Лесник стоял на коленях на мокром льду, тяжело дыша. В груди колотилось сердце, руки дрожали — то ли от холода, то ли от адреналина. Волчица лежала рядом, её бок тяжело вздымался, мокрая шерсть облепила тело, подчёркивая округлившийся живот. Она не пыталась укусить, не рычала — только смотрела на человека широко раскрытыми глазами, в которых застыли боль и усталость.

Лесник медленно поднялся, отряхнул снег с куртки и огляделся. До его сторожки было минут пятнадцать ходу. Но как тащить туда дикого зверя? Волчица была тяжёлой, почти не двигалась, а каждая попытка подняться заканчивалась тем, что она снова падала на лёд, жалобно скуля.

— Эх, мать, — пробормотал он хрипло. — Ну что с тобой делать?

Он понимал, что оставить её здесь — значит обречь на смерть. От холода, от слабости, от того, что она не сможет добраться до логова. И он принял решение. Стянул с себя брезентовую куртку, накинул на волчицу, стараясь не приближать руки к морде, и, напрягшись, поднял её на руках.

Зверь дёрнулся, слабо всхлипнул, но не сопротивлялся.

Лесник шёл медленно, проваливаясь в сугробы, спотыкаясь о корни. Ноша была непомерной, но он нёс её, как когда-то нёс на руках своего маленького сына из больницы. Только сын давно вырос и уехал в город, а эту — он спас от верной гибели.

Дверь сторожки он открыл ногой, ввалился внутрь, бережно опустил волчицу на старый половик у печки. Потом быстро подбросил дров, раздул огонь, налил в миску тёплого молока. Волчица не пила. Она лежала, тяжело дыша, и смотрела на него влажными, странно благодарными глазами.

Лесник сел рядом, поставил перед ней миску и тихо сказал:

— Пей, дура. Я тебя не трону.

Она ещё долго не решалась. Потом осторожно приподняла голову, лизнула молоко, и вдруг начала жадно пить, захлёбываясь, стуча зубами по краю миски. Выпила всё, до последней капли, и снова уткнулась мордой в лапы.

Лесник добавил дров, повесил чайник, переоделся в сухое. Достал из погреба кусок старого мяса, разморозил, нарезал мелкими кусками. Волчица понюхала, отвернулась. Тогда он смешал мясо с молоком — она съела.

— Ну вот, — вздохнул он. — Жить будешь.

Спать он лёг на старом диване, а волчицу оставил у печки. Ночью она тихо скулила, ворочалась, иногда подходила к двери, царапала её. Лесник не спал, прислушивался, но не вставал. Зверь должен был привыкнуть.

На рассвете он проснулся от того, что кто-то тёплый дышал ему в лицо. Волчица стояла рядом, положив голову на край дивана, и смотрела на него. В её глазах уже не было страха. Только любопытство и что-то ещё, похожее на признательность.

— Мать, — усмехнулся лесник. — Ты бы хоть морду умыла.

Она лизнула его в щёку шершавым языком, потом медленно, тяжело, переваливаясь на больших лапах, пошла обратно к печке. Легла, свернулась клубком, положив голову на живот.

Через три дня волчица встала. Она уже уверенно ходила по сторожке, обнюхивала углы, заглядывала в кладовку. Лесник боялся, что она начнёт крушить всё вокруг, но зверь вёл себя удивительно спокойно. Будто понимала, что здесь — безопасно.

На четвёртый день она вышла во двор. Стояла у крыльца, втягивала воздух, но не убегала. Вернулась через час, легла у порога и уснула.

— Ты чего, мать? — удивился лесник. — Иди в лес. Там твои волки.

Она посмотрела на него и отвернулась.

А через неделю началось то, чего лесник никак не ожидал.

Волчица заметалась. Она ходила из угла в угол, царапала пол, тяжело дышала. Лесник понял — началось. Роды.

Он не знал, чем помочь. Размешал молоко с яйцом, поставил перед ней, но она не ела. Тогда он постелил у печки старые тряпки, сел рядом и стал ждать.

Всю ночь волчица мучилась. Она ложилась, вставала, тихо скулила. Лесник сидел рядом, гладил её по голове, что-то шептал. Утром, когда первые лучи солнца пробились сквозь заиндевевшие окна, он услышал первый писк.

Щенок. Маленький, мокрый, слепой.

Волчица лизнула его, перегрызла пуповину, уткнулась носом в тёплое тело. А через час родился второй. Потом третий. Четвёртый.

Четверо. Четыре маленьких волчонка, которые жадно приникли к материнскому животу.

Лесник смотрел на это чудо и не верил своим глазам. Он, одинокий старик, сидел в лесной сторожке, а рядом кормила детёнышей дикая волчица. И она не боялась его. Она принимала его присутствие как должное.

— Ну, мать, — сказал он тихо. — Теперь вы моя семья.

Щенки росли быстро. Через неделю они уже открыли глаза, через две — начали выползать из-под матери, тыкались носами в каждый угол, грызли половик, пытались жевать его старые валенки.

Лесник радовался, как ребёнок. Он разговаривал с ними, кормил их, когда волчица уставала. А она смотрела на него и, казалось, улыбалась.

Однажды вечером лесник сидел на крыльце и курил. Волчица вышла, села рядом, положила голову ему на колено.

— Знаешь, мать, — сказал он, глядя на звёзды. — Я ведь давно забыл, что значит — не быть одному. Ты пришла. И щенки твои. А завтра, может, уйдёшь. И останусь я опять один.

Волчица не ответила. Она вздохнула, прижалась к нему ближе и закрыла глаза.

Но идиллия длилась недолго.

На десятый день после родов лесник заметил странности. Волчица стала беспокойной. Она всё чаще выходила во двор, стояла, всматриваясь в лес, и тихо рычала. Щенки жались к ней, пищали.

— Чуешь кого-то? — спросил лесник.

Он и сам чувствовал — в лесу что-то изменилось. Тишина стала другой. Тревожной.

Утром он пошёл на обход. Прошёл по знакомой тропе, проверил капканы, посмотрел на лёд. Всё было спокойно. Но когда вернулся, волчица стояла у порога, взъерошенная, с поджатым хвостом. Щенки спрятались в углу и дрожали.

— Что с тобой, мать? — спросил лесник.

Она посмотрела ему за спину и зарычала. Глухо, предупреждающе.

Лесник обернулся. Никого.

Но волчица не успокаивалась. Она бегала от двери к окну, заглядывала в щели, вздрагивала от каждого шороха.

— Ладно, — сказал лесник. — Замкну дверь. Не бойся.

Он запер сторожку на засов, поправил фитиль в лампе, сел у печки. Волчица легла рядом, но не спала. Она лежала с открытыми глазами, навострив уши, и ждала.

Ночью лесник проснулся от резкого, пронзительного звука. Волчица выла. Не громко, а как-то надрывно, умоляюще. Он вскочил, подбежал к двери. На улице кто-то был.

Он прижался к косяку, замер. Снаружи слышались тяжёлые шаги, потом — голоса.

— Говорю тебе, он здесь, — прохрипел мужской голос. — Я видел, как он тащил её в сторожку.

— А нам какое дело? — ответил другой. — Волчица — не наша.

— Но она чужая. А он её приютил. Закон нарушил. Мы можем на этом заработать.

Лесник похолодел. Он узнал голоса — это были браконьеры из соседней деревни. Петрович и его сын. Они давно рыскали по лесу, ставили незаконные капканы, убивали зверей. Лесник жаловался на них егерю, но без толку — у браконьеров были связи.

— Зачем нам эта волчица? — снова спросил сын.

— Шкура. И щенки. На чёрном рынке за такого зверя дают хорошие деньги, — ответил отец. — А лесник — старый дурак. Он нам не помеха.

Лесник отступил от двери. Волчица стояла рядом, оскалив зубы. Она всё слышала.

— Тихо, — прошептал он. — Не шуми.

Он подошёл к окну, осторожно отодвинул занавеску. Во дворе стояли двое. У одного — ружьё, у другого — фонарь. Они медленно шли к дому.

— Убью, — прошептал лесник. — Если тронете — убью.

Он взял своё ружьё, проверил патроны. Волчица прижалась к его ноге, дрожала.

— Не бойся, — сказал он. — Не дам в обиду.

Но он не знал, что браконьеры пришли не одни. И что этот добрый поступок — спасение беременной волчицы — станет началом самого страшного кошмара в его жизни.

В ту ночь лес впервые за много лет услышал выстрелы.

А лесник услышал крик. И понял — назад дороги нет.