Как все начиналось
Ну, короче, я расскажу как есть. Без прикрас.
Я в тот день вышел на обход раньше обычного. Станция у нас маленькая, на отшибе. Зимой там вообще тоска: ветер гуляет, снег забивает все щели, и такое чувство, будто ты один на всей планете. Заверюха тогда знатная была, небо еще с утра затянуло, а к обеду уже мело так, что в трех метрах ничего не видно.
Григорий — это я. Ветеран. Местные меня так и зовут, хотя у меня и фамилия есть нормальная. Но как-то прилипло. Ну, ветеран и ветеран. Мне не жалко.
Возвращался я со стороны старого карьера. Там у меня короткая тропа, если напрямик, но в такую погоду лучше бы по дороге, конечно. Но кто ж знал.
Иду. Фонарь в одну руку, второй капюшон придерживаю, потому что ветер все время норовит сорвать. Тихо так, только снег скрипит под сапогами. И тут слышу — звук.
Тонкий такой. Будто ребенок хнычет. Но не человеческий. Нет.
Я сначала подумал, почудилось. Ветер в лесу чего только не нашепчет. Стою, дышу. Нет. Опять.
Захлебнулся кто-то. Тоненько так, с придыханием. Как будто из последних сил.
Ну, я и пошел на звук. А там расщелина. Неглубокая, но с тропы не видно. Снег подкрался, сравнял края, и если бы не фонарь — прошел бы мимо.
Свет вниз, а там…
У капкана
Сначала я увидел только капкан. Тяжелый, старый, с усиленными пружинами. Такие теперь редко ставят, но кто-то, видать, приноровился. И в этом капкане — лапа. Маленькая, серебристая на фоне темного металла.
Волчонок.
Совсем еще щенок, месяца три-четыре. Тощий, ребра видно, дышит прерывисто. И рядом с ним второй. Чуть покрупнее, пепельно-серый. Стоит, лапы расставил, шерсть дыбом. И смотрит на меня. Не рычит. Просто смотрит, и все внутри холодеет от этого взгляда.
А я стою по пояс в снегу, с фонарем, и не знаю, что делать.
Волчонок, который свободный, весь в крови. Я сначала не понял, откуда. Думал, его тоже зацепило. А потом присмотрелся — морда в свежих ранах, губы разбиты, на зубах металлическая пыль. Он металл грыз. Капкан. Пытался разжать.
Я только потом, уже дома, разглядел: у него и когти сорваны, и десны порваны. Он, получается, несколько часов, наверное, вгрызался в этот металл, пытаясь освободить брата.
И все это — под снегом, на морозе, один.
Я сделал шаг вниз, в расщелину. Пепельный не отскочил. Наоборот, встал перед братом, заслонил. Даже когда я куртку снял и потянулся, он не ушел.
Пришлось с ним говорить.
Ну, не знаю. Так, бормотать. Глупо со стороны, но что еще делать. Говорю: «Не трону я вас. Дай посмотрю». А у самого руки дрожат, потому что если капкан не разожмется, то не жилец звереныш. Лапа уже синяя, припухла.
Он меня, кажется, понял. Или просто силы кончились. Отошел на полшага. Но как я только начинал наклоняться к раненому, он снова подлезал, прикрывал его телом. Не давал.
Я и мясо ему бросил. Была у меня в сумке пара кусков с обеда, завернутые в тряпицу. Думал, может, отвлечется, пока я капкан разжимаю.
Не взял.
Вообще не посмотрел на мясо. Только на брата и на меня.
Тогда я снял куртку, накрыл обоих, навалился на пружины. Они тугие, пальцы ломит до сих пор, как вспомню. Но разжал. И сразу, не разбирая, сгреб обоих в эту самую куртку и побежал.
Почти два километра на станцию. Через снег, через ветер. Один раз провалился по колено в ледяную кашу под сугробом, чуть не выронил их. Помню, как прижимал к груди и шептал: «Дышите, ребята. Ну дышите же».
А ветер такой, что сам едва не падал.
Прибежал на станцию, дверь с ноги открыл. Варвара моя как раз у печи сидела, вязала что-то. Увидела меня — глаза круглые. Я говорю: «Принимай». Развернул куртку.
Она сначала ахнула, конечно. Кровь, шерсть, два волчонка. Один еле дышит. Второй из рук не дается, все норовит быть ближе к брату.
Но Варвара у меня не из пугливых. Жена, с которой тридцать лет проживешь, еще и не такое видела.
Руки помыла быстро, полотенце чистое постелила, инструменты достала. Ножницы, спирт, бинты. Я свет держал. Она лапу разделала… ну, то есть осмотрела. Раздроблена. В каше кость. Но у нее с этим делом опыт: в молодости в санчасти работала, да и на станции без этого никак, зверье разное попадается.
Сложила как смогла. Шину наложила. Замотала.
Пепельный все это время рядом сидел. Не мешал. Только дрожал мелко. И смотрел, как иголка в вену входит. У него у самого раны на морде кровоточили, но он даже не отлизывался.
Я его потом посадил на колени, обработал, что смог. Он дернулся пару раз, но не укусил. Хотя, думаю, больно было зверски. Металлом же жевано.
Так у нас и появились Дымок и Иней.
Первые дни
Имена Варвара придумала. Сказала: «Пепельный — значит Дымок. А серебристый — Иней». Мне понравилось. Коротко, по-нашему, по-лесному.
Первые дни было тяжело. Иней лежал у печи, почти не шевелился. Только дышал часто-часто и иногда поскуливал. Дымок не отходил от него ни на минуту. Лежал рядом, грыз сухую корочку хлеба, которую мы ему давали, и сторожил.
Если я ночью вставал к печи, он сразу голову поднимал. Не скалился, но смотрел так, что понятно: не подходи лишнего. Пока не признает.
Я старался лишний раз не мельтешить. Положил еду рядом, воду в миске поставил, куртку свою старую на пол бросил, чтобы запах был. И сидел поодаль, разговаривал.
Да, я с ними разговаривал. И сейчас разговариваю. Не знаю, что они там понимают, но слушают внимательно.
Дня через три Иней впервые сам поднял голову. А еще через неделю попытался встать. Упал, конечно. Лапа не держала. Но Дымок тут же подставил ему бок, и тот оперся на него.
Я в этот момент у окна стоял, курил в приоткрытую створку. И как-то в горле запершило. Не от дыма.
С того дня Иней начал потихоньку ходить. Сначала вдоль стены, потом по всей комнате. Дымок всегда рядом. Если Иней оступался — Дымок подныривал под него, помогал. И так по десять раз на дню.
Варвара, глядя на них, даже вязание откладывала. Говорила: «Вот так братья должны друг за друга».
А я молчал. Потому что сам когда-то не уберег младшего. И эти двое мне о том напоминали каждый день. Только не злобой, а наоборот.
Как они стали своими
К концу второго месяца они уже полностью освоились. Дымок перестал напрягаться при каждом моем шаге. Иней начал брать еду из рук. Сначала несмело, потом — как обычный домашний щенок, только с диким блеском в глазах.
Я не пытался их приручить в полном смысле. Не сажал на цепь, не дрессировал командами. Просто жил рядом. Иногда, когда валил лес или проверял силки, слышал, как сзади хрустит снег, — это Дымок шел следом. Не подбегал близко, но и не терял из вида.
Иней долго оставался у печи, но потом тоже начал выходить во двор. Сначала на крыльцо, где доски были сухие. Потом дальше, в снег. Дымок его не подгонял, не торопил. Просто сидел рядом и ждал.
А запах… От них пахло лесом. Даже когда они спали в доме, от шерсти шел этот запах — сырой коры, хвои, ветра. Я ложился спать и знал, что в комнате живет то, чего у меня не было давно. Что-то, что слышит ночь лучше меня.
Они будили меня от кошмаров.
Раньше я просыпался от собственного крика. Резко, с мокрой спиной. Теперь просыпался оттого, что Дымок тыкался мокрым носом в ладонь. Или Иней клал голову на край кровати и смотрел.
И я не кричал.
Просто лежал, смотрел в темноту и слушал их дыхание.
Тревожные знаки
А потом начались странности.
Сначала я заметил следы. Не волчьи, крупнее. И не медвежьи — глубокие, с размашистым шагом. Прошел по кромке леса, метрах в двухстах от дома. Остановился, потоптался. Ушел.
Я показал Дымку. Тот долго нюхал, потом поднял морду к лесу и тихо, без звука, оскалился.
Через неделю нашел у старой ели кровь. Совсем свежую. И клочья шерсти. Зайца рвали, но ели не здесь — тащили. Я прошел по следу. Капкан. Тот самый, старый, с усиленными пружинами. Теперь он стоял у осины, присыпанный хвоей.
Я его снял. Долго стоял, держа в руках. Потом отнес в кузню. Разобрал, пружины вытащил, выбросил.
Но через три дня на том же месте опять кто-то поставил новый. Свежая смазка, веревка. И следы уже ближе к дому.
Мне стало не по себе.
Потому что зверь, который ходит кругами, не просто так. Он не боится. И он знает, где мы живем.
Буря
В ту ночь выл ветер, и дом стонал, как старый корабль. Я проснулся от удара. Думал, дерево упало. Выскочил в сени — тишина. Только Дымок у двери, шерсть дыбом, рычит в темноту.
Я оделся быстро. Ракету взял, фонарь. Вышел во двор.
Сначала ничего не видно. Потом слышу — тяжелое дыхание. И треск. Со стороны дровяника.
Угол был выломан. Весь бревенчатый слог, который я летом перекладывал, в щепки. И в этой дыре — он.
Медведь.
Здоровый, старый. Лет десять, не меньше. Мокрый от снега, с разорванным ухом. Ловушек таких не ставят на птицу. Видно, он уже попадался, рвал, выходил. И теперь пришел ломать то, что пахнет человеком.
Увидел меня — поднялся на задние лапы. Рявкнул так, что в висках зазвенело.
Я попятился. А он двинулся.
Не быстро. Вперевалку. Но целенаправленно, как знал, что отступать мне некуда.
Я замахал руками, крикнул. Бесполезно.
Тогда я рванул в сторону леса. Хотел увести его от дома, от Варвары, от волчат. Потому что если бы он зашел внутрь…
Снег был глубокий. Я бежал, проваливаясь почти по пояс. Где-то за спиной — хрип, треск кустов, удары лап по насту.
На бегу сдернул с пояса ракетницу. Вскинул.
И в этот момент нога ушла под лед. Старый ручей, заметенный снегом. Резкий удар спиной, в голове — вспышка. Ракета выпала и укатилась под меня. Я лежал и не мог встать.
Медведь шел прямо ко мне. Я видел его глаза. Маленькие, темные, без единой искры.
И тут между нами вырос серый силуэт.
Дымок.
Шерсть дыбом, лапы расставлены, хвост опущен. Он не лаял. Просто встал. Маленький перед огромным.
А сбоку, прихрамывая, из снега показался Иней.
Он шел медленно, но не останавливался.
Медведь замер.
Я лежал и смотрел, как два волка, которых я спас, встают против зверя, который может убить их одним ударом.
Дымок сделал шаг вперед.
Иней — еще один.
А потом…
Они не убежали
Я лежал на снегу и не мог пошевелиться. Спину прострелило так, что в глазах темнело. Ракета подо мной, фонарь откатился куда-то в сугроб и светил в сторону, как глаз умирающей рыбы. А медведь стоял в десяти шагах.
И два волка перед ним.
Дымок не рычал. Вот что самое странное. Просто стоял, вжав голову в плечи, и смотрел. Шерсть на загривке поднялась так, что он казался раза в полтора больше, чем на самом деле. А Иней — тот вообще сбоку заходил, по самому краю, медленно, припадая на больную лапу.
Я хотел закричать. Хоть что-то. Но из горла вырвался только хрип.
Медведь опустился на все четыре лапы. Не нападал. Стоял и смотрел то на одного, то на другого. Я видел, как у него дергается губа, как пар вырывается из ноздрей.
А потом Дымок сделал то, чего я до сих пор не могу объяснить.
Он сел.
Просто сел на снег. И задрал морду вверх. И завыл.
Не так, как воют волки в кино — красиво, заунывно, с переливами. Нет. Это был низкий, хриплый, почти неживой звук. Будто он не звал стаю, а выталкивал из себя что-то, что сидело внутри. Иней подхватил. Тоньше, выше, с подвыванием на конце. И от этого дуэта у меня по затылку пополз холод.
Медведь не двигался.
Потом он вдруг развернулся. Не спеша. Как будто передумал. И ушел. Так же вразвалку, только в другую сторону, в темноту, к лесу. Ветки хрустели еще минуту, пока его шаги не стихли.
А я лежал и дышал. Ртом. Со всхлипом.
Дымок подошел первым. Обнюхал лицо, ткнулся носом в щеку. Иней сел рядом, тяжело дыша. Я успел заметить, как у него дрожит передняя лапа.
— Все, — прошептал я. — Все, ребята. Ушел.
Встать я не мог. Минут десять, наверное, просто лежал, пока боль в спине не отпустила до терпимого. Потом перевернулся на бок, потом на четвереньки. Дымок ходил вокруг, иногда тыкался лбом в мое плечо, будто помогал подняться.
До дома я добирался минут сорок. Хотя там идти — от силы пятнадцать. Но каждый шаг отдавался в позвоночник, и я останавливался, держался за деревья. Волки не убегали вперед. Шли рядом. Один слева, другой справа. Как конвой.
У крыльца я сел прямо в снег. Ноги не держали.
Из двери выскочила Варвара.
— Господи! Ты чего?
— Медведь, — говорю. — Дровяник разнес. Меня чуть не прибил.
Она оглянулась на волков, на меня, на лес. Потом подхватила под руку и затащила в дом.
Дымок с Инеем вбежали следом, улеглись у печи. Я упал на лавку. Варвара стянула с меня мокрую куртку, принесла полотенце, налила в кружку что-то горячее с травами. Я пил и не чувствовал вкуса.
— Они меня спасли, — сказал я.
— Кто?
— Волки.
Она посмотрела на них. Дымок лежал, положив голову на лапы, но глаза были открыты. Смотрел на дверь. Иней зализывал что-то на боку.
— Медведь ушел, — повторил я. — Они его увели.
Варвара ничего не сказала. Только накрыла меня старым пледом и села рядом. Я почувствовал, как дрожат ее пальцы на моем плече.
Следы
Утром я вышел во двор с ломом и топором. Дровяник выглядел так, будто по нему проехал грузовик. Угол разворочен, доски вырваны с гвоздями, слог — в щепки. Внутри все переломано. И — я это заметил сразу — пахнет не только медведем.
Чем-то кислым. Чужим.
Я обошел дом по периметру. На свежем снегу, уже после бури, — следы. Медвежьи, глубокие, с длинными когтями. Рядом волчьи — Дымка, Инея. А еще человеческие.
Обувь крупного размера. Протектор не наш. Такой рифленый, как у армейских берцев.
Следы тянулись от леса к дому и обратно. Причем человек не бежал. Шел спокойно. Остановился метрах в двадцати от дровяника, постоял, потом ушел.
Я присел на корточки. В груди стало холодно.
Кто-то привел медведя к нашему дому. Или хотя бы не мешал ему идти. А может, и подтолкнул. Раньше я бы подумал, что бред. Но после того, что я видел за эти недели, уже ничему не удивлялся.
Дымок выскочил на крыльцо, понюхал воздух. Я смотрел, как он идет по двору, обнюхивает след. Возле отпечатка берцев он приостановился, поднял морду и посмотрел на меня.
Не знаю, что было в этом взгляде. Но я понял: он тоже знает.
Варвара и разговор
Днем я перекладывал угол дровяника. Спина болела, руки не слушались, но нужно было хоть как-то укрепить, пока снова не завалило снегом. Варвара вышла с чаем. Стояла, смотрела, как я машу топором, и молчала.
— Ты думаешь, это не просто медведь, — сказала наконец.
Я не обернулся.
— Следы.
— Какие?
— Человеческие. Свежие.
— Может, лесник?
— У лесника другой протектор. А это… не знаю. Такой рисунок, как у спецназа.
Она обхватила себя руками.
— Кому мы мешаем?
— Не знаю. Может, не мы. Может, волки.
— Волки?
Я отложил топор, повернулся.
— Кто-то же поставил капкан, в который попал Иней. Кто-то ставит новые. Кто-то ходит вокруг. И не боится, потому что знает — я не могу пристрелить человека.
Варвара побледнела.
— Ты правда думаешь, что это из-за них?
— Не знаю, — повторил я. — Но пока они у нас, я обязан их защищать.
Она покачала головой.
— Ты опять за старое.
— Какое?
— Спасать всех.
Я молчал. Спорить не хотелось. Да и правда — спасать у меня не очень получалось. Но волков я не сдал бы. Даже если бы пришлось.
Еще одна ночь
Вечером я сидел у печи, смотрел на огонь. Дымок лежал у двери, как всегда. Иней — у моих ног. Он впервые сам подошел и лег, прижавшись к моей ноге. Я гладил его по голове, начесывал пальцами белую полоску между ушей.
Варвара вязала, но я видел: она не считает петли. Мысли где-то далеко.
— Гриш, — тихо сказала она.
— А?
— А если он вернется?
— Медведь?
— Не медведь. Тот, кто его привел.
Я не сразу ответил.
— Тогда пусть сначала с волками познакомится.
Она грустно усмехнулась.
— Ты серьезно думаешь, что они тебя защитят?
— Я знаю.
— Откуда?
Я посмотрел на Дымка. Он поднял голову, встретил мой взгляд.
— Потому что я видел, как они стояли. Сегодня. Пока я валялся на снегу.
Варвара отложила вязание.
— И что было?
Я рассказал. Про медведя, про то, как волки вышли, как сидели, как выли. Как он ушел.
Она слушала, не перебивая. Потом сказала:
— Ты же понимаешь, что это ненормально?
— Да.
— И что это значит?
— Не знаю. Может, у зверей тоже есть долг.
— Они же просто волки, Гриш.
— Ну да. Просто волки.
Дымок, как будто понял, о чем речь, встал, потянулся и подошел к Варваре. Ткнулся носом в ее ладонь. Она вздрогнула, потом погладила его по лбу.
— Вот же ж, — тихо сказала она. — Демон серый.
И улыбнулась.
Что-то назревает
Ночью я не спал. Лежал, слушал, как воет ветер. За стеной трещали деревья. Где-то далеко, у самого леса, мне слышался тяжелый хруст наста.
Я встал. Подошел к окну. Темнота — хоть глаз выколи. Только луна иногда выныривала из-за туч, и тогда снег вспыхивал синим.
Дымок был уже рядом. Стоял, прижавшись боком к моей ноге. Иней тоже поднялся, но остался у печи.
Я смотрел на кромку леса.
Там, на границе света и тени, кто-то стоял.
Высокий. В темной одежде. Без фонаря. Просто стоял и смотрел на наш дом. Я не мог разглядеть лица, но видел, как пар выходит изо рта. Ровный, спокойный.
Дымок тихо зарычал. Почти неслышно, одной грудью.
Я сжал кулак. Пульс ударил в висках.
Мы так и стояли — я у окна, человек у леса. Минуту, может, две. Потом он повернулся и пошел в темноту. И его шаги растворились в шуме ветра.
Я отошел от окна.
— Ложись, — сказал я Дымку. — Сегодня уже не придет.
Он не лег. Сел у двери и просидел так до утра.
А утром у меня уже был план. Не очень умный, но единственный, который казался правильным.
Нужно было узнать, кто ставит капканы в нашем лесу. И зачем он приходит к нашему дому.
