Я не спала всю ночь. Сидела на кухне, прижимая к щеке пакет замороженного горошка, и смотрела на экран ноутбука. Губа распухла, на скуле начинал проявляться синяк. Когда я дотрагивалась до лица, кожа горела.
Антон ушёл сразу после того, как я заблокировала карты. Точнее, сначала он попытался вырвать у меня телефон, но я успела нажать несколько кнопок. Он стоял надо мной, красный, потный, орал что-то про неуважение, про то, что я разрушаю семью. Лариса собирала посуду с таким лицом, будто это я устроила истерику на ровном месте. Денис по дороге в прихожую бросил, что я «просто устала и завтра одумаюсь». Инна даже не попрощалась.
Дверь хлопнула. Я осталась одна.
И вот теперь сидела на кухне с замороженным горошком и думала: а что, собственно, было дальше?
Позвонить маме? Она сразу скажет, что я сама виновата. Что Антон хороший мальчик, просто вспылил. Что в семье всякое бывает. Что надо быть мудрее.
Позвонить подруге? Последний раз мы виделись полгода назад. Она звала меня на день рождения, а я не пришла, потому что у Антона в тот вечер была важная встреча, и я должна была приготовить ужин для его родителей. Мы так и не встретились.
Позвонить юристу? Я сама себе юрист. Финансовый директор. Человек, который в рабочие часы принимает решения на миллионы долларов, а дома не может решить, как защитить собственное лицо.
Я не плакала. Это было самое странное. Ни одной слезинки. Просто пустота и очень тихая, очень ясная злость.
В три часа ночи я открыла приложение банка и начала смотреть историю транзакций за пять лет.
Это было похоже на эксгумацию.
Я прокручивала список платежей, и каждая строка как будто отвешивала мне новую пощёчину. Тысяча долларов в месяц Ларисе. Восемьсот — за аренду квартиры Дениса. Лекарства Виктора — отдельной строкой, каждый месяц, в течение трёх лет. Страховка на «Лексус» Антона — полторы тысячи в год, при том что водила его в основном не Антон, а Денис. Оплата стоматолога для Инны. Двадцать тысяч рублей на шторы Ларисе. Четыреста долларов на какой-то благотворительный ужин, где Инна «должна была выглядеть».
Я листала и листала. Сумма росла. Внизу экрана банк услужливо подсвечивал общие расходы по карте. Когда я увидела итоговую цифру за пять лет, мне пришлось отложить телефон и несколько минут просто смотреть в стену.
Я не могла поверить, что позволила этому случиться.
Нет, я, конечно, знала, сколько им перевожу. Просто никогда не смотрела на всё сразу. Никогда не складывала. Не превращала в единую цифру. А теперь она горела на экране, и от неё нельзя было отвернуться.
Сто тысяч долларов. Может, больше. Я боялась считать точнее.
В пять утра я приняла душ. Горячая вода обожгла разбитую губу. Я стояла под струями и впервые за долгое время чувствовала собственное тело — уставшее, напряжённое, но живое. Целое. Не сломанное.
В шесть я села за стол и написала то самое письмо.
Не Антону. Не Ларисе.
Своему банковскому менеджеру, бухгалтеру и человеку, который вёл мои личные инвестиции. Я сформулировала коротко: закрыть доступ всем доверенным лицам, перевыпустить карты, изменить пароли, заблокировать совместный счёт и отправить уведомление о том, что все автоматические платежи по договорам, оформленным на имя Антона Геннадьевича Соколова, с сегодняшнего дня не обслуживаются.
Письмо ушло в семь.
В восемь позвонил Антон.
Я посмотрела на экран. Телефон вибрировал, полз по столу, как большой сердитый жук. Я не взяла трубку.
Через минуту он позвонил снова.
Потом ещё раз.
Я встала, налила себе кофе, выключила звук и села к окну. Дождь закончился. Утро было серым, мокрым, с обрывками тумана над соседними домами. На подоконнике стояла маленькая ампельная герань, которую я купила три месяца назад, но так и не пересадила — не было времени. Земля в горшке пересохла, листья по краям пожелтели. Я потрогала сухую почву пальцем. «Надо полить», — подумала я. И от этой простой мысли вдруг защемило где-то под рёбрами.
В девять утра в дверь начали звонить.
Звонок был длинным, настойчивым. Потом стук. Потом снова звонок.
Я подошла, посмотрела в глазок. Лариса стояла на лестничной площадке. Вид у неё был такой, будто она пришла на разборки в супермаркете.
— Марина! Открой! Это несерьёзно!
Я молчала.
— Ты не имеешь права блокировать карты! Там деньги моего сына!
Формулировка заставила меня улыбнуться. Несмотря на распухшую губу.
За все пять лет Антон не положил на совместный счёт ни рубля. Я проверяла дважды. Он работал менеджером в автосервисе, принадлежащем его же дяде. Зарплата уходила на его личные расходы и обеды с друзьями. Иногда он занимал у меня до получки. Возвращал редко.
Я постояла у двери ещё минуту. Лариса продолжала трезвонить.
Потом раздался другой звук — вибрация в моей сумке. Я достала телефон. Сообщение от Антона:
«Если не откроешь маме — пожалеешь».
Я посмотрела на экран. Потом на дверь, за которой стояла его мать.
Потом повернулась и пошла в спальню.
Дверца шкафа скрипнула. Я вытащила с верхней полки небольшой чемодан, который не использовала с последней командировки. Открыла его, поставила на кровать.
Потом начала складывать вещи.
Это было странное чувство: я двигалась быстро, без суеты. Доставала бельё, футболки, джинсы, пару рубашек, костюм на случай рабочих переговоров. Сложила ноутбук, зарядку, документы. Косметичка, расчёска, таблетки, духи.
Я не думала, куда поеду. Просто понимала, что оставаться в этой квартире нельзя. Потому что через час сюда явится Антон. А через два — Денис. А к вечеру соберутся все, и они снова будут стоять у меня на кухне и объяснять, что мне нужно делать с моими деньгами.
Я подошла к комоду, выдвинула верхний ящик. Там лежало всё то, что я не надевала годами: старые серьги, кольцо от бабушки, цепочка с крестиком. Паспорт. Свидетельство о браке.
Я взяла паспорт и положила в сумку. Свидетельство даже не раскрыла.
Телефон снова зажужжал. Я глянула: Лариса звонила. Потом пришло сообщение от Инны:
«Мариш, ну хватит. Это уже некрасиво. Все понимают, что ты обиделась. Но блокировать карты из-за ссоры? Антон переживает. Открой дверь, поговорим по-человечески».
Я не ответила.
Через десять минут я стояла в прихожей. Дверной звонок ещё раз взвизгнул. Лариса, видимо, устала и села на ступеньки — я слышала её тяжёлое дыхание через дверь.
— Я вызову полицию! Ты меня слышишь? Ты не имеешь права выгонять меня на площадку! Я мать твоего мужа!
Я надела кроссовки, накинула плащ. Взяла чемодан, сумку с ноутбуком. В последний момент остановилась у зеркала. Из отражения на меня смотрела женщина с разбитой губой, тёмным пятном на скуле и воспалёнными глазами. Но подбородок не дрожал.
Я открыла дверь.
Лариса поднялась, как по сигналу. Глаза у неё заблестели — наверное, решила, что я сейчас извинюсь. Но я просто вышла, повернула ключ и направилась к лифту.
— Ты куда собралась? — крикнула она мне в спину.
— Вам же нужна была моя квартира, — ответила я, не оборачиваясь. — Пользуйтесь.
Она что-то закричала, но двери лифта уже закрылись.
Отель на другом конце города. Обычный, без претензий. Я выбрала его не потому, что там дешевле, а потому что рядом был мой офис. А ещё потому, что в холле пахло хлоркой и растворимым кофе, и это возвращало меня в то время, когда я жила одна и никому ничего не должна была.
Я сняла номер на неделю. Девушка за стойкой посмотрела на моё лицо, но ничего не спросила. Просто протянула ключ-карту и пожелала хорошего дня.
Хорошего.
В номере я первым делом разрядила телефон. Сообщения валились сплошным потоком. Антон, Денис, Инна, Лариса. Все писали по очереди, но с одной интонацией.
«Что ты творишь?»
«Остановись, пока не поздно».
«Ты разрушаешь семью».
«Я тебя предупреждал».
«Открой дверь, это мама».
«Позвони мне немедленно».
Я выключила уведомления и положила телефон экраном вниз.
Потом села на край кровати и наконец заплакала.
Тихо, без голоса. Слёзы текли по подбородку, капали на колени. Плечи тряслись. Я не вытирала лицо, просто смотрела на шторы, на серый свет за окном, на собственные руки, сжимающие край одеяла.
Плакала не от жалости к себе. От облегчения. От того, что наконец-то разрешила себе уехать.
Первый звонок раздался на следующий день в обед.
Я сидела в кафе рядом с офисом и ела суп. Скула болела. Губа припухла, и ложку приходилось заводить осторожно, боком. Телефон завибрировал. Номер был незнакомый, но я всё равно ответила — по привычке.
— Марина Юрьевна?
— Да.
— Это Павел из отдела обслуживания. Вам удобно говорить?
Павел вёл мои личные счета в банке последние четыре года. Хороший парень, всегда оперативно отвечал на письма. Я сразу напряглась.
— Что-то случилось?
— Да, — он замялся. — Ваш супруг сегодня был в отделении. Пытался восстановить доступ к совместному счёту. Очень настаивал. Требовал встречи с руководителем. Писал заявление.
Я отодвинула тарелку.
— И каков статус?
— Мы отказали. Он не является распорядителем счёта. Но он намерен идти выше. Возможен звонок от нашего руководства. Я подумал, что вам нужно знать.
— Спасибо, Павел.
— Ещё кое-что, — он понизил голос. — Он сказал, что если мы не разблокируем счёт, он напишет заявление о том, что вы мошеннически завладели семейными средствами. Юридическая служба сейчас разбирается.
Я закрыла глаза.
Конечно. Именно это он и сделает. Антон никогда не умел признавать ошибки. Зато очень хорошо умел обвинять.
— Хорошо. Пусть разбираются. У меня все документы в порядке.
— Я в вас не сомневаюсь. Держитесь.
— Спасибо.
Я положила телефон на стол. Суп остыл. Есть больше не хотелось.
Я откинулась на спинку стула и стала смотреть на прохожих. Молодая пара катила коляску. Мужчина нёс два стакана кофе, женщина смеялась. Обычная жизнь шла своим чередом. А я сидела в кафе с синяком на скуле и пыталась понять, как умудрилась превратить себя в человека, которого бьют на собственной кухне.
В этот момент мне позвонил мой начальник.
— Марина, зайди.
Сергей Владимирович сидел в своём кабинете, листал бумаги. Я вошла и остановилась у двери. Он поднял глаза, хотел что-то сказать, но осёкся. Посмотрел на моё лицо.
— Это как понимать?
Я не стала выдумывать.
— Домашняя ссора.
Он помолчал, снял очки, положил их на стол.
— Марина Юрьевна, ты же финансовый директор. Ты не можешь приходить в офис с таким лицом.
— Я знаю. Сегодня потерпите. Завтра куплю корректор.
Сергей Владимирович вздохнул.
— Это не смешно.
— Я и не шучу.
Он встал, подошёл к окну. За окном шёл мелкий дождь. Я ждала.
— У тебя сейчас запланированы переговоры с «Трансфармой». Ты пойдёшь туда в таком виде?
— Пойду. Они смотрят в отчёт, а не на мою скулу.
— Они смотрят на всё. Ты знаешь, как это работает.
Я молчала.
Он повернулся ко мне.
— Если это муж, ты должна что-то решать. Я не имею права лезть в твою личную жизнь, но мне нужен сотрудник, который может работать. Через неделю закрываем квартал. Ты справишься?
— Справлюсь.
— Вот и хорошо.
Я повернулась к двери, но он окликнул.
— Марина.
— Да?
— Если надо — у меня есть знакомый адвокат. По семейным делам. Может, тебе не нужен, но вдруг.
Я кивнула.
— Спасибо. Подумаю.
Вышла из кабинета. За дверью меня уже ждала Алла, моя ассистентка. Она сделала вид, что не заметила синяк. Просто положила передо мной папку с документами и начала пересказывать повестку дня.
В офисе все вели себя так, будто ничего не случилось. Это было удобно. И одновременно странно — как будто я разваливаюсь на части, а вокруг все продолжают обсуждать квартальные планы и логистику.
Антон нашёл меня через два дня.
Я возвращалась из офиса в отель. Он стоял у входа, курил. Увидел меня и бросил сигарету в урну с такой силой, что мимо пролетели искры.
— Решила поиграть в беглянку?
Я остановилась в паре метров.
— Решила пожить отдельно.
— Ты заблокировала карты. Мама в истерике. Отец без лекарств. Ты вообще понимаешь, что ты наделала?
Я посмотрела на него. Обычное лицо. Обычный голос. Но что-то в нём было теперь чужое. Будто я смотрела на актёра, который играет роль моего мужа.
— Виктор может получить любое лекарство. Для этого нужно показать рецепт. Я сказала об этом ещё за ужином.
— Это не рецепты! Это нормальные человеческие отношения! Ты должна содержать родителей мужа, это традиция!
— А бить жену — тоже традиция?
Он сделал шаг ко мне. Я отступила к двери отеля. В этот момент изнутри вышел охранник — пожилой мужчина в форме, с эмблемой отеля на рубашке. Он встал в проёме и молча скрестил руки.
Антон сбавил тон.
— Марина, по-хорошему прошу: вернись домой. Разблокируй счета. Поговорим как взрослые.
— Как взрослые, — повторила я. — Хорошо. Тогда начни с того, что скажи мне правду: зачем тебе полторы тысячи долларов в месяц на родителей, если я и так оплачиваю их квартиру, еду и лекарства? Куда шли эти деньги?
Он прищурился.
— Это не твоё дело.
— Это мои деньги. Значит, моё.
— Ты моя жена. И деньги у нас общие.
— По документам — нет.
Он скрипнул зубами. Сжал кулаки. Охранник не двинулся, но я заметила, как он переступил с ноги на ногу.
— Ладно, — тихо сказал Антон. — Хочешь по-плохому? Будет по-плохому. Ты ещё пожалеешь.
Он развернулся и пошёл к машине. Я проводила его взглядом. Охранник посмотрел на меня, не спрашивая ничего, просто кивнул. Я вошла в холл.
В лифте у меня дрожали колени. Я прижалась к стене, посмотрела в потолок. «Ты ещё пожалеешь».
Что ж, я уже жалею. Но не о том, о чём он думает.
В тот вечер я впервые за пять лет позвонила старой подруге.
Катя ответила после третьего гудка. Голос был удивлённый, но не злой.
— Ого. Неожиданно.
— Привет. Я знаю, что пропала.
— Ну, почти на два года.
— Прости.
— Подожди. Что случилось? У тебя голос странный.
Я сидела в номере, на подоконнике, прижимая телефон к уху. Внизу шумел проспект, ревели моторы, а в моей груди было тихо.
— Мне нужно где-то переночевать. Может, на пару недель. Я ушла от Антона.
Катя помолчала.
— Ушла? Серьёзно? А почему не к родителям?
— К маме не могу. Не сейчас.
— А твоя квартира?
— Там может быть его мать. С ней и мужем мне встречаться не хочется.
Катя снова замолчала. Я слышала, как на фоне у неё булькает чайник.
— Ладно. Приезжай. Диван есть, кот тоже. Кот у меня новый, зовут Герман. Жрёт, гад, как ипотека. Но уживётесь.
У меня защипало в горле.
— Спасибо.
— Не благодари. Расскажешь всё при встрече.
Я выехала через час.
Катя встретила меня в дверях в пижаме с единорогами. Увидела мой синяк и ничего не сказала. Просто открыла дверь шире и посторонилась.
— Проходи. Суп будешь? У меня борщ.
— Буду.
Я вошла. В её квартире пахло выпечкой и стиральным порошком. На кухне тихо гудел холодильник. На полу, растянувшись на коврике, спал толстый серый кот.
Я села за стол. Катя поставила передо мной тарелку борща, нарезала хлеб, налила чай. Потом села напротив.
— Ну, — сказала она, — рассказывай.
И я рассказала.
Не быстро, не складно. Перескакивая с одного на другое. Вспоминая то ужин, то пощёчину, то Ларису с курицей, то Дениса с телефоном. Катя слушала молча. Только иногда качала головой и подливала мне чай.
Когда я дошла до того, как лежала на полу и смотрела на помаду, укатившуюся под стол, Катя встала и вышла. Вернулась через минуту с пачкой бумажных платков. Бросила на стол.
— Мне ты можешь сказать. Я не мама и не свекровь.
Я взяла платок, смяла в кулаке.
— Я не плачу уже. Всё выплакала.
— Ну и правильно. Так этот гад тебя дважды ударил?
— Дважды.
— А свекровь сидела и смотрела?
— Говорила: пусть знает своё место.
Катя сжала зубы. Потом встала, подошла к холодильнику, достала коробку с пирожными, поставила передо мной.
— Ешь. Такое надо заедать сладким.
Я засмеялась. Впервые за несколько дней. Смех получился нервный, с всхлипом, но настоящий.
— Это пирожные решают?
— Нет. Но помогают думать.
Мы ели пирожные ложками прямо из коробки. Катя рассказала, как полгода назад бросила работу в агентстве и ушла во фриланс. Как завела кота. Как поссорилась с соседом из-за того, что тот жалуется на топот по ночам.
Обычная жизнь. Чужая, но тёплая.
Мне было спокойно. Впервые за пять лет меня никто не упрекал.
Через три дня я получила официальное письмо от адвоката Антона.
Точнее, от человека, который так представился. Он писал, что мой супруг «крайне обеспокоен состоянием семейных финансов» и «готов урегулировать вопрос мирным путём». Дальше шли условия: разблокировать счета, вернуться в квартиру, продолжить переводить родителям по 1500 долларов в месяц. И «не создавать конфликтных ситуаций в кругу близких».
Я прочитала письмо в кафе на обеденном перерыве. Потом переслала его Сергею Владимировичу с вопросом, актуален ли ещё телефон того самого знакомого адвоката.
Он ответил через две минуты: «Сейчас скину».
И скинул.
Я позвонила в тот же вечер.
Адвоката звали Игорь Маркович. Голос у него был низкий, усталый, но деловитый. Я коротко изложила ситуацию: брак, общее хозяйство, физическое насилие при свидетелях, финансовые претензии, заблокированные счета.
Он выслушал, не перебивая.
— Скажите, Марина Юрьевна, вы хотите развестись?
Вопрос повис в воздухе. Я сидела на кухне у Кати, в её пижаме с лимонами, и смотрела на остывший чай.
— Да.
— Вам нужно зафиксировать побои. Без этого будет сложнее. Вы обращались к врачу?
— Нет.
— Обратитесь. Завтра же. Сделайте фото, получите справку. Если есть свидетели — хорошо. Их показания пригодятся.
— Свидетелей пятеро. Только они все на его стороне.
— Не важно. Главное, что они были. Начнём с медицинского освидетельствования, а дальше будем решать.
Он спросил про квартиру, про счета, про зарплату. Всё записал. Потом, уже в конце, сказал:
— И ещё, Марина Юрьевна. Не ведитесь на их переговоры. Люди, которые били вас при свидетелях, не будут договариваться честно. Сначала документы.
Я поблагодарила и положила трубку.
Катя вышла из комнаты, потянулась.
— Ну?
— Буду фиксировать побои.
— Наконец-то.
Она налила себе воды и добавила:
— Слушай, а чего ты вообще ждала пять лет? Нет, я понимаю, любовь и всё такое. Но если честно: ты же умная баба. Почему?
Я задумалась.
Почему?
— Наверное, потому, что я верила, что всё можно исправить. Что если быть достаточно терпеливой, достаточно щедрой, достаточно удобной — они когда-нибудь увидят во мне не кошелёк, а человека.
— И как? Увидели?
Я покачала головой.
Катя села рядом.
— Они не увидят. Им не нужно. Им нужно, чтобы ты молчала, платила и не задавала вопросов. А ты вдруг заговорила.
Я хмыкнула.
— Ты прямо как юрист.
— Я просто кошатница. Но я знаю жизнь.
Она потрепала кота за ухом. Тот дёрнул хвостом, но глаз не открыл.
На следующее утро я пошла в травмпункт.
Синяк уже пожелтел по краям, но врач, молодая женщина лет тридцати, всё зафиксировала. Спросила, что случилось. Я сказала: муж ударил. Она не ахнула, не округлила глаза. Просто кивнула, выписала справку и порекомендовала сходить к неврологу.
— После ударов по лицу бывают сотрясения. Проверьтесь.
Я вышла из кабинета, села на скамейку в коридоре и долго смотрела на справку. Наверное, в тот момент до меня впервые до конца дошло: это теперь не просто ссора. Это документ. Это последствия. Это то, с чем мне жить дальше.
Я сняла копию, сделала фото на телефон, отправила Игорю Марковичу.
Потом поехала на работу.
В офисе было тихо. Все сидели в своих кабинетах, горел свет, пахло кофе. Алла принесла мне отчёт по бюджету, спросила, всё ли в порядке. Я кивнула. Она вышла.
Я открыла почту.
Письмо от Антона.
«Марина, забери вещи из квартиры до конца недели. И привези ключи. Мама говорит, что видеть тебя не может. Твоё барахло я сложил в коробки. Если не заберёшь — выкину на помойку».
Я перечитала дважды.
Потом набрала адвоката и спросила, имеет ли он право выкидывать мои вещи.
— Нет, — сказал Игорь Маркович. — Зафиксируйте это письмо. И заберите вещи с полицией. Я организую участкового.
— С полицией? Это обязательно?
— Если он уже бил вас, лучше не встречаться с ним наедине.
Я закрыла глаза.
— Хорошо.
— Завтра в одиннадцать. Подъедет участковый. Вы успеваете?
— Успею.
Я положила трубку. Потом открыла календарь, поставила напоминание. Чёрная строка: «Квартира. Полиция. Вещи».
И вдруг поймала себя на мысли: я не боюсь. Я устала. Но не боюсь.
Это было непривычно.
Участкового звали Максим. Лет сорок, крупный, спокойный. Он приехал чуть раньше меня и ждал у подъезда. Я подошла, поздоровалась. Он глянул на мой синяк, кивнул.
— Держитесь рядом. Если начнёт кричать — не реагируйте. Я разберусь.
Мы поднялись на пятый этаж. Я вставила ключ в замочную скважину. Ключ не повернулся. Я попробовала ещё раз. Нет.
Я нажала на звонок.
Тишина.
Потом из-за двери послышалось шарканье. Глазок потемнел. Затем щёлкнул замок, и дверь приоткрылась.
На пороге стояла Лариса.
— А, явилась, — она окинула меня взглядом. — А чего с ним?
— Я участковый Максим Алексеевич, — представился Максим. — Приехал присутствовать при передаче личных вещей гражданки.
Лариса поджала губы.
— Какие вещи? Она сама ушла. Никто её не выгонял.
— Она имеет право забрать своё имущество. Откройте, пожалуйста.
Лариса не двигалась.
— Антона нет дома.
— А вы?
— Я мать его. Имею право быть в квартире.
— Хорошо. Тогда я пройду вместе с гражданкой. Она заберёт вещи, и мы уйдём.
Лариса ещё пару секунд посверлила нас глазами, потом отошла, шаркая тапками.
Я вошла.
В квартире стоял запах чужой еды. На кухне была гора посуды. В углу прихожей — мои коробки, перевязанные скотчем. Лариса действительно сложила моё «барахло».
Я открыла верхнюю коробку. Сверху лежала моя шуба, смятая в ком. Под ней — книги, какие-то папки, фен, шкатулка с бижутерией. Всё вперемешку.
Максим стоял рядом и не вмешивался. Лариса села на стул в прихожей и смотрела.
— Побыстрее, — бросила она. — У меня сериал.
Я не ответила. Подняла первую коробку. Она была тяжёлой. Максим взял вторую. Третью — с вещами из шкафа — мы тоже вынесли в коридор.
В какой-то момент из глубины квартиры раздался звонок телефона. Лариса лениво потянулась, взяла трубку.
— Алло. Да, она тут. Ходит. Вещи забирает. Да. Ну, я смотрю, чтобы не спёрла ничего.
Я замерла. Повернулась к ней.
— Повторите?
Лариса демонстративно отвернулась, заговорила в трубку громче:
— Сейчас закончит и уйдёт. Не волнуйся, сыночек. Все твои вещи на месте.
Максим мягко тронул меня за локоть.
— Марина Юрьевна, не отвлекайтесь. Забирайте последнее — и выходим.
Я стиснула зубы. Подняла последнюю коробку. Внутри что-то звякнуло — кажется, разбился флакон духов.
Лариса ухмыльнулась, не отрываясь от телефона.
Мы вышли. Дверь за нами захлопнулась с такой силой, что эхо прокатилось по подъезду.
Внизу, у машины, Максим помог мне загрузить коробки. Я стояла на ветру, смотрела на окна своей квартиры. Они были темны.
— Если будут угрозы — фиксируйте, — сказал он. — И не вступайте в диалог. Особенно с матерью.
Я кивнула.
— Спасибо.
Он уехал.
