В то утро я, честно говоря, думал, что всё закончится именно так — вызовом охраны, госпожой Гайдук с её поджатыми губами и моими вещами в мусорном пакете.
Но Виктор просто стоял посреди спальни и смотрел на меня, как на сломанный механизм, который надо решить: чинить или выбросить.
— Мне нужно принять душ, — сказала я. Голос был хриплый, будто из меня кто-то всю ночь выжимал тряпку.
— Сядь.
Я села. Вернее, упала на край кровати, потому что ноги реально не держали.
Он стоял у окна, скрестив руки. Профиль — как с дешёвой обложки детектива. Только вот мне было настолько плохо, что вся эта суровость Виктора Руснака проходила как-то мимо.
— Почему не сказала, что болеешь? — спросил он.
— Потому что уволили бы.
— Ты вчера меняла бельё с температурой под сорок. Ты соображаешь, что могла тут грохнуться?
— Соображаю. Поэтому и прилегла.
Он сжал зубы. Я заметила, как под скулой у него дёрнулся желвак.
— Легла, — повторил он. — В мою кровать.
— Она была заправлена. Сменная. Я не думала, что вы вернётесь.
— Это мой дом. Спальня. Кровать. Ты вообще понимаешь, что могло быть?
Я смотрела на свои руки, покрытые мурашками. Всё внутри дрожало. Мне было одновременно жарко и холодно, и к горлу подступала тошнота.
— Я, наверное, умру, если вы уволите меня прямо сейчас, — сказала я очень тихо.
Виктор молчал.
Потом подошёл, взял с прикроватной тумбы телефон. Я слышала только несколько слов:
— Поднимись. Срочно.
Через три минуты в дверях уже стояла госпожа Гайдук — строгая женщина лет шестидесяти, в безупречном тёмно-синем костюме. Она посмотрела на меня, потом на Виктора. Она не задала ни одного лишнего вопроса.
— Вызывай врача, — сказал ей Виктор.
— Я не могу лежать здесь, — сказала я.
— Я не спросил, можешь или нет.
— Господин Руснак, мне лучше уйти в служебную комнату.
— Врача, — повторил он, не глядя на меня.
Госпожа Гайдук кивнула и вышла. Виктор взял пиджак, перекинул через руку и пошёл к двери.
— Олен, — он впервые сказал моё имя так, без фамилии.
Я подняла глаза.
— Если выяснится, что ты заразила весь дом, я уволю тебя не просто за сон в моей кровати, а за биотерроризм. Надеюсь, до этого не дойдёт.
Он вышел.
Я осталась сидеть в его спальне, на его кровати, и меня просто трясло. Мелко и противно.
Потом приехал врач.
Он долго слушал меня, светил в глаза, заставлял дышать ртом, задавал вопросы про боль. Врач был спокоен, деловит и явно привык к звонкам из этого дома в любое время суток. Он поставил какой-то диагноз, назвал его сложным словом. Сказал, что на ногах переносить это нельзя. Выписал антибиотики, порошки, какие-то капсулы.
Госпожа Гайдук стояла рядом, как тюремный надзиратель.
— Распоряжение господина Руснака, — сказала она, когда врач ушёл. — Ты остаёшься в доме на два дня. Карантин в служебном флигеле. Комната номер четыре. Вещи привезут.
— Но у меня брат…
— О брате сообщишь номер. Если он сможет сам разогреть суп и дождаться тебя — прекрасно. Если нет — мы что-нибудь придумаем.
Я знала, что не стоит спорить.
Но Тарас меня убил бы, если бы узнал, что я свалилась с температурой на чужой территории. Я думала о нём всю дорогу до служебного флигеля. Маленькая комната с белыми стенами, нормальной кроватью и окном в сад. Красиво, но как-то стерильно.
Я лежала и смотрела на тени от веток, которые шевелились на потолке. Постепенно мысли начали путаться. Температура лезла вверх. Мне казалось, что рядом сидит мама, что-то говорит. Но я не могла разобрать слов.
Через день стало лучше. Ненамного, но по крайней мере я могла стоять, пить чай и не ронять телефон.
Тарасу я писала, что взяла дополнительные смены. Врал он мне или верил — не знаю. Но в трубке он сказал:
— Ты выключаешь камеру, потому что я должен думать, что ты на работе?
— Потому что я в подсобке.
— Олена, я не идиот. Просто скажи, что ты жива.
— Жива. Тебе привезли продукты?
— Да. Этот твой водитель, он вообще не разговаривает. Как будто к тебе за хлебом ездил.
— Это не мой водитель.
— Ну да. Конечно.
Тарас замолчал. Где-то на фоне гудела больничная капельница. У него в тот день был процедурный день.
— Олен.
— Что?
— Не надо так вкалывать. Я смогу, это не конец.
Я закрыла глаза.
— Не говори глупости.
— Я серьёзно. Ты когда-нибудь слушаешь меня вообще?
— Ем суп и слушаю.
Он хмыкнул и отключился. А я сидела в этой белой комнате и думала о том, что если я завтра не выйду на смену, то следующий счёт мы не осилим.
На следующий день госпожа Гайдук выдала мне форму, чистую, накрахмаленную, и список заданий. Я снова вошла в кухню главного дома — и на секунду мне стало не по себе. Всё было прежним. Будто той ночи в спальне не было.
Я работала тихо. Мыла посуду, полировала столы, проверяла, не осыпались ли салфетки в малой гостиной. Дождь за окнами лил всю ночь, потом сменился мокрым снегом. В доме было тепло, но у меня внутри всё время было холодно.
На третий день вечером я решилась выйти на улицу — подышать. В рукаве была сигарета, припрятанная с прошлой недели. Я вообще-то не курю почти, но иногда, когда накрывает так, что не вдохнуть, тянусь к этой маленькой палочке.
Шла вдоль забора. Воздух был колючий, пахло мокрым деревом и бензином от гаража.
В глубине сада стоял чёрный внедорожник с открытой дверцей.
Я видела его — не впервые. Владелец машины часто выгуливал пса. Огромная серая кавказская овчарка. Иногда по утрам она сидела на траве, как каменная, и смотрела на дом.
Я хотела пройти мимо. Честно. Но из-за угла раздался треск — и на дорогу выскочил кто-то огромный.
Я замерла.
Сначала думала — пёс. Но это был не пёс.
Мужик, лысый, в чёрной куртке. Держал что-то в руке. Я не видела лица, только запах перегара и глухой голос:
— Стоять, а то словишь.
Я не успела ни вскрикнуть, ни отойти.
Собака зашлась лаем где-то рядом, за забором. Виктор вышел из-за машины.
Он не бежал. Просто подошёл быстро, будто у него ноги длиннее, чем положено. Схватил мужика за шкирку и швырнул к забору.
— Ещё раз сунешься — останешься без рук.
Я не видела, куда мужик делся потом. Только слышала, как что-то стукнуло, хрустнуло, и кто-то застонал.
Виктор повернулся ко мне. Взгляд у него был такой, что захотелось сесть прямо в грязь.
— Зачем вышла?
— Хотела подышать.
— Здесь нельзя дышать. Здесь периметр.
— Я не знала.
— Теперь знаешь.
Он подошёл ближе. Ближе, чем полагалось бы хозяину и домработнице. В темноте от него пахло холодом и кожаной курткой. Я стояла, не смея шевельнуться.
— Ты вся дрожишь, — сказал он.
— Я испугалась.
— Не ври.
— Холодно.
Виктор молча снял куртку и накинул на меня. Тяжелую, горячую от его плеча.
— До дома идти пять минут, — сказал он. — Сил хватит?
— Да.
— Тогда иди.
Я пошла. Он остался стоять с собакой. А я чувствовала, как внутри что-то гудит. Не из-за того мужика. Из-за того, что эта реальная история из жизни, которая началась с больничного счёта и сна в чужой кровати, становилась с каждым днём всё менее похожей на ту, что я могла понять и удержать под контролем.
За ужином госпожа Гайдук отвела меня в сторону.
— Господин Руснак распорядился, чтобы ночью ты оставалась во флигеле.
— Почему?
— Потому что безопаснее.
— А завтра?
— А завтра поговоришь с ним сама.
Она ушла, а я стояла и крутила в руках телефон. На экране — сообщение от Тараса:
«Мама снилась. Сказала, чтобы ты не бросала меня».
Я ответила:
«Не дождёшься».
Потом села за узкий стол, налила себе чай и уставилась в одну точку. Хотелось позвонить подруге, но я понимала, что в эту сторону лучше не выносить ничего. Даже если бы я рассказала половину, никто бы не поверил. А если бы поверили, начали бы звонить в полицию, в органы опеки, куда угодно.
Мне некуда было идти.
И, если честно, впервые за долгое время я не хотела уходить.
Утром я собиралась на смену как обычно, но что-то внутри сидело. Не то чтобы страх, скорее — предчувствие разговора, которого я не хотела.
На кухне пахло кофе. Чёрный, без сахара. Виктор сидел за столом и листал что-то в телефоне. Я думала, он даже не поднимет голову, но он поднял.
— Как себя чувствуешь?
— Нормально.
— Вчера ты выглядела хуже.
Я хотела ответить что-то про погоду, но вместо этого спросила в лоб:
— Что это было? Тот человек у забора.
Виктор отложил телефон.
— Должник. Иногда они приходят сюда лично, когда теряют инстинкт самосохранения.
— И что с ним теперь?
— Будет платить. Другой вопрос.
Он отпил кофе, не сводя с меня глаз. Я стояла в дверях кухни, руки в карманах форменного фартука. Мне надо было уже идти мыть посуду, но я не двигалась.
— Почему вы не уволили меня? — спросила я.
— Ты что, напрашиваешься?
— Нет. Просто хочу понять правила.
— Правила простые. Ты не выходишь ночью за пределы дома. Не подходишь к гостям. Не разгуливаешь по периметру. И не спишь в моей кровати.
— Про кровать я помню.
— Я тоже.
Он снова взял телефон. Разговор был окончен. Я выдохнула, пошла к раковине, включила воду. В голове крутились его слова. Особенно последние.
Госпожа Гайдук как раз зашла на кухню с белым списком. Протянула мне лист.
— Освежи постельное в гостевых. Две комнаты. Только не задерживайся наверху дольше нужного. Сегодня вечером приедет господин Ковач.
Имя мне ничего не сказало, но Гайдук произнесла его так, будто это гром.
— Поняла, — кивнула я.
— И Олен, — добавила она, задержавшись в дверях. — Не подходи к господину Руснаку, когда у него гости. Никаких личных просьб, никаких вопросов.
— Я и не собиралась.
— Все так говорят.
Она ушла, а я снова осталась со своими мыслями.
К вечеру дом начал наполняться чужим присутствием. Приехали две машины. Черные, наглухо тонированные. Из них вышли мужчины в костюмах. Я видела из окна служебного коридора, как Виктор встретил одного из них — пожилого, седого, с тростью. Они не пожали руки, просто коротко кивнули друг другу.
Госпожа Гайдук отправила меня наверх. Я меняла бельё в дальней гостевой, когда услышала за стеной голоса. Низкий, усталый голос Виктора:
— У нас был уговор. Ты не суёшься в мои дела, я не трогаю твои.
Седой усмехнулся:
— А ты посчитал, что можно решить всё без меня? Виктор, я тебя с двенадцати лет знаю. Ты начинаешь забывать, кто тебя вытащил.
— Я ничего не забыл.
— Тогда почему я узнаю о твоих должниках от чужих людей? Почему какой-то идиот ночью шляется у твоих ворот, и ни один из моих людей не в курсе?
Я замерла, держа пододеяльник в руках. Сердце бухало где-то в горле.
Виктор ответил не сразу.
— Ситуация была под контролем.
— Вчера ты вышел к забору без охраны. Ты оставил дверь открытой. Рядом с домом ходила твоя прислуга. Это ты называешь контролем?
Мне стало душно.
— Какая-то девка, — продолжал седой, — чуть не влезла в разборку. А если бы она увидела лишнее?
— Она не видела.
— Это не важно. Пока ты будешь прятать её по флигелям и вытирать сопли, она будет думать, что ей здесь можно больше других. А такие, знаешь, потом болтают. Или начинают писать в интернетах, что у мафиозного босса жена-домработница.
Они оба замолчали. Я не дышала.
Потом Виктор сказал:
— Она не болтает.
— Ты в этом уверен?
— Я в этом уверен.
Седой стукнул тростью по полу.
— Ладно. Но пусть не попадается мне на глаза. И пусть у неё будет короткая память.
Дверь в соседней комнате открылась. Я быстро расправила одеяло, сделала вид, что поправляю подушки. Через пару секунд дверь моей гостевой открылась. На пороге стоял Виктор.
— Долго ты ещё?
— Уже всё.
— Спускайся. Останься внизу.
— А если…
— Вниз, — перебил он, но не грубо. Скорее устало.
Я молча собрала грязное бельё в корзину и вышла. Седой стоял в коридоре, опираясь на трость, и смотрел на меня. Я не подняла глаз. Прошла мимо, как по струнке.
Внизу было тихо, как перед грозой. Охрана в холле стояла, не шевелясь. Госпожа Гайдук указала мне на кухню.
— Сиди там. Не высовывайся.
Я села за маленький стол у окна. Налила воды. Пальцы были ледяные. Из головы не выходила фраза «жена-домработница». И то, как Виктор ответил: «Она не болтает».
Не «я её уволю». Не «не твоё дело». А коротко и спокойно, будто уже проверил.
Часы на стене показывали почти одиннадцать. В доме что-то происходило. Хлопнула дверь кабинета, раздался смех, потом снова стало тихо. Я уже хотела пойти спросить, можно ли идти во флигель, когда на кухню зашёл один из охранников.
— Руснак уехал. Всё, можешь идти.
— Куда уехал?
Он посмотрел на меня, как на дуру.
— По делам.
Я забрала телефон, накинула тёплую кофту и пошла через двор. Холодно было так, что нос мгновенно заледенел. Во флигеле пахло сыростью и старым деревом. Я включила маленький ночник, села на кровать и уставилась на телефон.
Написала Тарасу.
«Как ты?»
Он не ответил. Обычно отвечает быстро, если не спит. Я набрала ещё раз.
«Тарас. Не игнорь».
Тишина.
Потом пришло сообщение, но не от него. Номер был незнакомый.
«Если хочешь, чтобы с твоим братом всё было хорошо, уезжай из этого дома».
Я смотрела на экран, пока он не потух.
Руки не слушались. Я набрала Тараса, но вызов сбросился. Потом ещё раз. И ещё.
Через минуту он сам перезвонил.
— Ты чего? — голос у него был сонный.
— Ты где?
— Дома. Заснул.
— Ты в порядке?
— Ну да. А что?
Я не ответила. Смотрела на тёмное окно. За ним — чернота и голые ветки.
— Олен?
— Запри дверь, — сказала я тихо.
— Она заперта.
— Проверь.
Слышу, как он вздыхает, встаёт, идёт по коридору. Потом щёлкает замок.
— Да закрыто всё. Что случилось?
— Ничего. Просто не выходи никуда.
— Ты меня пугаешь.
— Я завтра приеду.
— У тебя выходной?
— Не знаю. Но приеду.
Он помолчал.
— Спокойной ночи, Олен.
— Спокойной.
Я отключилась и осталась сидеть. Телефон лежал на одеяле. Экран снова загорелся. Тот же незнакомый номер:
«Я не шучу».
Я набрала в ответ:
«Кто вы?»
И уставилась на экран.
Точка, точка, точка. Как будто кто-то набирает ответ. Но сообщение так и не пришло.
Ночью мне снился лес. Глубокий, тёмный, пахло хвоей и дымом. Я бежала, потому что за мной кто-то шёл. Потом вышла на поляну и увидела огромного медведя. Он смотрел на меня и не двигался. Но это было не страшно. Хотя должна была быть именно встреча с медведем, о которой потом рассказывают с нервным смехом. А во сне было тихо, будто он меня охранял. И тут же — образ пса Виктора, огромного серого пса, который сидел рядом и смотрел в ту же сторону.
Я проснулась в шесть утра.
Телефон разрядился полностью. Свет не включался — наверное, пробки. За окном всё ещё было темно. Я зажгла свечу, нашла зарядку и кое-как оживила телефон.
Первое сообщение — от Виктора.
«Жду в главном доме в 7:00».
Я глянула на часы. 6:48.
Выскочила, на ходу поправляя волосы. На улице пахло снегом. Ветер колол щёки.
Когда я вошла на кухню, Виктор уже сидел. Перед ним стояла нетронутая чашка кофе.
— Закрой дверь, — сказал он.
Я закрыла.
— Кому ещё ты писала ночью?
Я сжала телефон в руке.
— Не писала. Мне писали.
Он поднял глаза. В утреннем свете они были не серые, а какие-то бледные, как вода.
— Покажи.
Я не шевелилась. Он не повторил. Просто смотрел.
И я протянула ему телефон.
Он читал долго. Потом положил экран на стол.
— Когда это пришло?
— Вчера. После одиннадцати.
— Почему не сообщила охране?
— Я не думала, что это важно. Может, ошиблись.
— Твоя ошибка — думать, что здесь бывает «просто так».
Он поднялся, обошёл стол и встал рядом. Близко.
— Сейчас ты пойдёшь в свою комнату, соберёшь вещи. Никуда не выходишь. Охрана увезёт тебя в город.
— Увольняете?
— Нет. Отвожу в безопасное место.
— Что это значит?
— Значит, что твой брат — не игрушка. И ты — не повод для чужого манёвра.
Я стояла и слышала, как где-то тихо капает вода из крана. Кап. Кап.
— А кто это писал?
— Выясняю.
— И что будет с нами?
Он помолчал.
— Олен, ты вляпалась. Не в мою кровать. Ты вляпалась в мой мир. Теперь ты должна решить.
— Что решить?
— Либо ты уезжаешь прямо сейчас, и мы забываем друг друга. Либо остаёшься и делаешь всё, что я говорю. Без вопросов.
Я сглотнула.
— А если я выберу второе?
Он наклонился совсем близко.
— Тогда ты больше не уходишь из этого дома без моего ведома.
В кухне стало совсем тихо. Только часы тикали.
И где-то наверху включился свет.
