все.
Пантелей запрыгнул на перила, мяукнул, потерся о рукав. Коту было всё равно. Для него волки никогда не были друзьями. Но хозяина ему было жалко.
— Ничего, — сказал Ковров коту. — Мы привыкшие.
Он вернулся в избу, затопил печь, сварил чай. На столе лежала волчья шерсть — пепельная, мягкая. Он сгрёб её в ладонь, хотел выбросить, но потом положил на полку, за икону.
— Пусть будет, — сказал он.
Глава 10. Через месяц
В мае, когда снег сошёл, а тайга зазеленела, Ковров пошёл в лес собирать берёзовый сок. Он шёл по старым тропам, слушал птиц, дышал воздухом.
На повороте, у Проклятого Распадка, он остановился.
Из-за кедрача вышла волчица.
Седой.
Она стояла в двадцати шагах, смотрела на него жёлтыми глазами. За её спиной маячили тени — подросшие волчата, уже почти взрослые.
— Здравствуй, — сказал Ковров.
Волчица сделала шаг вперёд, потом другой. Подошла к нему вплотную. Замерла.
Ковров протянул руку, коснулся её шерсти.
— Хорошая. Живая.
Волчица лизнула его в ладонь, резко развернулась и ушла в тайгу. Волчата за ней.
Через минуту их не было видно.
— Прощай, Седой, — сказал Захар. — Теперь уже навсегда.
Он повернул домой. Сосновый сок капал в ведро, стучал мерно, как сердце.
Финал. Осень
Ковров дожил до глубокой осени. Тело болело, ноги не слушались, но дух был крепок.
В октябре, на Покров, он сидел на крыльце, курил трубку, смотрел на звёзды.
Пантелей дремал на коленях.
Из тайги донёсся вой — не один, хором. Волчий хор. Ковров прислушался, улыбнулся.
— Ты там, Седой? — спросил он.
Вой повторился, ближе.
Пантелей открыл глаза, насторожился, но не зашипел. Он тоже привык.
— Ладно, — сказал Захар, затушил трубку, поднялся. — Пошли спать.
Он ушёл в избу, закрыл дверь. Вой затих.
А через три дня, утром, соседи нашли Коврова на крыльце. Сидел, опершись спиной о косяк, и смотрел в тайгу. Глаза открыты, на лице — спокойствие.
Пантелей сидел рядом и мяукал.
На перилах лежала пепельная шерсть.
— Ушёл, — сказала Агапа Семеновна, перекрестившись. — Ушёл к своим.
Как бы вы поступили на месте Захара? Бросили бы волчицу в тайге или принесли в дом? Я думаю, каждый ответил бы по-своему. Но Ковров не мог иначе. Он был человеком, который понимал язык боли и молчания.
Расскажите в комментариях. Может, у кого-то тоже была история — когда зверь и человек становились семьёй? Поделитесь.
