— Чё ты там малюешь? — свесил голову с нар молодой, тот самый, что назвал его Гарри Поттером.
Слава не ответил. Рука его двигалась сама собой, ведомая какой-то неведомой силой. На серой, заплеванной стене проступали линии. Изогнутая спина, длинные тонкие пальцы, огромные печальные глаза.
— Да это же лошадь, — сказал кто-то из темноты. — Гляньте, кобылу рисует.
— Не кобылу. Коня. Пегаса, блин. С крыльями, — поправил другой.
Слава рисовал “Летящего коня”. Не древнегреческого Пегаса, а того, что жил в его голове с детства — странного существа с человеческим лицом и огромными, как две вселенные, глазами. Он рисовал быстро, нервно, обламывая кирпич о стену, когда тот крошился.
— Ты, ботаник, — окликнул его вдруг толстый детина в майке, тот самый, что отобрал пакет. — Ты чего, художник?
Слава обернулся. Впервые за несколько часов кто-то обратился к нему не с насмешкой, а с чем-то, похожим на интерес.
— Нет, — сказал он. — Я историк.
— И че историки рисуют?
— Я не рисую. Я… не знаю. Просто так выходит.
Закончив коня, он отошел в угол. Стена смотрела на него. Конь смотрел на камеру. У него были грустные, все понимающие глаза.
— А теперь давайте спать, — рявкнул чей-то властный голос с самых дальних нар. — Утром на развод.
Свет погас.
Слава лежал на холодном бетоне, поджав колени к груди, и слушал, как скребутся крысы за решеткой. Сердце его — больное, оперированное — снова заколотилось где-то в горле.
«Мам, я не вор. Я ничего не крал. Я просто разносил пиццу. Пожалуйста, найди мне адвоката, пожалуйста, я не выдержу здесь и дня».
Мысль была горячей и пульсирующей, как открытая рана. Но он знал: у мамы нет денег. У них вообще никогда не было денег.
Глава 3. Призвание
Утро началось с побудки — железный лязг, мат конвоира, перекличка. Слава пережил завтрак (баланду, которую есть было невозможно) и час прогулки во внутреннем дворе, обнесенном тремя рядами колючей проволоки.
Вернувшись в камеру, он увидел, что возле его коня собралась небольшая группа зеков.
— Смотри, Вован, копыта как живые, — сказал один, показывая пальцем.
— А ты в наколках понимаешь, Зяма? — усмехнулся Вован — тот самый, с пауком на руке.
— Понимаю. И скажу вам, пацаны: эта мазня лучше, чем у многих маляров на воле. Тут душа есть.
Слава прошел мимо, стараясь не привлекать внимания. Но его остановили.
— Слышь, Гарри, — окликнул Вован. — А слабо портрет нарисовать?
— Человека? — переспросил Слава.
— Ну да. Мой, к примеру. Чтоб похоже. А мы тебя чаем угостим и курево дадим.
Слава снял очки, протер их краем футболки.
— Я не умею портреты. Я никогда не учился рисовать.
— А коня своего как нарисовал?
— Не знаю. Просто пришло.
— Вот и ко мне пусть придет, — Вован вытащил из-под матраса огрызок карандаша и мятый тетрадный лист. — Рисуй. Чего стоишь?
Слава взял карандаш. Рука дрожала. Он сел на корточки у стены, положил лист на колено и начал.
Прошло минут десять, прежде чем он поднял голову. На листе был Вован. Узнаваемый, жесткий, с тяжелой челюстью и наколками. Но глаза на портрете были другими — не злыми, а усталыми. Уставшими от всей этой железной жизни.
— Похоже, — сказал Вован, беря рисунок в руки. — А глаза… ты чего глаза такие сделал?
— Такие, как я увидел.
— А я думал, у меня глаза злые.
— Нет. У вас глаза… разочарованные.
По камере прошелестел смешок. Вован убрал рисунок под матрас.
— Ладно, Гарри. Живи пока. Сигареты — на, — он кинул Славе пачку «Винстона», которую тот поймал с третьей попытки. — Курить-то умеешь?
— Нет.
— Научишься. Здесь научат.
К вечеру Слава нарисовал еще три портрета. Один — молодого парня, который назвал его Гарри Поттером (на самом деле звали Лёха, шестнадцать лет, за кражу аккумуляторов из грузовиков). Второй — толстого детины в майке (дядя Витя, за убийство, но, как он сам сказал, «невольное»). Третий — Зямы, старого еврея, сидевшего за фальшивомонетничество, который и разбирался в рисунках.
— У тебя талант, мальчик, — сказал Зяма, глядя на свой портрет. — Настоящий. Это не просто уголь на бумаге. Это душа. Ты видишь людей насквозь.
— Я никого не вижу насквозь, — пробормотал Слава, вытирая пальцы о штаны. — Я просто… рисую.
— Вот именно. Ты «просто» рисуешь человека, которого видишь впервые в жизни, так, как будто знаешь его двадцать лет. Это дар, Вячеслав. Божий дар.
Слава ничего не ответил. Он посмотрел на свои рисунки, разложенные на холодном полу, и вдруг понял: Зяма прав. Когда он рисовал, он не думал. Рука жила своей жизнью. Она подчинялась не ему, а чему-то большему, что сидело глубоко внутри, где-то рядом с больным сердцем.
Глава 4. Допрос
Через неделю после ареста его впервые вызвали на допрос. Следователь — молодой, с прыщавым лицом и маленькими колючими глазами — листал уголовное дело и покусывал колпачок авторучки.
— Горелик Вячеслав Игоревич, 1985 года рождения, студент истфака МГУ, не судим, работает курьером в службе доставки пиццы. — Он поднял глаза на Славу. — Ну что, очкарик, рассказывай, как вы с подельниками квартиру на Котельнической пасли?
— Я не пас никакую квартиру. Я разносил пиццу. Мне дали адрес — квартира 72. Я позвонил, там открыл мужчина, сказал, что не заказывал. Я перепутал, квартира 73 — там ждали. Я отнес им пиццу, а когда вышел, меня уже ждали.
— Ждали, значит, — следователь усмехнулся. — А зачем ты накануне звонил с мобильного на городской телефон в квартире 72?
— Я не звонил.
— А вот распечатка со станции показывает обратное. 13 апреля, 16:43, звонок с вашего номера на номер в квартире 72. Длительность — двадцать секунд.
Слава похолодел.
— Я не звонил. У меня телефон в тот день был у друга. Я его просил позвонить клиенту, чтобы уточнить адрес. Может быть, он ошибся?
— Друг? Кто друг? Назовите фамилию, имя, адрес.
— Антон Князев. Он учится со мной. Мы снимаем квартиру на Юго-Западной.
— Хорошо. Проверим. А пока — сидите, Вячеслав. И думайте. Признание смягчает вину.
Через час Слава вернулся в камеру. Он сел на свое место у параши и уставился в стену. Конь смотрел на него. Глаза коня были такими же испуганными, как у него самого.
— Чё, Гарри, накатали? — спросил Лёха.
— Я не звонил, — тихо сказал Слава. — Я не помню никакого звонка.
— А ты и не помнишь, братан. Тебя заказывают. Есть кто-то, кто хочет, чтобы ты здесь сидел.
— Кто?
— Вот об этом ты сам подумай. Кому ты мешаешь? Кому ты нужен за решеткой?
Слава перебрал в голове всех, кого знал. Однокурсники, преподаватели, родители однокурсников, случайные клиенты. Никто не хотел ему зла. Он был тихим, незаметным, вечно читающим занудой. Ну, развозил пиццу — так тысячи студентов так делают.
— Не знаю, — сказал он.
— Узнаешь, — бросил с верхних нар Вован. — Здесь все узнают. Вопрос времени.
Глава 5. Ночной разговор
В ту ночь Слава не спал. Он лежал на своем бетоне, слушал храп дяди Вити и бормотание Зямы во сне. Где-то за стеной кто-то плакал — негромко, отчаянно, как ребенок. А крысы скреблись.
— Ты чего не спишь, Гарри? — шепотом спросил Лёха, свешиваясь с нар. — Боишься?
— Не бойся. Здесь первое время все боятся. А потом привыкаешь.
— Я не хочу привыкать.
— А придется. Ты же не выйдешь завтра.
— Откуда ты знаешь?
— А ты посмотри на себя. Ты — студент, очки, книжки. Ты для них — расходный материал. Будут сидеть, пока не расколется тот, кто реально квартиру пас.
— А если не расколется?
— Тогда ты сядешь. На пару лет. За компанию.
Слава закрыл глаза. Мысль о двух годах в Бутырке была как удар током. Он не выдержит и двух дней.
— Лёх, — позвал он тихо.
— А?
— А ты за что?
— За аккумуляторы. Два привода было, условно. А третий — уже реально. Вышку дали. Четыре года. Год уже отмотал, три осталось.
— Сколько тебе?
— Шестнадцать.
— А мама знает?
Лёха замолчал. Долго не отвечал, потом сказал:
— Мама умерла. Два года назад. Рак. Я после этого и пошел. Надо же было на что-то жить. Отца нет, бабушка старая.
Слава почувствовал, как внутри поднимается что-то темное, почти злое. Не на Лёху. На тех, кто бросил шестнадцатилетнего пацана одного, без денег, без надежды.
— Лёх, хочешь, я тебя нарисую? — спросил он.
— Зачем?
— Чтобы ты запомнил себя, какой ты сейчас. А через три года посмотришь — и увидишь, как изменился.
— И как я изменюсь?
— Станешь старше. Мудрее. И не будешь воровать аккумуляторы.
Лёха засмеялся — негромко, с хрипотцой.
— Ладно, Гарри. Рисуй. Только завтра. Спать охота.
Слава достал из кармана огрызок карандаша — тот самый, которым рисовал Вована, — и, не включая света, на ощупь, начал рисовать. Он знал, что получится. Он всегда знал, когда брал в руки карандаш.
Наутро Лёха проснулся, посмотрел на рисунок — свои собственные глаза, большие, испуганные, детские, — и заплакал.
— Гарри, — сказал он, вытирая слезы грязным рукавом. — Ты чёрт, а не историк.
— Я знаю, — тихо ответил Слава.
Глава 6. Визит адвоката
Через две недели к Славе пустили адвоката — пожилую женщину в старомодном костюме, с усталыми глазами. Её наняла мать, заняв денег у всех родственников.
— Вячеслав, — сказала адвокат, раскладывая на столе бумаги, — ваше дело — полная туфта. У следствия нет ничего, кроме звонка с вашего телефона в квартиру, которую якобы пасли. Но ваш друг Антон подтвердил, что это он звонил, чтобы уточнить адрес. Он даже написал явку с повинной.
— И что меня выпустят?
— Не так быстро. Прокурор говорит, что вы заодно. Что вы и друг — сообщники.
— Это бред!
— Это бред, Вячеслав, — согласилась адвокат. — Но для бреда нам нужны деньги. А у вашей матери их нет. Мы будем ходатайствовать о подписке о невыезде. Но я не уверена, что судья пойдет навстречу.
Слава опустил голову. Деньги. Всё упиралось в деньги. Будь у матери миллион, он бы вышел завтра. А так — сиди, студент, рисуй портреты уголовникам.
— Я хочу еще кое-что сказать, — поднял он глаза. — Тот самый звонок. Антон звонил не по тому адресу. Он должен был звонить в 73 квартиру, а набрал 72 по ошибке.
— Откуда вы знаете?
— Потому что настоящий грабитель — это человек из 72 квартиры. Тот, который открыл мне дверь в тот день и сказал, что не заказывал пиццу.
— Он вор?
— Я не знаю. Но он точно связан с криминалом. У него наколка — паук на руке. Такие носят воры в законе или приближенные к ним.
Адвокат записала.
— Я проверю. А вы пока рисуйте. Говорят, у вас хорошо получается.
— Откуда вы знаете?
— Слухи по тюрьме летят быстрее, чем по телеграфу, — она грустно улыбнулась. — Держитесь, Вячеслав.
Глава 7. Авторитет
На третьей неделе в камеру подселили нового — пожилого мужчину лет шестидесяти, с короткой стрижкой и тяжелым взглядом. Его звали Сергей Иванович, но все сразу поняли, что он — важная птица.
— Здорова, мужики, — сказал он, окидывая камеру внимательными глазами. Остановил взгляд на Славе, на его рисунках на стене. — Это чьё?
— Моё, — тихо ответил Слава.
— Ты художник?
— Нет. Я историк.
— Историк, который рисует, — усмехнулся Сергей Иванович. — Бывает. А что, много здесь намалевал?
— Коня, портреты, — Лёха выступил вперед. — Он вообще крутой, дядь Сереж. Такие глаза рисует — смотреть больно.
Сергей Иванович подошел к стене, долго смотрел на “Летящего коня”. Потом повернулся к Славе.
— Ты знаешь, что это?
— Конь с человеческим лицом. Я его выдумал.
— Ты ничего не выдумал, парень. Это — Чугайстер. Легендарный конь из славянских мифов. Он появляется перед бедой.
Слава почувствовал, как мурашки побежали по спине.
— Я не знал. Я просто… нарисовал.
— Вот именно. И это самое страшное. Ты не знал, но нарисовал. Ты видишь то, что другие не видят. И это может тебя погубить.
— Почему?
— Потому что здесь, за решеткой, таких как ты — ясновидящих, художников, странных — съедают. Либо они сами становятся хищниками. Другого не дано.
Слава молчал. Сергей Иванович сел на нары напротив него.
— Хочешь выжить, историк? Рисуй. Но не для нас. Для себя. Чтобы не забыть, кто ты есть.
— А кто я есть?
— Спроси у своего коня. Он знает.
Глава 8. Портрет для вора в законе
Через день Сергея Ивановича посетили «гости» — двое крепких мужчин в штатском, явно не из полиции. Они пошептались, передали ему что-то через надзирателя. А потом Сергей Иванович подошел к Славе.
— У меня к тебе заказ, историк. От одного человека.
— От кого?
— Не твоего ума дело. Он видел твои рисунки через смотрящих. Хочет портрет. Своей дочери.
— Но я не видел его дочь.
— А ты нарисуй, как воображаешь. По рассказам.
— Я не умею по рассказам.
— А ты попробуй. Иначе тебя попробуют на зуб, и не факт, что проглотят.
Слава взял карандаш. Закрыл глаза. Представил девочку — лет семи, с косичками и огромными серыми глазами, в голубом платье с бантом. Рука дернулась.
Он рисовал не открывая глаз.
Когда закончил, открыл. На листе была девочка. Не его вымысел — живой, настоящий ребенок, который смотрел с портрета удивленно и чуть испуганно.
— Вот, — сказал Слава, протягивая рисунок Сергею Ивановичу.
Тот долго смотрел. Потом спросил:
— Откуда ты знаешь, что у нее на шее родинка?
— Какая родинка?
— Вот здесь, — Сергей Иванович показал на рисунке. — С левой стороны. Ты ее нарисовал.
Слава присмотрелся. Действительно, на шее у девочки была крошечная точка.
— Я не знаю, — сказал он. — Просто нарисовал.
— А в волосах — заколка с бабочкой. Она ее любит. Носит постоянно. Ты и ее нарисовал.
Слава молчал. Рука его тряслась.
— Ты — экстрасенс, историк, — сказал Сергей Иванович, пряча рисунок в карман. — Я таких не любил. Но этот рисунок спасет тебе жизнь. Запомни мои слова.
Он отошел, а Слава еще долго сидел, глядя на свои пальцы, которые вели свою странную, неведомую ему жизнь.
Глава 9. Освобождение
Его выпустили через месяц и три дня. Следователь вызвал, протянул бумагу, сказал: «Подпиши».
— Что это?
— Постановление о прекращении уголовного дела. Недоказанность участия. Выходите, Горелик. Свободны.
Слава не поверил. Он перечитал бумагу три раза. Потом медленно, боясь спугнуть удачу, подписал.
— А как же… звонок?
— Ваш друг взял все на себя. Сказал, что сам звонил и сам путал адреса. Мы ему дали условный срок. Он несовершеннолетний, — следователь поморщился. — А вы — просто дурак, который вляпался.
— Спасибо, — прошептал Слава.
— Не благодарите. Идите. И больше к нам не попадайте.
Когда он вышел из ворот Бутырки, его ждала мать. Маленькая, седая, с красными глазами. Она молча обняла его и долго не отпускала.
— Мам, как ты меня вытащила?
— Мне помогли, — тихо сказала она. — Тот человек, которому ты нарисовал портрет дочери. Он нанял хорошего адвоката. И заплатил следователю.
— Какому человеку?
— Не спрашивай, Слава. Забудь.
Но он не забыл. Он помнил всё: холод бетона, запах махорки, глаза “Летящего коня” на стене, тихий плач Лёхи, тяжелый взгляд Вована, мудрый шепот Зямы.
И он помнил свои рисунки. Те, что оставил в камере, — раздал всем, кто хотел. Лёха забрал свой портрет, положил за пазуху, сказал: «Буду хранить, Гарри. И выйду — повешу над кроватью. Чтобы помнить, какой я был, когда не верил ни в кого, кроме тебя».
Финал. Десять лет спустя
Слава не стал ни художником, ни экстрасенсом. Он закончил истфак, поступил в аспирантуру, защитился, преподает в МГУ историю искусств. Его лекции всегда полны — студенты говорят, что он как-то странно смотрит на картины и видит то, чего никто не замечает. Тонкую грусть Рембрандта, отчаяние Ван Гога, тайную надежду в “Черном квадрате”.
Он не рисует больше. Почти не рисует. Только иногда, ночью, когда не спится, берет простой карандаш и набрасывает на клочке бумаги чьи-то глаза. Утром смотрит и выбрасывает.
Антон Князев отсидел условный срок, потом уехал в Питер, женился, работает в автосервисе. Они не общаются — слишком тяжелые воспоминания.
Лёха вышел через два года — по УДО, за хорошее поведение. Отыскал Славу в интернете, написал: «Гарри, я чистый. Работаю на стройке. Живу с девушкой. Спасибо за рисунок — висит у меня над кроватью, напоминает, кем я был и кем стал».
Сергей Иванович умер через год после освобождения Славы. От рака. Перед смертью он передал через людей конверт, в котором лежал тот самый рисунок — девочка с косичками, родинкой на шее и заколкой-бабочкой. На обороте было написано: «Историку от старого вора. Ты видел мою дочь такой, какой я ее запомнил. Спасибо».
Слава спрятал конверт в стол. Не показывает никому.
А “Летящий конь” — тот самый, которого он нарисовал углем на серой стене Бутырки, — говорят, закрасили через неделю после его освобождения. Закрасили, но не до конца. Сквозь слой краски до сих пор проступают очертания странной фигуры. И новые заключенные, глядя на нее, почему-то начинают верить, что и у них есть крылья.
Я часто думаю: что сильнее — страх или искусство? И всегда прихожу к одному выводу. Искусство. Потому что даже в Бутырке, за тремя решетками, я рисовал коня с человеческими глазами. И он смотрел на меня. И я не боялся.
А вы верите, что у человека может быть дар видеть то, что скрыто? Или я просто сошел с ума в той камере? Расскажите в комментариях. Мне правда важно, потому что до сих пор иногда ночью просыпаюсь и слышу, как скребутся крысы. Или это не крысы?..
