Я не стал ничего говорить матери. Просто закрыл папку и вышел из кабинета. Олена ждала в спальне, сидела на краю кровати и смотрела на свои руки. Те самые, с красными следами на запястьях. Она даже не переоделась — так и сидела в мокром платье, будто боялась пошевелиться.
— Я не могу, — сказала она, когда я вошёл. — Не могу больше.
Я поставил чемоданы у двери и присел перед ней на корточки.
— Посмотри на меня.
Олена покачала головой.
— Посмотри, — повторил я тихо.
Она подняла глаза. У неё были опухшие веки, а губа с внутренней стороны прокушена. Я только потом заметил — на подбородке засохла тонкая полоска крови.
— Мы уезжаем, — сказал я. — Прямо сейчас. Врач ждёт нас через час.
— Андрей, ты не понимаешь.
— Понимаю. Уже понимаю.
Олена снова опустила голову и задышала часто-часто. Я взял её за руку. Ладонь была ледяная, хотя в доме было тепло.
— Я уберу твою мать из своей жизни, но не сейчас. Сейчас — ты и наш сын.
Она всхлипнула, но сдержалась. Только сжала мою ладонь сильнее.
Сборы
Я не разрешил ей ничего собирать. Просто выдвинул ящик с вещами, достал первое попавшееся — мягкие штаны, свитер, носки. Сложил небрежно, не разбирая, потому что каждая минута в этом доме казалась мне заразной.
Потом помог Олене подняться и повёл в ванную. Она шла медленно, держалась за живот обеими руками. Когда я включил тёплую воду, она отвернулась к стене.
— Я сама, — прошептала.
— Хорошо. Я буду за дверью.
Она кивнула.
Я вышел в коридор и прикрыл за собой дверь. Из холла доносились голоса. Мать говорила с Миколой. Она не понижала голоса специально — хотела, чтобы я слышал.
— Пусть забирает свою девку. Без отцовского дома он никто.
Микола что-то отвечал, тише. Я не разбирал слов. Но через минуту он засмеялся. Этот смех я помнил с детства. Так он смеялся, когда мать выгоняла меня из-за стола за плохие оценки или когда отец при всех называл меня бестолочью.
Я спустился вниз. Не потому, что хотел что-то доказать. Просто нужно было забрать документы из сейфа.
Мать стояла у лестницы с чашкой кофе. Микола снова держал в руке телефон, но на этот раз не снимал. Листал что-то.
— Далеко собрались? — спросила мать, не глядя на меня.
— В квартиру на Лукьяновке, — ответил я.
Она усмехнулась.
— В ту халупу, которую ты купил за копейки?
— Это моя квартира.
— Всё, что у тебя есть, — моё. Даже та квартира.
Я остановился на последней ступеньке и посмотрел на неё. Мать встретила мой взгляд спокойно, даже с каким-то удовольствием. Она всегда так делала, когда чувствовала власть.
— Проверь документы, — сказал я.
И пошёл в кабинет.
Банковские выписки
Я закрыл дверь и сел за стол отца. Тяжёлый дубовый стол, который он купил ещё в девяностые. На нём стояла фотография нашей семьи — отца, матери, меня и Миколы. Я лежал в больнице, когда её снимали. Наверное, поэтому у меня на снимке такое лицо, будто я не хотел там быть.
Сейф был открыт — мать никогда его не запирала, считала себя единственной хозяйкой. Я достал папку с выписками за последний год. Начал листать медленно, тщательно.
684 тысячи — это то, что я заметил сразу. Но когда я углубился, сумма оказалась больше. За год со счетов ушло почти 1,2 миллиона. Переводы шли нерегулярно, но стабильно. Иногда мелкими порциями по пять-семь тысяч. Иногда сразу большими — по сорок, по шестьдесят.
Получатели разные. Оформлены как оплата консультационных услуг, аренды, закупки мебели. Для офиса, которого у меня не было. Для квартиры, которую я не покупал.
Я не был финансистом, но базовые вещи понимал. Такие переводы не проходят без подписи владельца счёта. Значит, либо кто-то подделывал мою подпись, либо имел доверенность.
Про доверенность я помнил. Оформлял на мать два года назад, когда улетал в долгую командировку. Тогда это выглядело разумно. Теперь — глупость.
Но в выписке за последние шесть месяцев моей подписи не было. Зато стояла подпись Миколы. На пяти переводах. Ровно на тех, где стояла пометка «срочно».
Я сфотографировал каждую страницу на телефон. Потом ещё раз, на всякий случай, на камеру в ноутбуке. Оригиналы положил в отдельный файл и убрал в чемодан.
Из кабинета вышел спокойный. Внутри всё кипело, но я не собирался показывать это матери. Она всегда ждала от меня эмоций. Ора, слёз, разбитых тарелок. Чтобы потом сказать: «Видишь, какой ты неуравновешенный, весь в отца».
Я не собирался доставлять ей это удовольствие.
Разговор с матерью
Она ждала меня в гостиной. Сидела в кресле, которое отец называл троном. На журнальном столике — недопитый кофе и телефон.
— Ну что, нашёл, что искал? — спросила она.
— Нашёл.
— И что будешь делать? Полицию вызовешь?
Я сел напротив. На диван, где обычно сидели гости. Мать всегда смотрела на меня сверху вниз, даже когда я стоял, а она сидела.
— Сначала спрошу, — сказал я. — Зачем тебе столько денег?
— Это семейные деньги. Я распоряжалась ими так, как считала нужным.
— Ты перевела почти миллион двести тысяч на левые компании. Куда пошли эти деньги?
Мать откинулась в кресле.
— Ты думаешь, я должна перед тобой отчитываться? Твой отец оставил всё мне, а не тебе. Ты получил только то, что я позволила.
— Отец оставил бизнес мне. Это его подпись на завещании.
— Подпись можно оспорить.
Я сжал челюсть. Она играла в свою любимую игру. Каждый раз, когда я пытался говорить как взрослый человек, она вытаскивала старую карту — «я решу, кому что принадлежит».
— Микола подписал пять переводов на общую сумму двести восемьдесят тысяч. Хочешь узнать, что с ним будет за подделку?
Мать даже бровью не повела.
— Ничего не будет. Это его доля.
— Он не имеет права распоряжаться счётом без меня.
— Ой, какой ты правильный стал. В Сингапуре научили?
Я встал.
— Мы уезжаем. Не трогай Олену, не звони ей, не появляйся в моей квартире. Если ты или Микола приблизитесь — я подам заявление.
Мать рассмеялась.
— Ты подашь заявление? Ты? Который даже в налоговую боялся позвонить, потому что трубку взять страшно?
— Уже нет.
Я вышел из гостиной. В спину она крикнула:
— Вернёшься. Вы все возвращаетесь!
Дорога в тишине
Олена спустилась через десять минут. Волосы мокрые, на лице ни грамма косметики. Одета в моё старое худи, которое висело на ней мешком. Я взял оба чемодана и открыл дверь.
Микола стоял у машины.
— Андрей, да ладно тебе. Ну перегнула мама, бывает. Зачем уезжать-то?
Я обошёл его молча, открыл багажник.
— Это твой дом, — продолжал он. — Ты тут живёшь. Куда тебе ехать?
— Сядь в машину, — сказал я Олене.
Она села на переднее сиденье, не глядя на Миколу. Он заглянул в окно.
— Олена, ты чего молчишь? Скажи ему, пусть не дурит. Мама просто понервничала.
Она не ответила. Смотрела прямо перед собой, вцепившись в ремень безопасности.
Микола выпрямился и пнул колесо.
— Да ну вас. Психи ненормальные.
Я захлопнул багажник и сел за руль. Машина завелась с первого раза. Выезжая из ворот, я посмотрел в зеркало заднего вида. Мать стояла на крыльце. Она не выглядела ни расстроенной, ни злой. Она выглядела спокойной.
Это пугало больше всего.
Мы ехали молча. Лукьяновка встретила нас пробками и мелким дождём. Олена сидела, отвернувшись к окну, и дышала ровно. Я не знал, что сказать, поэтому просто ехал.
— У тебя есть что-нибудь от головы? — спросила она через полчаса.
— Есть. Дома.
— Хорошо.
Больше она не произнесла ни слова до самой квартиры.
Квартира
Квартира была небольшой — две комнаты, маленькая кухня, балкон с видом на старый двор. Я купил её ещё до свадьбы, когда только начал зарабатывать. Она осталась от прежней жизни, и, видимо, не зря.
Олена зашла первой. Сняла обувь, прошла в комнату и легла на диван. Прямо в худи, не раздеваясь.
Я отнёс чемоданы в спальню, поставил чайник. В квартире пахло пылью — мы не были здесь почти год. Хорошо, что я раз в месяц вызывал уборщицу.
— Врач примет тебя через два часа, — сказал я, заходя в комнату.
Олена не ответила. Лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок.
— Лера, — позвал я тихо. Так называл её только я, когда хотел, чтобы она услышала по-настоящему.
Она повернула голову.
— Почему ты раньше не уехала?
Она долго молчала. Потом села, обхватила колени руками.
— Куда? У меня не было денег. Твоя мать забрала мои карты ещё в марте. Сказала, что я не имею права пользоваться семейным счётом. А мой телефон был подключён к её тарифу, она видела все звонки.
— Ты могла позвонить мне.
— Я звонила.
Я смотрел на неё.
— Когда?
— Три раза. Ты не брал трубку. Потом написал, что у тебя встречи.
Я достал телефон. Действительно. Два пропущенных в апреле, один в мае. И сообщение от меня: «Не могу говорить. Наберу позже».
Я не набрал.
— Олена, я не…
— Я знаю, что ты работал. Просто… мне было страшно.
Она снова легла. Повернулась к спинке дивана.
— Твоя мать заставляла меня извиняться. Каждый день. За то, что я с тобой. За то, что беременна. За то, что не умею готовить её борщ. За то, что не родилась в их кругу.
— Ты могла уйти к родителям.
— У моих родителей одна комната. И твоя мать пригрозила, что если я уеду — она сделает так, что ты перестанешь считать ребёнка своим.
Я почувствовал, как кровь отлила от лица.
— Что?
— Она сказала, что докажет в суде, что я гулящая. Наймёт свидетелей, подделает переписку. И ты поверишь ей, потому что она твоя мать.
Я опустился на край дивана.
— Я бы никогда не поверил.
Олена не ответила. Только подтянула колени выше к животу.
У врача
Врач — немолодая женщина с уставшими глазами — осмотрела Олену и попросила выйти меня в коридор.
— Тонус матки, — сказала она тихо. — Нервное истощение. Если не убрать источник стресса, риск преждевременных родов очень высокий.
— Источник уже убран.
— Это хорошо. Но ей нужен покой. Не просто физический, а эмоциональный.
Я кивнул.
— Я понял.
Врач выписала препараты, посоветовала меньше лежать и больше гулять, но без нагрузок. Я слушал и записывал всё в телефон.
Когда Олена вышла из кабинета, я взял её за руку. Она не отдёрнула её. Просто шла рядом, глядя под ноги.
В аптеке я купил всё по списку. Добавил витамины и тёплый чай с ромашкой.
— Хочешь есть? — спросил я, когда мы вышли на улицу.
— Немного.
— Зайдём в кафе.
Она покачала головой.
— Лучше домой.
Первый вечер вдвоём
Дома я приготовил ужин. Ничего сложного — гречка, котлеты из полуфабрикатов, салат. Олена сидела на кухне, завернувшись в плед, и смотрела на меня.
— Ты не умеешь готовить, — сказала она вдруг.
— Умею. Немного.
— Твоя мать говорила, что ты даже чайник не можешь включить.
— Чайник я как раз умею.
Она улыбнулась. Впервые за день.
Это была слабая, усталая улыбка. Но она была.
Мы поели в тишине. Я мыл посуду, Олена сидела с чашкой чая и смотрела в окно.
— Мне страшно, что она придёт, — сказала она.
— Сюда не придёт.
— Ты её не знаешь.
Я выключил воду и повернулся.
— А ты знаешь лучше?
— Да. Я жила с ней полгода, пока тебя не было. Она приходила ко мне ночью.
Я замер.
— В каком смысле?
— Будила. Говорила, что мой ребёнок не будет носить фамилию их семьи. Что я ошибка в твоей жизни. Что ты рано или поздно выгонишь меня.
— И ты верила?
— Она садилась на край кровати и рассказывала, как ты любил свою первую женщину. Какая та была красивая, успешная, как мать жалеет, что ты расстался с ней из-за меня.
Это была ложь. Я никогда не встречался с той женщиной до Олены. Но матери не нужны были факты — ей нужно было, чтобы Олена чувствовала себя ничтожеством.
— Завтра я сменю номера, — сказал я. — Поставлю камеры у двери. И заблокирую все общие счета.
Олена поставила чашку на стол.
— А если она подаст в суд?
— Пусть подаёт.
— Она сказала, что бизнес — её.
— Бизнес оформлен на меня. Дом — на меня. Она не имеет права.
— А если она найдёт способ?
Я сел напротив.
— Олена. Я не оставлю тебя. Слышишь?
Она посмотрела мне в глаза.
— Я уже не знаю, кому верить.
— Верь себе. И ребёнку.
Она опустила глаза на живот.
— Он толкается, когда ты говоришь.
Я улыбнулся.
— Значит, ему нравится.
— Или он чувствует, что ты нервничаешь.
— Может, и чувствует.
Ночные звонки
В два часа ночи зазвонил мой телефон. Номер был незнакомый. Я сбросил. Потом ещё раз. И ещё.
Олена спала, но беспокойно. Я вышел в коридор.
— Да.
— Андрей, это я.
Голос Миколы. Пьяный.
— Какого чёрта?
— Ты зря уехал. Мама в ярости. Сказала, что завтра подаст заявление на Олену.
— Какое заявление?
— Что она воровка. Будто бы она украла деньги из сейфа. Сто пятьдесят тысяч наличными.
Я сжал телефон.
— Микола, ты понимаешь, что за это можно сесть?
— Это не я. Это мама. Она уже звонила адвокату.
— Откуда она взяла такую сумму?
— Из сейфа. Ты же знаешь, у неё всегда наличка.
Я не знал. Точнее, не обращал внимания. В сейфе действительно могли быть деньги. Я никогда их не пересчитывал.
— И что ты хочешь?
— Просто предупреди. Если что, я не при делах.
— А кто подписывал переводы?
Тишина.
— Микола!
— Это мама попросила. Сказала, что срочно нужно оплатить счета. Я не знал, что там за компании.
— Но подписал.
— Ну подписал. Я же не читаю каждую бумажку.
— Завтра поговорим. Трезвый.
Я сбросил вызов. Вернулся в спальню. Олена лежала, открыв глаза.
— Кто звонил?
— Микола.
— Что хотел?
— Предупредить.
— О чём?
Я сел на кровать.
— Мать собирается написать заявление, будто ты украла деньги.
Олена резко села.
— Что?
— Это блеф. Просто хочет нас запугать.
— Откуда ты знаешь?
Я взял её за руку.
— Знаю. Поверь.
Она не спросила больше ничего. Только легла и уставилась в потолок.
Я пролежал без сна до утра, прокручивая в голове всё, что услышал.
Утро следующего дня
Утром я позвонил адвокату. Не тому, что вёл дела семьи, а новому — которого нашёл по рекомендации друга. Тот согласился встретиться в тот же день.
Олена осталась дома. Я установил камеру на дверь и дал ей инструкцию никому не открывать.
— Даже если это будет полиция? — спросила она.
— Позвони мне. Я приеду.
— А если не успеешь?
— Успею.
Я поцеловал её в лоб. Она не отстранилась, но и не ответила.
Адвокат — мужчина лет сорока, с седыми висками и спокойным голосом — выслушал меня без эмоций.
— У вас есть доказательства, что деньги переводили не вы?
— Есть выписки. Есть подпись брата.
— Он имел право подписи?
— Нет. Только мать по доверенности. Брат — нет.
— Тогда это подделка. Если вы готовы, мы можем подать встречное заявление.
— О чём?
— О мошенничестве и подделке документов. А также о давлении на вашу жену. Но здесь нужны свидетельства. Камеры, записи, показания.
— Записей нет. Но есть медицинские документы, что у жены на фоне стресса угроза преждевременных родов.
— Это косвенно. Понадобятся показания самой жены.
Я покачал головой.
— Она не готова. Пока.
— Тогда не торопитесь. Главное — зафиксируйте факт, что вы не давали разрешения на переводы. И смените все пароли, счета, доверенность.
— Уже начал.
Адвокат кивнул.
— Ещё момент. Если ваша мать действительно подаст заявление о краже, вашу жену вызовут на допрос. Ей нельзя нервничать. Поэтому лучше, если на допросе будете вы и адвокат.
— Понимаю.
Доверенность
После адвоката я поехал в банк. Оформил отзыв доверенности, заблокировал старые счета, открыл новые. Менеджер смотрел на меня с сочувствием.
— Бывает, — сказал он тихо, когда я объяснил, что доверенность отозвана в связи с семейным конфликтом. — Люди чаще всего теряют деньги не из-за чужих, а из-за своих.
Я не ответил. Просто забрал документы и вышел.
В машине я долго сидел, глядя на телефон. Думал позвонить матери. Потом не стал. Любой разговор сейчас — это лишний повод для неё вывернуть всё против меня.
Вместо этого я набрал сестру. Она жила в Варшаве и уже пять лет не общалась с матерью.
— Андрей? — удивилась она. — Что-то случилось?
— Случилось. Ты можешь говорить?
— Да. Я одна.
Я рассказал. Не всё, но главное. Про деньги, про Олену, про мать и Миколу.
Сестра молчала. Потом сказала:
— Я знала, что рано или поздно это произойдёт.
— Почему ты не предупредила?
— А ты бы поверил? Ты всегда был её любимчиком.
— Любимчиком?
— Она тебя гнобила меньше, чем меня. Но всё равно гнобила. Просто ты не замечал, потому что привык.
Я не нашёлся с ответом.
— Андрей, Олена звонила мне в апреле. Спрашивала, как я уехала. Как смогла.
— Что ты ей сказала?
— Сказала: уезжай, пока можешь. Но она боялась, что ты не поймёшь.
— Я бы понял.
— Ты бы не понял. Ты был весь в работе. И мать это использовала.
Я закрыл глаза.
— Я звоню не для того, чтобы ты меня винила.
— А я и не виню. Просто говорю, что ты должен быть готов: мать не остановится. Она будет давить на Олену, на ребёнка, на тебя. Она не простит, что ты выбрал не её.
— Я уже выбрал.
— Вот и держись.
Мы попрощались. Я посидел ещё пару минут и поехал домой.
Вечер в квартире
Олена ждала меня на кухне. На столе стоял чайник, две чашки. Она снова смотрела в окно.
— Ну как? — спросила она, не оборачиваясь.
— Нормально. Счета заблокировал, доверенность отозвал.
— А что с её заявлением?
— Я поговорил с адвокатом. Если она подаст — у неё нет шансов. Ты ничего не брала.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю.
Олена обернулась.
— А если она подбросит деньги в мои вещи?
Я нахмурился.
— Что?
— Она так делала с моей предшественницей. Ну, с женщиной, которая работала у них домработницей. Подбросила ей в сумку кольцо и вызвала полицию. Женщину отпустили, но она уволилась.
— Ты боишься, что она сделает то же самое?
— Я боюсь, что она сделает хуже.
Я подошёл ближе.
— Тогда мы будем осторожны. Никаких вещей из дома мы не брали. Всё, что здесь есть, — наше.
— У меня остались вещи там. В её доме.
— Забудь о них. Купим новые.
— Там мои документы. Свидетельство о браке, паспорт.
— Паспорт у тебя с собой?
— Да. Но свидетельство осталось в комнате.
— Это не проблема. Восстановим.
Олена кивнула, но я видел, что она не успокоилась.
Ночь, полная тревог
Ночью ей стало плохо. Она проснулась с резкой болью в животе и испуганно позвала меня.
Я включил свет. Олена лежала, сжавшись, дышала ртом.
— Больно? — спросил я.
— Тянет. Сильно.
Я не стал ждать. Помог ей одеться, вызвал такси и повёз в больницу.
В приёмном отделении её сразу взяли в кабинет. Я остался в коридоре. Ходил из угла в угол, смотрел на часы, на потухший экран телефона.
Через полчаса вышла врач.
— Схватки? — спросил я.
— Нет. Слава Богу. Тонус повышен, но всё стабильно. Мы хотим оставить её на пару дней под наблюдением.
— Можно мне с ней?
— Только в дневное время. Ночью — нельзя.
Я зашёл к Олене. Она лежала под капельницей, бледная, с тёмными кругами под глазами.
— Прости, — прошептала она.
— За что?
— За всё.
— Не говори так.
Я сел на стул у кровати и взял её за руку.
— Я останусь здесь. В коридоре.
— Не надо. Поезжай домой, отдохни.
— Я не оставлю тебя одну.
— Андрей…
— Лера. Закрой глаза. Я рядом.
Она закрыла. Через несколько минут дыхание стало ровным.
Я сидел до утра, не разжимая её руки.
Утро в больнице
Утром пришла врач, осмотрела Олену и сказала, что всё стабильно. Ей можно остаться в палате, но лучше ограничить любые контакты с внешним миром.
— Врач вчера выписала препараты, — сказал я. — Нужно ли что-то ещё?
— Покой, — ответила она. — Никакого стресса. Никаких звонков, ссор, переживаний. Ребёнок реагирует на состояние матери.
Я пообещал, что сделаю всё возможное.
После обеда пришлось съездить домой — забрать вещи для Олены. Я открыл дверь и замер. В квартире что-то изменилось.
Нет, всё было на месте. Но пахло иначе. Чужим.
Я прошёл в спальню. На кровати лежала новая подушка, которой не было раньше. На тумбочке — стакан с водой.
В кухне я увидел чашку с недопитым кофе. Я не пил кофе дома.
Вернулся в коридор. Дверь была цела, замок не взломан.
Сердце забилось быстрее. Я открыл телефон и проверил запись с камеры.
В 11:42 дверь открылась. Вошла мать.
Она знала код. Откуда — не имело значения.
Я смотрел, как она ходила по квартире, трогала вещи, открывала шкафы. Она не суетилась. Двигалась медленно, уверенно. Как хозяйка.
Она вышла через сорок минут.
Я перемотал запись ещё раз. На ней не было видно, чтобы она что-то взяла или оставила. Но сам факт, что она была здесь, уже менял всё.
Я набрал адвоката.
— Она проникла в мою квартиру. У меня есть запись.
— Вы готовы писать заявление?
— Да.
— Тогда сделаем по-другому. Сначала фиксируем у участкового, потом — заявление в полицию. Это будет основание для запрета приближаться.
— Она снова придёт. Я знаю.
— Пусть приходит. Каждая запись — это доказательство.
Я закончил разговор и сел на пол в коридоре.
Не от бессилия. От усталости.
Телефонный разговор
Вечером позвонила мать.
Я не хотел отвечать, но знал, что она не отстанет.
— Андрей, ты совсем совесть потерял? — начала она без приветствия.
— Ты была в моей квартире.
— Ну и что? Это и моя квартира тоже.
— Нет. Она оформлена на меня.
— Значит, я не могу зайти к сыну?
— Не можешь. Особенно когда нас нет дома.
— Я приносила лекарства для твоей Олены. Витамины.
— Не нужно.
— Андрей, ты дурак. Она тебя окрутила. Ты бегаешь за ней, как пёс, а она…
— Мама, остановись.
— Не смей мне указывать!
Я молчал.
— Если ты не вернёшься, я расскажу всем, что она воровка. Я уже написала заявление.
— Я в курсе.
— И знай: я не оставлю это просто так. Ты лишишься всего, что построил твой отец.
— Папа умер. Это моя жизнь.
— Ты — его сын. Ты обязан продолжать его дело.
— Я и продолжаю. Но не так, как ты хочешь.
Она фыркнула.
— Посмотрим, что ты запоешь через месяц, когда останешься один с нищенкой и её выродком.
Я сбросил вызов.
Рука дрожала. Я сжал телефон и сделал несколько глубоких вдохов.
Это был первый раз, когда я повесил трубку. Первый раз, когда не дослушал до конца.
И почему-то именно это оказалось самым трудным.
Олена в больнице
На следующий день я приехал в больницу рано утром. Олена сидела на кровати и смотрела в окно.
— Я видела твою мать, — сказала она.
— Где?
— Во дворе. Она стояла под моим окном.
Я подошёл ближе.
— Ты уверена?
— Да. Она была в бежевом плаще. Стояла минут десять, потом ушла.
— Почему не позвонила мне?
— Я не знала, что делать.
Я сел рядом.
— Я напишу заявление. Пусть ей запретят приближаться.
— Она не послушает.
— Послушает, когда появятся последствия.
Олена посмотрела на меня.
— Ты её сын. Она не боится тебя.
— Зато боится полиции.
— Она знает всех в этом городе.
— Всех не знает.
Олена отвернулась к окну.
— Мне всё время кажется, что она рядом. Даже когда её нет.
— Мы уедем. Сменим квартиру, если нужно.
— Куда? Она везде нас найдёт.
— Это не повод оставаться в страхе.
Она ничего не ответила.
Разговор с врачом
В обед меня позвала заведующая отделением.
— Вашей жене нужен покой, — сказала она. — Я понимаю, у вас семейные сложности. Но если стресс продолжится, роды могут начаться раньше срока. На восьмом месяце это опасно.
— Что мне делать?
— Оградить её от любых контактов, которые вызывают тревогу. Сменить обстановку. Может, уехать за город.
— К родственникам?
— Лучше в нейтральное место. Санаторий, база отдыха. Ей нужно просто тишина и безопасность.
Я задумался. У нас не было дачи. У родителей Олены — однушка, где они живут вдвоём. Там некуда.
— Я что-нибудь придумаю.
Врач кивнула.
— И ещё. Ей нельзя одной оставаться. Ни на час.
— Я понял.
Решение уехать
В тот же вечер я позвони
