Баба Зина пробует
Баба Зина отпила ещё раз. Потом ещё.
Лицо у неё было сосредоточенное, как будто она экзамен сдавала. Артём стоял за стойкой и наблюдал, стараясь не подавать виду, что нервничает. Хотя, конечно, нервничал. Три года в городе — и ни разу он так не переживал за обычный латте. Там если кому-то не понравится, человек просто молча уйдёт и поставит единицу в интернете. А тут…
— О, — сказала баба Зина.
И всё.
Просто «о».
Артём ждал.
Женщина поставила кружку на стол. Помолчала. Потом подняла на него глаза.
— Вкусно. Только сладкий слишком. Ты мне три ложки положил? Я ж просила три. Ну, две бы хватило. Ладно, в следующий раз две клади. И погорячее всё-таки сделай. Это тёплый, а я люблю чтоб аж обжигало.
Артём кивнул. Он уже понял, что спорить с бабой Зиной бесполезно и, главное, не нужно.
— Сколько с меня?
— Двести рублей.
Баба Зина полезла в карман фуфайки, достала кошелёк, который, судя по виду, помнил ещё советские времена. Аккуратно отсчитала две сотни. Положила на стойку.
— А завтра откроешь?
— Каждый день работаю, с девяти.
— Ну. Может, зайду. И Мильке своей принесу — у неё собака, она любит молочное. Хотя нет, собакам кофе нельзя. Или можно? Не помню.
Артём не успел ответить, потому что баба Зина уже подхватила авоську со сметаной и вышла. Дверь за ней закрылась не очень аккуратно — захлопнулась, и на пороге что-то звякнуло. Артём потом обнаружил, что это был колокольчик, который он повесил на входе. Баба Зина, видимо, сочла его лишним и прихлопнула так, что колокольчик отлетел.
Второй день
На следующий день к обеду пришли сразу трое.
Мужик лет пятидесяти по имени Виктор — крепкий, в камуфляже, с бородой, которая делала его похожим на лешего. Его жена Нина, маленькая, быстрая, с очень живыми глазами. И ещё дядя Гриша, сосед, который жил через два дома и ходил всегда с палкой, хотя ноги у него были вполне нормальные. Просто, как он объяснял, «палка придаёт солидности».
Виктор первым делом спросил:
— А пиво у тебя есть?
— Нет. Только кофе.
— Ну давай кофе. Только покрепче. Чтоб чувствовалось.
Нина толкнула его локтем.
— Витя, ты чего? Человек кофейню открыл, а не бар. Неси что есть, — повернулась она к Артёму. — Мне просто кофе. Чёрный. Без всякого.
Артём приготовил три чашки. Виктору — двойной эспрессо. Нине — американо. Дяде Грише — тоже американо, но под слабее.
Дядя Гриша сел за стол, подтянул к себе кружку и начал рассказывать.
— Ты, парень, не серчай, что тут тебя не сразу поймут. Люди здесь простые. Но если кофе у тебя нормальный — ходить будут. Вот у нас клуб закрыли два года назад. А до него — магазин ещё раньше закрыли. Так что ты сейчас единственное место, куда можно прийти посидеть.
Артём не знал, что на это ответить. Кивнул.
— А ещё, — продолжал дядя Гриша, — у нас тут такое бывает, чего в городе и не увидишь. Вот прошлой осенью, помнишь, Нин, я в лес ходил за грибами? Так там реальная история из жизни вышла, я до сих пор вздрагиваю.
Нина закатила глаза.
— Гриш, ты эту историю третий раз рассказываешь.
— А что, третий раз не считается? Парень новый, он не слышал.
Виктор кивнул.
— Расскажи. Правильно.
Дядя Гриша отпил кофе. Поморщился.
— Крепкий. Ну ладно. Короче, пошёл я в лес. Октябрь был, грибы уже не особо, но я всё равно взял корзину. Зашёл подальше, где березняк начинается, за оврагом. Иду тихо, слушаю. Вдруг слышу — что-то хрустит. Думаю, лось. У нас лоси заходят, ничего такого. Смотрю — нет. Не лось.
Он сделал паузу.
— Медведь.
Нина вздохнула.
— Гриш…
— Да подожди ты. Стоит, здоровый такой. Метрах в двадцати. Боком ко мне. Смотрит в мою сторону, но вроде не заметил ещё. Я стою как вкопанный. Корзина в одной руке, палка в другой. Сердце бухает, аж в ушах стучит. И думаю — что делать? Бежать нельзя, догонит. Кричать нельзя, разозлится. Стоять — вдруг учует и подойдёт.
Артём отложил полотенце, которым протирал стойку. Слушал.
— Ну и стоим мы так. Я и он. Минуты три, наверное. Может, две. Долго, короче. Потом он фыркнул, развернулся и ушёл. В чащу. Я постоял ещё минут пять, потом тихо назад. Корзину с грибами бросил, конечно. Пришёл домой — руки трясутся. Жена говорит: «Ты белый как стена». Я выпил стакан водки и лёг.
Он допил кофе.
— Вот тебе и встреча с медведем. Не приведи господи.
Артём молчал. В городе он ни разу в жизни не видел медведя. Видел их только в зоопарке, когда был маленький, и один раз — в цирке. Про выживание в лесу он знал ещё меньше, чем про деревенскую жизнь. Если бы он встретил медведя, он бы, наверное, просто побежал. И, скорее всего, плохо бы закончил.
— А палка твоя? — спросил он.
— Что палка?
— Ну, ты с палкой ходишь. Она помогла?
Дядя Гриша посмотрел на свою палку. Потом на Артёма. Потом засмеялся.
— Сынок, я тебе так скажу. Если медведь решил — палка ему не помеха. Я с ней хожу, потому что колено иногда ноет. А от медведя эта палка спасёт примерно так же, как от твоего кофе — вот эта штука.
Он ткнул пальцем в кофемашину.
Виктор засмеялся. Нина улыбнулась.
Артём тоже улыбнулся, хотя и не совсем понимал, над чем именно. Но атмосфера в кофейне вдруг стала другой. Тёплой, что ли. Как будто люди пришли не за кофе, а просто посидеть вместе. Как в клубе, про который рассказывал дядя Гриша.
Собака
Где-то через неделю к кофейне стала приходить собака.
Просто появлялась утром. Сидела у входа. Не лаяла, не скулила. Просто сидела и смотрела на дверь.
Артём сначала не обращал внимания. Потом заметил, что собака приходит каждый день. В одно и то же время. Около восьми. Садилась и ждала.
Она была крупная, рыжая, с одним надорванным ухом. Шерсть густая, но местами потёртая. Видно, что не домашняя, но и не дикая. Глаза спокойные, умные.
Артём вынес ей воду в миске. Собака выпила. Потом легла у порога и задремала.
Баба Зина, заходя за своим утренним кофе — она стала приходить регулярно — глянула на собаку и сказала:
— Это Муска. Раньше у Кузьмича жила, через дорогу. Он умер зимой. Она осталась. По дворам шаталась. Ничего, хорошая собака. Не кусачая.
Артём посмотрел на Муску. Муска посмотрела на него. Потом снова закрыла глаза.
На следующий день он вынес ей кусок хлеба с маслом. Муска понюхала. Съела. И ткнулась мордой ему в ладонь.
Не лизнула. Просто ткнулась. Тихо, осторожно.
И Артём вдруг почувствовал, что-то сжалось у него внутри. Ничего особенного не произошло. Просто собака ткнулась мордой в руку. Но за этим было что-то… Он не мог объяснить. Она осталась одна. Хозяин умер. Зима была. И вот она сидит у его двери каждое утро, ждёт.
Через пару дней Муска зашла внутрь. Сначала просунула морду в приоткрытую дверь. Потом осторожно переступила порог. Легла под стойкой. Артём не стал её гнать.
Баба Зина пришла, увидела Муску внутри и сказала:
— Ну вот, нашла хозяина.
Артём хотел возразить, что он не хозяин, что он просто разрешил собаке лежать внутри, потому что на улице мокро. Но промолчал. Потому что баба Зина, в общем-то, была права.
Муска стала частью кофейни. Посетители её знали, здоровались с ней. Виктор чесал ей за ухом. Дядя Гриша клал рядом кусок печенья, которое приносил с собой. Нина говорила: «Муска, ты сегодня какая-то грустная» — и собака как будто понимала.
Преданность животных — штука, которую Артём раньше знал только из статей в интернете. Мёртвые слова. А тут — живая собака, каждый день у двери. Без претензий, без жалоб. Просто рядом.
И Артём поймал себя на мысли, что, может быть, именно этого ему и не хватало в городе. Не собаки именно. А вот этого — чтобы кто-то просто приходил и был рядом. Не потому что ты готовишь вкусный кофе. Не потому что у тебя красивая пена на латте. А просто потому что ты есть.
Осень
Сентябрь прошёл быстро. Артём этого почти не заметил.
В городе сентябрь — это когда все возвращаются с отпусков, снова надевают серьёзные лица и пьют кофе на ходу. Тут сентябрь — это когда по утрам трава седая от инея, а днём солнце греет, но как-то неубедительно, через силу.
Клиентов было немного.
Баба Зина приходила каждый день — это свято. Виктор с Ниной заглядывали раз в три-четыре дня. Дядя Гриша — через день. Пара женщин из соседней улицы заходили по выходным. Иногда кто-то проезжал мимо на машине, видел вывеску, тормозил, удивлялся.
Но этого не хватало.
Артём сидел evenings за стойкой, считал выручку и понимал, что на одних бабе Зине и дяде Грише бизнес не построишь. Даже крошечный бизнес в бывшем сарае.
Мука кончилась. Не та мука, из которой пекут, а figuratively — деньги. Последние из тех, что он привёз из города. Зёрна ещё хватало, он заказал мешок напрямую у обжарщика, с которым раньше работал. Но за следующий нужно было платить. А платить было нечем.
Он стал готовить себе на ужин макароны. Каждый день. С подсолнечным маслом и солью. Иногда добавлял банку тушёнки, которую баба Зина принесла — «на, сынок, у меня их три штуки, мне одна нужна». Он не отказался. Было бы глупо отказываться.
Муска лежала под стойкой и смотрела на него снизу вверх. Она не спрашивала, что будет дальше. Ей было достаточно того, что он есть.
Телефонный разговор
Позвонил Стас.
Стас — это был его партнёр по старой кофейне в городе. Тот самый, которому Артём продал свою долю. Партнёр, бывший друг, с которым они в своё время вместе начинали, вместе вписывались в долги, вместе выбирали первую кофемашину.
— Тём, ты чего там, реально живёшь? — спросил Стас. — Я думал, ты пошутил.
— Не пошутил.
— И как?
Артём помолчал. За окном шли куры чьей-то соседки. Муска спала, положив морду на его ботинок. Кофемашина тихо гудела, нагреваясь для бабы Зининого утреннего латте без пенки.
— Нормально.
— Нормально — это как? Деньги есть?
— Пока есть. Немного.
— Немного — это сколько?
— Стас, ну…
— Ладно, не хочешь — не говори. Я к чему звоню. Тут место освободилось на Московской. Ты помнишь, где у нас «Бариста-хаус» был? Закрылись. И владелец ищет кого-то. Я подумал — может, вернёшься? Мы бы снова вместе замутили. Ты же классно делаешь. Твои лебеди, вообще. Люди спрашивают.
Артём взял кружку. Она была пустая. Он просто держал её, чтобы чем-то занять руки.
— Я подумаю.
— Подумай. Но не долго, Тём. Место не будет пустым долго. Знаешь, как сейчас.
— Знаю.
— Ну. Позвони.
Стас повесил трубку. Артём сидел с телефоном в руке и смотрел на пустую кружку. Потом поставил и то и другое на стойку.
Муска подняла голову. Посмотрела на него. Он почесал её за надорванным ухом.
— Не переживай, — сказал он. — Я никуда.
Муска, конечно, ничего не поняла. Но снова легла и закрыла глаза.
Баба Зина и молоко
На следующее утро баба Зина пришла раньше обычного. Без авоськи, без сметаны. С чем-то другим.
Она поставила на стойку стеклянную банку. В банке было молоко. Настоящее, деревенское, с желтоватыми сливками сверху.
— Вот, — сказала она. — От Милькиной коровы. У нас тут молоко своё, не то что в магазине. Ты говорил, тебе для кофе надо. Вот. Бери.
Артём взял банку. Молоко было тёплое. Только что надоенное, видимо.
— Спасибо. Сколько стоит?
— Тьфу ты. Какой тебе стоит. Берешь — пользуйся. Милька сказала, у неё корова молока даёт больше, чем они выпить могут. Если каждый день надо — приходи к ней утром, нальет. Три литра можно. Больше — надо договариваться.
Артём повертел банку в руках. Молоко было жирное, густое. Совсем не то, что он привык использовать в городе — обезжиренное, гомогенизированное, в пластиковых бутылках с этикеткой «для капучино».
Он попробовал. Налил немного в чашку.
Молоко было сладковатое, плотное, с лёгким травяным привкусом. Совершенно другое.
— Баб Зин, а вы его никогда не пробовали в кофе? Вот так, с молоком?
— Я в кофе только воду лила. Так, чтоб не такой крепкий был. Это дед мой приучил. Он кофе пил, а я за компанию. Три ложки сахара — и нормально.
— А давайте я вам сделаю. С вашим молоком. Только правильно.
Баба Зина посмотрела на него с подозрением.
— Правильно — это как?
— Ну, как в городе. Только без пенки, как вы любите.
— Ну давай. Только не три ложки, две. Я ж говорила.
Артём налил эспрессо. Потом осторожно добавил тёплое деревенское молоко. Не взбивал. Просто долил. Положил две ложки сахара.
Баба Зина взяла кружку. Понюхала. Отпила.
Молчала секунд пять.
— О-о. Вот это другое дело. Вот это — вкусно. Вот такое можно каждый день пить.
Она допила всю кружку, до дна. Поставила на стойку.
— Сколько?
— Пятьдесят рублей.
— Пятьдесят? За это? Да я за такое сто отдала бы.
— Баб Зин, не надо сто. Пятьдесят.
Она отсчитала полтинник. Потом посмотрела на него поверх платка.
— Сынок, ты долго тут ещё будешь?
— Что?
— Ну. Кофейню эту. Будешь держать?
Артём замер. Вопрос прозвучал простым, но в нём было что-то ещё. Не любопытство. Забота. Как будто баба Зина знала что-то, чего он сам пока не понимал.
— Буду, — сказал он.
— Ну и хорошо. А то я смотрю, ты какой-то худой стал. Макароны, что ли, одни ешь?
— Нет, ну что вы…
— Вижу я. Милька! — крикнула она, хотя Милька была за три дома отсюда и никак не могла услышать. — Нет, не то. Я принесу тебе завтра. Картошки наварю. И котлет. Ты не спорь.
Артём не стал спорить.
Виктор и доски
Вечером зашёл Виктор. Без Нины. Один. С мешком.
— Вот, — сказал он, вываливая на стол кучу досок. — Я тебе столешницу новую сделаю. Эта у тебя шатается.
Артём посмотрел на стол. Тот действительно шатался. Он и раньше шатался, но Артём как-то привык, подкладывал салфетку под ножку.
— Витя, не надо. Я сам…
— Сам-сам. Давай сюда ножовку, если есть. Нет — я свою принесу.
Виктор остался. Пилил доски во дворе. Стучал. Ругался, когда гвоздь гнулся. Муска выбежала наружу, легла на опилки и наблюдала.
Через два часа столешница была готова. Ровная, гладкая, пахнущая свежим деревом.
— Вот так, — сказал Виктор, отряхивая руки. — Теперь не шатается.
— Спасибо. Сколько я тебе?
— Тём, ты что, серьёзно? Доски свои, руки свои. Ты ж мне кофе наливаешь. Квиты.
Он ушёл. Артём сел за новый стол. Твердый, крепкий. Не шатается.
Потом открыл телефон. Открыл сообщение от Стаса. Прочитал. Долго смотрел. Потом закрыл, не ответив.
Написал в ответ: «Стас, спасибо. Но я пока останусь. Тут у меня… короче, я не могу уехать. Потом объясню».
Стас ответил через минуту:
«Ок. Место ещё неделю будет. Думай».
Артём убрал телефон в карман. Баба Зина варила где-то у себя картошку — он видел дым из трубы. Муска лежала у двери. Кофемашина остывала, тихо постукивая.
Он сидел в тишине и думал.
Не о деньгах. И не о кофе. А о том, что здесь, в этом сарае, за два месяца произошло больше чего-то настоящего, чем за три года в городе. И что баба Зина, которая каждый день приходит с одним и тем же «сделай погорячее», значит для него сейчас больше, чем пятьсот городских клиентов с их кислотностью и послевкусием.
А потом за окном пошёл дождь. Муска подняла голову, прислушалась. И снова заснула.
