Утро, которое всё изменило
Сначала никто не понял, что именно они видят.
На экране был обычный коридор блока «Е». Серые стены, тусклые лампы, камеры наблюдения под потолком. Ночь. Тишина. Только еле слышный гул вентиляции.
— Вот здесь, — техник ткнул пальцем в монитор. — Смотрите. Два часа семнадцать минут.
Все придвинулись ближе. Директор, полная женщина лет пятидесяти с уставшим лицом, машинально поправила очки.
На записи был виден пост дежурной. Та самая женщина, которая первой заметила, что Анна упала. Она сидела за столом, листала какой-то журнал. Потом встала, потянулась и вышла в туалет.
Прошло около четырёх минут.
Потом в коридоре появился мужчина.
Он просто шёл по коридору. Не крался, не оглядывался. Обычный шаг, спокойная походка. Одет в форму технического персонала. В руках — ящик с инструментами.
— Кто это? — спросил директор.
Никто не ответил.
Мужчина подошёл к двери камеры Анны. Нагнулся, поставил ящик. Открыл его. Достал что-то — на записи было плохо видно, мелкое, блеснуло в свете лампы. Потом он присел у двери и начал что-то делать с замком.
— У него карта доступа? — спросила начальник охраны, молодая женщина с короткой стрижкой.
— Нет, — техник покачал головой. — Он вскрывает замок.
— Какого хрена? Электронный замок нельзя вскрыть…
— Можно, — техник не отрывал взгляда от экрана. — Если знаешь, что делаешь.
Мужчина возился с дверью около семи минут. Потом дверь открылась. Он вошёл в камеру.
— Сколько он там был? — тихо спросила врач.
— Почти час, — техник нажал на перемотку. — Вот, смотрите. Выходит в три двадцать шесть.
Мужчина вышел из камеры, закрыл дверь. Поправил форму. Поднял ящик с инструментами. И так же спокойно пошёл обратно по коридору. Через минуту появилась дежурная. Вернулась за стол, зевнула, снова взяла журнал.
— Дальше, — голос директора прозвучал глухо. — Что было дальше?
Техник перемотал запись на несколько ночей назад.
— То же самое. Примерно раз в неделю. Иногда две ночи подряд. Он приходил в разное время, но всегда ночью. Всегда ждал, когда дежурная выйдет.
— Почему никто не заметил?!
— Потому что камеры в этом секторе пишут с перерывами, — техник вздохнул. — Старая система. Каждые сорок минут — техническая пауза на две минуты. И ещё у нас было три сбоя за последние полгода. Он, судя по всему, знал про эти окна.
Директор сняла очки и потёрла переносицу. В комнате стало очень тихо.
— Кто он? — спросила она наконец. — Кто этот человек?
— Нужно проверить всех мужчин из технического персонала, — сказала начальник охраны. — Всех, кто имеет доступ в блок Е.
— Если он вскрывает замок, ему не нужен доступ, — возразил техник. — Ему нужно только попасть в здание. А это уже вопрос пропускной системы.
Директор посмотрела на экран. Пауза. Потом тихо, почти шёпотом:
— Найдите его. Немедленно.
Анна молчит
Медицинская часть колонии была маленькой, но чистой. Анна лежала на койке у окна. За окном — внутренний двор, бетонный забор с колючей проволокой, серое небо. Она смотрела на эту картину уже третий день.
Врач, та самая женщина, которая обнаружила беременность, вошла в палату. Села на стул рядом с койкой. Достала блокнот.
— Анна, нам нужно поговорить.
Анна медленно повернула голову. Лицо спокойное, почти безразличное.
— О чём?
— Ты понимаешь, что произошло. Мы видели записи. Мужчина приходил к тебе. Вскрывал дверь. Это преступление, Анна. Ты должна рассказать, кто он.
Анна перевела взгляд на потолок.
— Я не знаю его имени.
— Но ты с ним… общалась?
— Да.
— Сколько раз?
— Много.
Врач помолчала. Она была опытной, но такое слышала впервые. Женщина в одиночной камере беременна, отец — неизвестный мужчина, который по ночам вскрывает замки. И она не хочет никого выдавать.
— Анна, я понимаю, что ты можешь бояться. Но если он тебя заставил…
— Он меня не заставлял, — Анна усмехнулась. Впервые за всё время в её голосе появилась какая-то эмоция. — Всё было по-другому.
— Как?
— Он… — Анна запнулась. Посмотрела на свои руки. — Он просто разговаривал со мной. Понимаете? Разговаривал. Нормально. Как с человеком.
Врач не знала, что сказать. Она вспомнила, как выглядит блок «Е». Там сидят женщины, которых изолировали за нападения, за попытки побега, за систематические нарушения. А Анна… За что она там?
— Анна, за что тебя посадили?
Долгая пауза.
— Это не важно.
— Это важно для понимания ситуации.
Анна закрыла глаза.
— Нет. Не важно.
Прошлое, которое не отпускает
Анну Коваленко осудили пять лет назад. Статья — нанесение тяжких телесных повреждений. Она избила человека до полусмерти. Обычная бытовая история: муж, пьянки, скандалы. В тот вечер он снова поднял на неё руку. Впервые в жизни Анна ответила. Ответила так, что он попал в реанимацию.
Суд учёл смягчающие обстоятельства. Многочисленные синяки на её теле, показания соседей, которые не раз слышали крики. Дали четыре года. Она отсидела два, когда случился инцидент с надзирательницей. Анна набросилась на неё во время обыска. Говорят, та нашла у неё фотографию сына под матрасом и хотела конфисковать. Анна не отдала.
После этого — одиночная камера. Изоляция. Почти два года без контактов с другими заключёнными.
Она привыкла. К тишине, к серым стенам, к распорядку. Привыкла разговаривать сама с собой. Иногда пела вполголоса. Иногда просто сидела на кровати и смотрела в стену.
А потом появился он.
Он пришёл ночью
Первый раз это случилось около года назад. Ночь. Анна не спала — бессонница была её старым врагом. Она лежала, отвернувшись к стене, когда услышала щелчок замка.
Сначала подумала, что пришли за ней. Может, переводят. Может, что-то случилось.
Дверь открылась. На пороге стоял мужчина. Высокий, худощавый, в форме технического работника. В руке — небольшой фонарик, но он не включил его. Свет из коридора падал на его лицо. Обычное лицо. Усталое. Со щетиной.
— Не бойся, — сказал он тихо. — Я не причиню тебе вреда.
Анна села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Она хотела закричать, но что-то её остановило. Может, любопытство. Может, отчаяние. Может, просто усталость от одиночества.
— Ты кто?
— Это не важно, — он прикрыл дверь. В камере стало темно. — Я просто хотел поговорить.
— О чём?
— О тебе. О жизни. О чём угодно.
Анна не сразу поняла, что он не сумасшедший. Что он действительно пришёл просто поговорить. Они проговорили до рассвета. Точнее, говорила в основном она. Впервые за два года она говорила так много. О сыне, который остался с бабушкой. О муже, которого не видела с суда. О своей жизни до тюрьмы. О том, как всё сломалось.
Он слушал. Иногда задавал вопросы. Иногда просто молчал.
Уходя, он сказал:
— Я приду ещё.
— Зачем? — спросила она.
— Потому что тебе нужно с кем-то говорить.
И он пришёл. Через неделю. Потом ещё. И ещё.
Обычные ночи
Это стало их ритуалом. Он приходил ночью, когда дежурная выходила на перерыв. Вскрывал замок — тихо, быстро, профессионально. Заходил в камеру. Садился на пол у двери. Анна сидела на кровати.
Они говорили о разном. О фильмах, которые он смотрел в детстве. О книгах, которые она читала до тюрьмы. О музыке. О еде — как ни странно, о еде они говорили очень часто. Он рассказывал, что готовит для себя, описывал запахи и вкусы. Анна смеялась — впервые за много лет.
— Ты как кулинарный блогер, — говорила она. — Только в тюрьму ходишь.
Он улыбался.
— Ну, кто-то же должен тебя развлекать.
Она так и не узнала его имени. Он не говорил. А она перестала спрашивать. Какая разница? Главное — он был единственным человеком, который относился к ней как к живой.
Прошло несколько месяцев. Она заметила, что ждёт его. Ждёт этих ночей. Ждёт тихого щелчка замка.
— Я боюсь, — сказала она однажды.
— Чего?
— Что ты перестанешь приходить.
Он долго молчал.
— Я буду приходить, пока смогу.
А потом случилось то, что случилось.
Разговор в кабинете директора
Прошло три дня после того, как Анна потеряла сознание. Её перевели в отдельную палату медчасти. Состояние стабильное. Врачи сказали, что ребёнок развивается нормально.
Директор вызвала Анну к себе. В кабинете сидели начальник охраны, врач и представитель администрации. Анна вошла, села на стул. Руки сложила на животе.
— Анна, — начала директор, — мы не можем найти этого человека.
Анна молчала.
— Он не числится в техническом персонале. Пропускная система не фиксировала никаких посторонних. Он либо пользуется чужим пропуском, либо… — директор запнулась, — либо у него есть очень серьёзные связи.
— Я не знаю, кто он, — тихо сказала Анна.
— Ты понимаешь, что это не просто нарушение режима? Проникновение на территорию исправительного учреждения — уголовное преступление. Вскрытие замков, незаконные контакты с заключённой…
— Он не сделал мне ничего плохого.
— Анна, ты беременна!
— Я знаю.
— Ты понимаешь, как это произошло?
— Да.
— И тебя это устраивает?
Анна подняла глаза. В них не было страха. Только спокойная уверенность, которой никто из присутствующих не ожидал.
— Я хотела этого, — сказала она. — Я хотела ребёнка.
В кабинете повисла тишина. Слышно было, как за окном перекрикиваются вороны.
— У меня уже есть сын, — продолжила Анна. — Ему сейчас восемь. Он живёт у моей матери. Когда меня освободят, ему будет одиннадцать. Понимаете? Одиннадцать. Половину его жизни меня не будет рядом.
— При чём здесь…
— При том, что я больше никогда не смогу родить себе ещё одного ребёнка! — в голосе Анны появилась сталь. — Мне сорок два. У меня было два выкидыша. Врачи говорили, что шансов почти нет. А теперь… — она положила руку на живот. — Теперь у меня будет ещё один ребёнок. Может, последний в моей жизни.
Директор сняла очки. Посмотрела на Анну долгим взглядом.
— Ты понимаешь, что ребёнок родится в тюрьме?
— Понимаю.
— Ты понимаешь, что его могут забрать?
Анна сжала губы.
— Понимаю.
— И ты всё равно…
— Да.
Начальник охраны покачала головой.
— Это какое-то безумие.
— Может быть, — Анна пожала плечами. — Но я не буду называть его имя. И не буду писать заявление. Что хотите, то и делайте.
Она встала.
— Я могу идти?
Директор молча кивнула.
Когда Анна вышла, в кабинете ещё долго молчали.
Слухи в колонии
Через неделю об истории узнала вся колония. Слухи расползались мгновенно: через передачки, через общих знакомых, через персонал, который не умел держать язык за зубами.
Кто-то осуждал. Кто-то завидовал. Кто-то говорил, что Анна сошла с ума. Кто-то — что она гениально всё придумала, чтобы смягчить режим. Последнее было глупостью: режим ей не смягчили.
Её перевели обратно в одиночную камеру, но теперь с усиленным наблюдением. Камера больше не отключалась на технические паузы. Дежурные проверяли её каждый час. Замки заменили.
Он не приходил.
Анна ждала. Неделю, две, месяц. Она понимала, что он не сможет пробраться снова. Понимала, что теперь за ней следят слишком пристально. Но всё равно прислушивалась к каждому звуку в коридоре.
Однажды ночью ей показалось, что замок щёлкнул. Она резко села на кровати. Сердце забилось. Но дверь не открылась. Показалось.
Она заплакала. Впервые за долгое время. Тихо, чтобы не услышали.
Письма
Прошло два месяца. Живот начал расти. Анна чувствовала лёгкие толчки по ночам. Ребёнок шевелился.
Врач приходила каждую неделю. Проверяла, задавала вопросы. Анна отвечала односложно. О нём — ни слова.
Однажды после осмотра врач задержалась.
— Анна, тебе письмо.
Анна подняла глаза.
— От кого?
— От твоей матери.
Письмо было коротким. Мать писала, что узнала о беременности. Что не знает, как к этому относиться. Что сын спрашивает, когда мама вернётся. Что деньги на передачки заканчиваются. Что она устала.
Анна читала и чувствовала, как внутри всё сжимается. Она перевернула лист. Внизу было приписано детским почерком:
«Мама, я тебя люблю. Приезжай скорее. Я нарисовал тебе рисунок, но бабушка сказала, что его нельзя отправлять. Я буду ждать. Твой сын Миша».
Анна сложила письмо и спрятала под подушку. Потом легла на кровать, повернулась к стене и долго лежала без движения.
Жизнь продолжается
Тюрьма жила своей жизнью. Утренние проверки, работа, прогулки во внутреннем дворе. Анну перестали вызывать на допросы — видимо, решили, что она не заговорит.
Потом случилось странное. В конце месяца ей передали посылку. Без обратного адреса. Внутри — детская одежда. Маленькие ползунки, распашонки, мягкое одеяло. Всё аккуратно сложено, переложено простынями.
Надзирательница, которая принесла посылку, пожала плечами:
— Сказали передать. Откуда — не знаю.
Анна развернула одеяло. Внутри лежала записка. Одно слово, написанное печатными буквами:
«Жду».
Она улыбнулась. Впервые за много месяцев.
Её соседка
Через полгода Анну перевели в общую камеру. Администрация решила, что в её положении одиночка опасна — случись что, помощь придёт не сразу.
В камере вместе с ней сидели ещё три женщины. Одна — пожилая, лет под шестьдесят, осуждённая за мошенничество. Вторая — молодая, двадцать с небольшим, по статье о хранении наркотиков. Третья — ровесница Анны, с тяжёлым взглядом, сидевшая за убийство сожителя.
Первые дни Анна вела себя настороженно. Она отвыкла от людей. Постоянное присутствие чужих тел, чужих голосов, чужих запахов — всё это давило.
Пожилая, которую звали Валентина, первая пошла на контакт.
— Тебя как зовут?
— Анна.
— А по батюшке?
— Просто Анна.
Валентина кивнула, понимающе поджала губы.
— Понятно. Ну, привыкай. Тут не санаторий, но жить можно.
Молодая, Света, смотрела на Анну с любопытством.
— А правда, что ты… — она замялась, — что у тебя…
— Что беременна? Да, правда.
— И отец… — Света понизила голос, — он что, реально к тебе ночью приходил?
Анна не ответила. Отвернулась к стене.
Вечером, когда все заснули, к ней подсела третья — Люба. Та самая, с тяжёлым взглядом.
— Слушай, — сказала она тихо, — я не лезу в твои дела. Просто знай: если что-то будет нужно — еда, одежда, ещё что — скажи. У меня есть связи.
Анна посмотрела на неё.
— Спасибо.
Люба кивнула и вернулась на свою койку.
Роды
Роды начались ночью. Схватки — резкие, пульсирующие. Анна лежала, сжимая края одеяла, и считала про себя. Раз, два, три. Раз, два, три.
Первой проснулась Валентина.
— Ты чего?
— Рожаю, — выдохнула Анна.
Валентина вскочила, подбежала к двери, начала колотить.
— Эй! Есть кто?! Тут женщина рожает!
Дежурная прибежала через две минуты. Потом ещё одна. Потом появилась фельдшер.
Анну повели в медчасть. Коридоры, повороты, лестницы. Она шла, согнувшись, останавливаясь на каждой схватке. Рядом шли надзирательницы, одна поддерживала её под руку.
— Дыши, — говорила фельдшер, — дыши глубже.
В медчасти её положили на каталку. Врач, та самая, что обнаружила беременность, была на смене. Она натянула перчатки, поправила лампу.
— Ну, Анна, давай. Я с тобой.
Роды длились четыре часа. Анна кричала, плакала, ругалась. В какой-то момент ей казалось, что она умирает. Но потом раздался крик. Другой крик. Тонкий, пронзительный.
— Девочка, — сказала врач. — Здоровая девочка.
Анна выдохнула. Из глаз потекли слёзы.
Ей положили малышку на грудь. Маленькую, сморщенную, с тёмными волосиками. Анна смотрела на неё и не могла поверить.
— Привет, — прошептала она. — Привет, моя хорошая.
Дом ребёнка
Через три месяца дочку забрали.
Анна знала, что так будет. Знала, что в колонии есть дом ребёнка. Знала, что ей разрешат видеться с дочерью — раз в день, час. Но всё равно, когда за малышкой пришли, внутри что-то оборвалось.
Она стояла у окна и смотрела, как женщина в белом халате уносит свёрток в другой корпус. Ребёнок плакал. Анна слышала этот плач даже через закрытое окно.
Валентина подошла сзади, положила руку на плечо.
— Держись. Это не навсегда.
— Я знаю.
— Сколько тебе ещё?
— Два года. Если условно-досрочное дадут — меньше.
— Вот и думай об этом.
Анна кивнула. Достала из-под подушки записку — ту самую, со словом «Жду». Перечитала. Спрятала обратно.
Новый персонаж
Через неделю после того, как забрали дочку, в камеру подселили новую женщину. Невысокую, худощавую, с седыми прядями в тёмных волосах. Звали её Раиса Павловна.
Она была тихой. Мало говорила, много читала. Валентина пыталась её разговорить, но Раиса Павловна вежливо отвечала и снова утыкалась в книгу.
Анна сначала не обращала на неё внимания. Но однажды ночью проснулась от странного звука. Раиса Павловна сидела на своей койке и тихо плакала.
Анна полежала, послушала. Потом встала, подошла.
— Вы чего?
Раиса Павловна вздрогнула, вытерла лицо.
— Ничего. Спи.
Анна села рядом.
— Тут все плачут по ночам. Это нормально.
Раиса Павловна долго молчала. Потом тихо сказала:
— У меня сын. Один. Ему тридцать лет. Я его не видела двенадцать лет.
— Почему?
— Потому что я убила его отца.
Тишина. Где-то в коридоре послышались шаги дежурной.
— Он был зверь, — продолжила Раиса Павловна. — Насиловал меня, бил, угрожал убить. Я терпела. Ради сына. А потом он поднял руку на мальчика.
Анна слушала, не перебивая.
— Я ударила его сковородкой. Раз. Второй. Третий. Не помню сколько раз. Потом вышла на кухню, помыла руки и вызвала полицию.
— А сын?
— Сын видел всё. Ему тогда было восемь. Он сказал, что больше не хочет меня знать.
— Сколько тебе дали?
— Пятнадцать. Сижу уже двенадцать. Через три года — освобожусь, если не случится ничего плохого.
Анна посмотрела на свои руки.
— У меня тоже сын. Восемь лет. Когда я выйду, ему будет десять. Я тоже не знаю, захочет ли он меня видеть.
Раиса Павловна впервые посмотрела на Анну внимательно.
— За что сидишь?
— Избила мужа. Он в реанимацию попал.
— Давно?
— Пять лет назад.
— Жалеешь?
Анна задумалась.
— Нет, — сказала она наконец. — Не жалею. Жалею только, что не ушла от него раньше.
Дни тянутся, но не бесконечны
Следующие месяцы были похожи на бесконечную серую ленту. Подъём, завтрак, работа, обед, прогулка, ужин, сон. Анна работала в швейном цехе — шила постельное бельё. Монотонная работа, которая позволяла не думать.
Каждый день в час дня ей разрешали видеться с дочерью. Она приходила в дом ребёнка, брала малышку на руки, кормила её, пела тихие песни. Девочку назвали Маша. Просто Маша. Без отчества.
Маша росла. Сначала начала улыбаться, потом — гулить, потом — держать головку. Анна ловила каждое изменение, каждую новую чёрточку в лице дочери.
— Она на тебя похожа, — сказала однажды молодая медсестра из дома ребёнка.
— Думаешь?
— Точно. Глаза, нос. Вылитая ты.
Анна улыбнулась. Про себя подумала: «Интересно, а что у неё от него?»
Иногда она пыталась вспомнить его лицо. Обычное, усталое, со щетиной. Тёплые глаза. Спокойный голос. Она так и не узнала его имени. И не знала, увидит ли ещё когда-нибудь.
Весточка
Через полгода после рождения Маши Анне снова передали записку. Без посылки. Просто сложенный листок, засунутый под дверь камеры ночью.
«Всё будет хорошо. Жди».
Анна сжала записку в кулаке. Выглянула в коридор через смотровое окошко. Пусто.
Откуда он знает, в какой она камере? Откуда вообще столько возможностей? Кто он такой, чёрт возьми?
Она не находила ответов. Но записку спрятала вместе с первой.
Люба заметила, что Анна приободрилась.
— Чего сияешь?
— Да так. Сон хороший приснился.
— Ну-ну, — Люба усмехнулась. — Сон у неё. Может, не сон, а кто-то письмецо подбросил?
Анна не ответила.
Суд по УДО
Через два года и четыре месяца после ареста Анна подала документы на условно-досрочное освобождение.
Все в камере ждали решения суда. Раиса Павловна, которая за это время стала для Анны близким человеком, волновалась не меньше её самой.
— Характеристика хорошая? — спрашивала она в десятый раз.
— Да.
— Взыскания?
— Два. Но старые.
— Ну, — Раиса Павловна вздохнула, — вся надежда на судью.
День заседания был холодным и серым. Анну привезли в здание суда в наручниках. В зале сидели мать, сын Миша, представитель администрации, прокурор.
Мать постарела. Глубокие морщины, усталые глаза. Миша — вытянулся, стал похож на отца. Анна смотрела на него и не могла отвести взгляд.
Он не смотрел на неё.
Судья — женщина лет сорока с уставшим лицом — листала документы. Прокурор выступал против условно-досрочного: тяжесть преступления, нарушения режима, сомнительная история с беременностью. Адвокат, которого Анне выделило государство, говорил вяло, без огонька.
Анна встала, когда ей дали слово.
— Я хочу домой, — сказала она. — К сыну. К дочери. Я не прошу прощения за то, что сделала. Но я отсидела. Я работала. Я не нарушала режим последние полтора года. Дайте мне шанс.
Судья долго молчала, перелистывая бумаги.
— Суд удаляется для вынесения решения.
Эти двадцать минут были самыми долгими в жизни Анны. Она сидела, сцепив руки, и смотрела в стену.
Потом судья вернулась.
— Суд постановил: ходатайство об условно-досрочном освобождении удовлетворить.
Анна выдохнула. Из глаз брызнули слёзы.
Она посмотрела на сына. Тот сидел, опустив голову. Потом поднял глаза. В них была растерянность. И что-то ещё. Может быть, надежда.
На свободе
Она вышла через три дня. С сумкой, в которой лежали письма, детские вещи Маши и две записки от него.
За воротами её никто не встречал. Мать написала, что не сможет приехать — болеет. Сын не захотел.
Анна постояла у ворот. Вдохнула холодный воздух. Посмотрела на небо.
Потом поймала автобус и поехала в город, где жила её мать.
Через час она стояла у двери старой квартиры. Нажала звонок. Тишина. Потом шаги. Дверь открылась.
Мать стояла на пороге. Маленькая, сутулая, в выцветшем халате.
— Здравствуй, Аня, — тихо сказала она.
Анна обняла её. Впервые за пять лет.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости.
Мать плакала. Беззвучно, одними слезами.
— Миша, — позвала она, обернувшись в квартиру. — Мама приехала.
Тишина. Потом из глубины квартиры послышались шаги. Медленные, нерешительные.
Миша стоял в коридоре. Высокий, худой. Совсем взрослый.
— Привет, — сказал он.
Анна посмотрела на него.
— Привет.
Долгая пауза.
— Можно я тебя обниму? — спросила она.
Миша помолчал. Потом кивнул.
Анна подошла, обняла его. Он стоял напряжённый, как струна. Но не отстранился.
— Я скучала, — сказала она. — Очень.
Миша не ответил. Но она почувствовала, как он чуть-чуть расслабился.
Первые дни
Первые дни на свободе были странными. Анна просыпалась в шесть утра по привычке, лежала, не понимая, где находится. Потом вспоминала, что она дома. Что стены не серые, что кровать мягкая, что можно встать и пойти на кухню в любое время.
Мать не задавала лишних вопросов. Только смотрела. Иногда плакала.
Миша держался на расстоянии. Он разговаривал с Анной короткими фразами, избегал зрительного контакта. Она понимала: ему нужно время. Может, много времени.
Машу привезли через неделю после освобождения. Анна оформила все документы, забрала дочь из дома ребёнка. Когда девочку привезли в квартиру, Анна не могла поверить, что это происходит. Что Маша теперь будет жить с ней. Что никто не отнимет её в шесть часов вечера.
Миша сначала не знал, как реагировать на сестру. Он смотрел на неё издалека, не подходил. Но однажды Анна вышла на кухню и увидела, как Миша сидит на полу рядом
