Тбилисский театр оперы и балета стоял на проспекте Руставели, и Вахтанг каждый день проходил мимо его колонн, поднимая воротник старого пальто — подарок старшего брата, который самому брату было уже мало. Пальто было серым, с чужого плеча, и Вахтанг прятал в его карманах озябшие руки.
— Чабукиани, — окликнула его однажды балерина Нина Рамишвили, когда он протискивался к чёрному входу. — Ты почему без шарфа? Зимой, понимаешь, голос садится. У певцов голос, а у танцовщиков — ноги. Ноги береги.
— У меня нет шарфа, — честно ответил Вахтанг.
Нина посмотрела на его худую шею, торчащую из воротника, и ничего не сказала. На следующий день на его стуле в гримёрке лежал длинный синий шарф — связанный вручную, с бахромой на концах.
— Это от меня, — бросила Нина, проходя мимо. — Носи. Твоя мама не должна о таком думать.
Вахтанг завязал шарф и ходил в нём весь январь. Потом отдал младшей сестре — у неё тоже мёрзла шея.
Первые деньги
Когда Вахтангу исполнилось тринадцать, он уже танцевал в кордебалете. Маленькие роли — паж, крестьянин, гном. Платили копейки. Но он приносил матери деньги, и это было главное.
— Сколько дали? — спрашивала мать, не глядя на него, замешивая тесто.
— Два рубля.
— А в прошлый раз было три.
— В прошлый раз я танцевал в «Лебедином» два выхода. А сегодня один.
Мать вздыхала. Она знала, что сын берёт двойную нагрузку — утром репетиция, днём спектакль, вечером ещё один. Он недосыпал, недоедал, но никогда не жаловался. Только однажды, после особенно тяжёлой недели, когда он упал на репетиции в обморок, его отвезли домой на извозчике.
— Сынок, — мать сидела на краю его кровати, гладила горячий лоб, — может, хватит? Пойдёшь в мастерскую к отцу. Рамки золотить. Там хоть не падаешь.
— Там не летают, мама, — ответил Вахтанг, не открывая глаз.
Она заплакала. Он слышал, как она плачет, но не мог повернуться — сил не было. И не хотел показывать, что слышит.
Глава 3. Уроки Марии Перини
Мария Перини была маленькой, сухой женщиной с руками, похожими на птичьи лапы. Она не улыбалась ученикам. Никогда. Даже когда Вахтанг исполнил своё первое соло в «Тщетной предосторожности», она лишь кивнула и сказала:
— Хорошо. Но носок тяни.
Перини била палкой — не больно, но чувствительно. Если ученик вращался недостаточно быстро, она легонько стучала его по лопатке.
— Не поворачивайся, как арба. Ты — танцовщик. Ты — воздух. Ты — огонь. Ты должен гореть.
— Я горю, — шептал Вахтанг, вытирая пот со лба.
— Гори сильнее. Чтобы другим стало жарко.
Она заставляла его танцевать босиком на холодном полу, чтобы чувствовать связь с землёй. Заставляла повторять одно па сто раз, пока ноги не начинали дрожать от усталости.
— В Большом театре, — говорила Перини, — не нужны трясущиеся ноги. Там нужны стальные.
— Я поеду в Большой театр? — спросил однажды Вахтанг.
— Ты поедешь. Если не сломаешь себе шею раньше.
Конкуренты и друзья
В студии Перини учились и другие мальчики. Сосо — круглолицый, с пухлыми губами, который любил дразнить Вахтанга худыми ногами. Гия — молчаливый, всегда хмурый, с большими, как у филина, глазами.
— Эй, Чабукиани, — кричал Сосо, когда Вахтанг проходил мимо, — покажи свои спички! Где ты на них заработал?
Вахтанг не отвечал. Он просто шёл в зал, раздевался и вставал к станку. Сосо замолкал, когда видел его вращения — быстрые, чёткие, будто не человек, а волчок.
— Как ты это делаешь? — спросил однажды Гия, когда Вахтанг отрабатывал жете на середине зала.
— Не знаю, — ответил Вахтанг. — Я просто кручусь и думаю, что лечу.
— А что чувствуешь?
— Ветер. И ничего больше.
Глава 4. Московский вызов
В шестнадцать лет Вахтанга заметил московский балетмейстер Алексей Ермолаев. Он приехал в Тбилиси на гастроли Большого театра, увидел выступление юного танцовщика в «Дон Кихоте» и сказал директору:
— Этот мальчик должен ехать в Москву. Немедленно.
— Ему шестнадцать, — ответил директор. — Мать не отпустит.
— Мать отпустит. Ради такого таланта — отпустит.
Вечером Ермолаев пришёл к Чабукиани домой — в маленькую квартиру, пахнущую хлебом, краской и вышивкой. Мать встретила его на пороге, вытирая руки о фартук.
— Здравствуйте, вы к кому?
— К вашему сыну, — сказал Ермолаев, снимая шляпу. — Я хочу забрать его в Москву. Он будет танцевать в Большом.
Мать долго смотрела на гостя — высокого, лысого, с живыми, быстрыми глазами.
— А есть там будут? — спросила она.
— Будут. И не только есть. Он станет звездой.
— А если он упадёт? — мать перевела взгляд на Вахтанга, который стоял в дверях, бледный, напряжённый. — Если сломает ногу? Кто его тогда подберёт?
— Я подберу, — сказал Ермолаев. — Клянусь.
Мать перекрестилась. Молча, без слов. Только перекрестила Вахтанга и отвернулась к плите.
Прощание
Поезд отходил с тбилисского вокзала в шесть утра. Вахтанг стоял у вагона, прижимая к груди чемодан — старый, перетянутый ремнями, с вышитым внутри матерью крестиком.
Мать не плакала. Стояла на перроне, прямая, маленькая, с белым платком на голове. Отец курил в стороне — он всегда курил, когда волновался. Сёстры махали руками. Брат молчал.
— Ну, — сказал Вахтанг, — я пошёл.
— Иди, — ответила мать. — Только пиши. Каждую неделю.
— Буду писать.
Он зашёл в вагон, сел у окна. Поезд тронулся. Мать пошла рядом — сначала быстро, потом медленнее, потом остановилась. Вахтанг смотрел на её фигуру, которая становилась всё меньше, пока не превратилась в точку.
Потом он отвернулся и заплакал.
Рядом сидела старуха в платке, ехавшая в Москву к дочери. Она молча дала ему кусок пирога.
— Поплачь, сынок, — сказала она. — Легче будет.
Вахтанг плакал и ел пирог с капустой. Горький был пирог — от слёз.
Глава 5. Москва, Большой, чужая
Москва встретила его дождём и холодом. Март 1925 года, слякоть под ногами, люди в пальто и шляпах, которые смотрели сквозь, будто его и не было. Вахтанг стоял у входа в Большой театр — огромный, величественный, и вдруг почувствовал себя крошечным, как букашка.
— Ты Чабукиани? — окликнул его молодой мужчина в кепке. — Пойдём. Тебя уже заждались.
Это был помощник Ермолаева. Он провёл Вахтанга через служебный вход, мимо декораций, мимо портретов балерин в золочёных рамах, в комнату, где уже стояли у станка другие танцовщики.
— Раздевайся, — сказал мужчина. — Становись в строй.
Вахтанг скинул пальто, оставшись в трико — старом, застиранном, с заплаткой на колене. Кто-то за спиной усмехнулся.
— Смотрите, тбилисский гость приехал.
— В заплатках. Модный.
Вахтанг не обернулся. Он встал к станку, положил руку на деревянную перекладину и начал делать плие. Первое, второе, третье. Ноги дрожали — не от страха, от волнения.
— Ну, покажи, на что способен грузин, — бросил всё тот же голос.
Ермолаев вошёл через минуту. Оглядел класс, заметил Вахтанга.
— Чабукиани, выйди в центр.
Вахтанг вышел. Музыки не было — он танцевал без музыки, только под счёт Ермолаева: раз-два-три, раз-два-три.
Прыжок. Ещё прыжок. Вращение. Подскок.
Закончил. В зале было тихо.
— Хорошо, — сказал Ермолаев. — Плохо, но хорошо. Работать будем.
Зависть и одиночество
Первые месяцы в Москве были самыми тяжёлыми. Вахтанг жил в общежитии на Неглинной, в комнате на четверых. Спал на жёсткой койке, завтракал в столовой — каша, чай, бутерброд с маслом. Денег хватало только на еду, и то впритык.
— Чабукиани, почему ты не ходишь в кино? — спросил его сосед Борис, молодой солист кордебалета.
— Нет денег, — честно ответил Вахтанг.
— А как же билеты? Танцовщикам дают бесплатно.
— Я не умею. Я только танцевать умею.
Борис рассмеялся. Он был добрым, но Вахтанг всё равно чувствовал себя чужим. Язык — знал, но говорил с акцентом. Манеры — не московские. Даже улыбка — не такая, как у всех.
Он ни с кем не дружил. Репетиции, общежитие, редкие письма домой — вот и вся жизнь.
— Ты слишком серьёзный, — сказал ему однажды Ермолаев. — Расслабься. Ты молодой, красивый. Пользуйся.
— Мне некогда пользоваться, — ответил Вахтанг. — Мне нужно танцевать.
Ермолаев посмотрел на него странно — с уважением и грустью.
— Ты прав, — сказал он. — Танцуй. Остальное придёт.
Глава 6. Первая главная роль
В девятнадцать лет Вахтангу дали партию Базиля в «Дон Кихоте». Это был риск — слишком молодой для главной роли, слишком худой, слишком грузин.
— Не справится, — шептались за кулисами. — Сломается.
— Посмотрим, — отвечал Ермолаев.
Премьера состоялась в субботу, в конце ноября. Вахтанг не спал всю ночь перед этим — лежал на койке, смотрел в потолок и слушал, как бьётся сердце. «Только бы не подвести. Только бы не упасть».
Он вышел на сцену и вдруг перестал бояться. Музыка — Минкус, лёгкий, быстрый — подхватила его, повела. Он танцевал так, как никогда в жизни: прыжки выше головы, вращения, которые зал встретил вздохом, а после — аплодисментами. Не в конце, а в середине балета. Такого в Большом не случалось.
— Кто это? — спрашивали зрители, глядя в программки. — Чабукиани? Грузин?
— Новый гений, — отвечали знатоки.
Вахтанг не слышал. Он был на сцене, в воздухе, в музыке, в своём летящем танце. И когда занавес закрылся, он упал за кулисами — просто сел на пол, уронил голову на руки и заплакал.
— Мальчик, ты чего? — спросила пожилая балерина.
— Я не знаю, — ответил он. — Я просто счастлив.
Глава 7. Любовь и выбор
Через год после премьеры в театр пришла новая танцовщица — Тамара, из Петербурга, тоненькая, рыжая, с веснушками на носу. Она была младше Вахтанга на два года, но танцевала так, что старшие балерины кусали локти.
— Ты кто? — спросила она, когда Вахтанг помог ей поднять упавшую туфельку.
— Чабукиани. Вахтанг.
— А, тот самый грузин? — она прищурилась. — А я Тамара.
— Тоже грузинка?
— Нет, я русская. Просто Тамара.
Они начали репетировать вместе — дуэт из «Лебединого», па-де-де. Вахтанг держал её за талию, она — за его плечо, и между ними пробегала искра. Не та, о которой пишут в романах, а самая настоящая — дрожь в пальцах, заминка в дыхании, взгляд, который слишком долго задерживается.
— Ты красивый, — сказала она однажды, когда они остались в зале вдвоём.
— А ты красивая, — ответил он.
— И что нам с этим делать?
Вахтанг не знал. Он никогда не был влюблён. Балет — вот его любовь. Но Тамара пахла яблоками и почему-то магнолией — хотя откуда в Москве магнолия? И он терялся.
— Танцевать, — сказал он. — Нам с этим танцевать.
— Танцевать, — согласилась она.
И они танцевали. Так страстно, так пронзительно, что Ермолаев после репетиции сказал:
— Женитесь. Или убейте друг друга. Третьего не дано.
Они поженились через полгода.
Семейная жизнь
Жили бедно — снимали комнату в коммуналке на Тверской. Утром — репетиция, днём — спектакль, вечером — уроки и подготовка новых ролей. Вахтанг по-прежнему спал по четыре часа, но теперь рядом была Тамара, которая тоже не спала.
— Ты устал? — спрашивала она.
— Нет.
— Врёшь. Ты всегда устал.
— Тогда зачем спрашиваешь?
— Чтобы ты знал: я рядом.
Она готовила ему грузинские лепёшки — научилась у его матери, когда та приезжала в Москву. Пекла хачапури, хотя настоящего сыра в Москве не было. Кидала в тесто вместо сыра творог — и получалось вкусно.
— Вахтанг, — сказала она однажды, — у нас будет ребёнок.
Он замер. Ребёнок — это значит, Тамара уйдёт со сцены. Хотя бы на время. А он останется один.
— Ты рад? — спросила она.
— Я боюсь, — ответил он честно. — Я не умею быть отцом.
— А я не умею быть матерью. Научимся.
Она родила дочь в тридцать третьем году. Назвали Ниной — в честь балерины, которая подарила Вахтангу шарф.
Он держал девочку на руках — крошечную, с огромными глазами — и думал: «Вот он, полёт. Не тот, на сцене, а этот, в комнате с жёлтыми обоями».
Глава 8. Мировое признание
В тридцать пятом Вахтанг поехал на гастроли в Лондон. С ним — Тамара, дочка и труппа Большого театра. Лондон встретил их дождём и красными автобусами, которые Вахтанг рассматривал из окна гостиницы с детским любопытством.
— Ты когда-нибудь видел столько машин? — спросил он Тамару.
— Нет. И не хочу.
Первый спектакль — «Бахчисарайский фонтан». Вахтанг танцевал Вацлава — не главную, но очень драматическую роль. Англичане смотрели молча. Так тихо, что за кулисами Вахтанг подумал: «Провал. Они не поняли».
Но после финала зал взорвался. Стоя аплодировали четверть часа. Кричали «браво» так, что люстра дрожала.
— Что они кричат? — спросил Вахтанг у переводчика.
— Они говорят, что вы бог, — ответил переводчик. — Но по-английски это звучит иначе.
На следующее утро в газетах писали: «Грузинский танцовщик перевернул представление о мужском балете. Его прыжки — не прыжки, это полёт. Его вращения — не вращения, это буря».
— Буря, — повторил Вахтанг, читая газету. — Не бог, а буря. Тоже хорошо.
Лондонский завтрак
После гастролей Вахтанга пригласила на завтрак леди Астор — богатая аристократка, которая держала в Лондоне балетный кружок. Он пришёл в единственном костюме — чёрном, с чужого плеча, но отглаженном Тамарой так, что сидел как влитой.
— Мистер Чабукиани, — леди Астор говорила с таким акцентом, что Вахтанг с трудом понимал. — Вы произвели фурор. Расскажите, как вы учились танцевать?
— Я учился на полу, — ответил Вахтанг. — Потому что денег на станок не было.
Леди Астор не поняла, засмеялась вежливо. Вахтанг тоже улыбнулся — он привык, что его правду принимают за шутку.
— А как вы относитесь к современному балету?
— Я отношусь к нему как к жизни, — сказал Вахтанг. — Если в нём нет правды — это не балет. Это гимнастика.
— А что для вас правда?
— Когда я танцую, я должен забыть, что я танцую. Тогда получается правда.
Леди Астор налила ему чай. Вахтанг пил и думал о Тамаре, которая ждала его в гостинице, о дочке, которая смотрела мультики по телевизору, о Тбилиси, о матери, о той женщине в розовом трико за пыльным окном.
«Вот она, жизнь, — подумал он. — Я бегал босиком по переулкам, а теперь пью чай с леди Астор».
Глава 9. Возвращение
В Москву он вернулся другим. Не зазнавшимся — он вообще не умел зазнаваться. Но более взрослым, более уверенным. Ермолаев встретил его в аэропорту, обнял.
— Ну что, Чабукиани, мир покорил?
— Нет, — ответил Вахтанг. — Мир слишком большой. А я маленький.
— Ты не маленький. Ты — великий. Просто ещё не знаешь об этом.
Вахтанг улыбнулся. Взял чемодан, поцеловал Ермолаева в щёку — по-грузински, тепло — и пошёл к выходу.
Его ждали Тамара, дочка и новая роль. Главная. Та, о которой он мечтал с детства — Принц в «Щелкунчике».
— Ты справишься? — спросила Тамара, когда он сел в машину.
— Справлюсь, — ответил он. — Я же умею летать.
— Ты умеешь, — она взяла его за руку. — Ты всегда умел.
Финал. Десятилетия спустя
Вахтанг Чабукиани танцевал до пятидесяти лет. Потом стал балетмейстером, ставил спектакли в Тбилиси, в Москве, в Париже, в Токио. Он никогда не забывал, откуда пришёл. В его доме всегда пахло хлебом и вином — как в детстве, в Грузинском переулке.
Когда его спросили однажды: «В чём секрет вашего танца?», он ответил:
— В голоде. Я был голодным. И хотел летать. Тот, кто сыт, не летает.
Мать умерла в пятьдесят третьем, в Тбилиси, окружённая внуками. Вахтанг не смог приехать на похороны — были гастроли в Южной Америке. Он танцевал в тот вечер «Вальпургиеву ночь», и зрители не знали, что его лицо мокрое не от пота, а от слёз.
Тамара пережила его на десять лет. Дочь стала педагогом, учила детей балету. Внук Вахтанга — тоже Вахтанг — танцует в тбилисском театре.
А я часто вспоминаю ту историю, когда смотрю балет. Смотрю на танцовщиков, которые кружатся в белом, и думаю: «А были ли они голодными? Чувствовали ли они, что летят? Или просто делают красивые движения?»
Наверное, неважно. Главное — зрителю кажется, что они летят. А остальное — никого не касается.
А вы знали, что у танцовщиков самые сильные ноги, но самые слабые сердца? Я не знал, пока не прочитал биографию Чабукиани. Он умер от сердечного приступа — сердце не выдержало столько полётов.
Расскажите в комментариях, смотрели ли вы когда-нибудь балет с его участием? Может быть, в записи? Или видели спектакли его учеников? Мне правда интересно, потому что я до сих пор не понимаю, как человек без денег, без связей, без обуви в детстве — стал гением. Или гений — это не про деньги?
