Тот, кто стоял позади Софи
Первым, кто двинулся, был не Ричард.
Не охрана.
И даже не доктор Коул, который уже пятился к боковому выходу, натыкаясь на чьи-то ноги.
Первым двинулся Калеб.
Мальчик отскочил от гроба так резко, что упал на колени, и пополз назад по холодному мраморному полу, не сводя глаз с человека за спиной Софи. Он не кричал. Он вообще ничего не говорил. Просто пятился, как зверёк, который увидел то, что зверьку видеть не положено.
Софи обернулась.
Это была обычная реакция — обернуться, когда все смотрят тебе за спину. Она повернула голову, и в ту же секунду её лицо изменилось. Не испугалась. Просто застыла. Как будто внутри что-то щёлкнуло и выключилось.
За ней стоял мужчина лет пятидесяти.
Серый костюм. Слишком аккуратный для похорон — ни складки, ни пылинки. Галстук затянут туго, как удавка. И лицо — спокойное, даже приветливое. Улыбка. Не злая, не хитрая. Просто улыбка человека, которому всё равно, что сейчас на него смотрят четыреста человек.
Ричард сделал шаг к дочери.
— Софи. Отойди от него.
— Пап, — тихо сказала она. — Это мистер Догерти. Он…
— Я знаю, кто это, — перебил Ричард.
Он не отводил глаз от мужчины. А тот стоял и смотрел на Ричарда ровно, без вызова. Как будто они уже тысячу раз это проходили.
— Артур, — сказал Ричард. — Ты какого чёрта здесь делаешь?
— Прощаюсь, — ответил тот. — Как и все.
Он говорил спокойно, вежливо. Даже чуть наклонил голову в сторону гроба, как будто выражал соболезнования. И этот жест — этот вежливый, правильный жест — был хуже любого крика.
Эвелин в гробу снова зашевелилась. Слабо, еле-еле. Её рука соскользнула с края и упала обратно.
— Врача! — закричала Софи. — Кто-нибудь, вызовите врача!
Из толпы наконец кто-то очнулся. Женщина в чёрном платье, с телефоном в руке, начала набирать номер. Мужчина в очках, стоявший у колонны, побежал к выходу. В соборе поднялся гул — сотни людей заговорили одновременно, и этот гул нарастал, как вода в трубе.
Калеб всё ещё полз по полу. Я увидел это краем глаза — и не выдержал.
Я стоял в задних рядах. Обычный человек. Пришёл сюда, потому что работал с Эвелин пять лет — вёл часть её бумаг, налоговых, скучных, никому не интересных. Меня пустили, потому что она сама когда-то сказала: «Григорий, если со мной что-то случится, приходи. Ты единственный, кто меня не боится».
Я не знал, что она имела в виду. Тогда не знал.
Я подошёл к Калебу. Присел рядом.
— Ты как? — спросил я.
Он посмотрел на меня. Глаза мокрые, но не плачет. Просто смотрит.
— Она не умерла, — сказал он. — Я же говорил.
— Говорил, — согласился я. — Скажи, а мама твоя где?
— Дома. Она сказала сидеть дома. Но я не мог.
— Понятно.
Я снял с себя пиджак — старый, серый, ещё из девяностых. Накрыл мальчика по плечам. Он не сопротивлялся.
А у гроба в это время происходило то, чего я вообще не мог понять.
Артур Догерти подошёл к Ричарду.
Охрана Ричарда — четверо парней в чёрном — стояла в пяти шагах и не двигалась. Как будто их выключили. Один из них вообще смотрел в сторону, на выход. Я тогда ещё подумал: это что за дела?
— Ричард, — сказал Артур. — Давай отойдём. Поговорим.
— Мы поговорим здесь.
— Здесь люди. Им не нужно это слушать.
— Мне плевать, что им нужно.
Артур вздохнул. Спокойно, по-отцовски. И это спокойствие было страшнее всего.
— Хорошо, — сказал он. — Тогда я скажу здесь. Твоя жена больна, Ричард. И ты это знаешь.
Ричард застыл.
Софи рядом с ним тоже застыла. Она смотрела то на мать, то на Артура, то на отца. И ничего не понимала.
— Что ты несёшь, — сказал Ричард.
— Она в завещании переписала половину состояния на благотворительность. Ты знал?
— Знал.
— А ты знал, что она собиралась забрать Софи из твоей опеки?
Ричард молчал.
Софи вскинула голову:
— Что? Мама хотела… как?
Артур повернулся к ней. И улыбнулся — опять улыбнулся, этой своей правильной улыбкой.
— Твоя мать, Софи, была очень… как бы это сказать… впечатлительной натурой. Ей казалось, что все вокруг враги. Она и доктора Коула в этом обвиняла, беднягу.
Доктор Коул, который уже почти добрался до бокового выхода, остановился и обернулся.
— Я ничего ей не вводил! — крикнул он. — Артур, скажи им!
— Я и говорю, — спокойно ответил Артур. — Говорю, что ты — жертва её фантазий.
Я сидел на полу рядом с Калебом и смотрел на всё это, и в голове у меня крутилось одно: почему охрана не двигается. Почему доктор Коул — взрослый мужик, врач, который лечил Эвелин восемь лет — так испуган. Не растерян. Именно испуган. Как мальчик, которого поймали за руку.
Калеб дёрнул меня за рукав.
— Дядя Гриша.
— Что?
— Мама говорила, что этот дядька приходил к нам домой.
— Кто? Артур?
— Да. Он давал маме деньги. Каждый месяц. И говорил, чтобы она молчала.
Я посмотрел на Калеба. Потом на Артура. Потом на Ричарда.
И тут Эвелин открыла глаза.
Полностью.
Она приподнялась в гробу — медленно, с усилием, опираясь на локти. Розы посыпались на пол. Люди вокруг закричали и бросились в стороны.
Ричард схватил её за руку.
— Эвелин! Ложись!
— Не ложись, — сказала она. Голос хриплый, чужой. — Не ложись. Слушай.
Она посмотрела на Артура.
И сказала одно слово:
— Микки.
Артур Догерти перестал улыбаться.
— Что ты сказала?
— Микки, — повторила Эвелин. — Так звали мальчика. Который умер в клинике. В девяносто восьмом. От передозировки. Ты помнишь?
Артур молчал.
— Твоя мать работала там санитаркой, — продолжала Эвелин. — И ты… ты был там. Ты дал ему лекарство. Ты не знал, что он умрёт. Но он умер.
Собор затих. Даже гул прекратился.
— Ты потом двадцать лет платил людям за молчание, — сказала Эвелин. — Моей матери. Матери Калеба. Доктору Коулу. Мне.
Артур сделал шаг назад.
— Ты врёшь.
— Я умирала дважды, — сказала Эвелин. — Один раз по-настоящему. А второй — когда ты мне сказал, что я должна молчать, иначе с Софи что-то случится.
Софи зажала рот рукой.
Ричард шагнул к Артуру.
И тут Калеб встал.
Он сбросил с себя мой пиджак, подошёл к Артуру. Маленький, босой, в грязной куртке. Поднял голову.
— Моя мама сказала, — произнёс он тихо, но так, что услышали все, — что если с ней что-то случится, чтобы я шёл к Ричарду. Потому что он знает.
Артур посмотрел на мальчика.
Потом — на Ричарда.
Потом — на охрану, которая так и не двинулась.
И тогда я понял. Понял, почему охрана стоит. Понял, почему доктор Коул боится. Понял, почему Артур пришёл сюда.
Он пришёл не прощаться.
Он пришёл убедиться.
Что Эвелин действительно мёртвая.
Полиция, шёпот и один звонок
Первым в себя пришёл Ричард.
Он не закричал, не бросился ни на кого. Он просто достал телефон и набрал номер. Один раз, не глядя на экран — видимо, кнопка была в избранном.
— Фрэнк, — сказал он в трубку. — Собор Святого Патрика. Немедленно. И захвати группу.
Артур Догерти смотрел на него и всё ещё улыбался. Но улыбка стала другой — как будто приклеенной. Как будто он забыл, что её надо вовремя снять.
— Ричард, — сказал он. — Ты уверен? Подумай. Скандал. Пресса. Софи.
— Софи здесь, — ответила Софи. — И Софи всё слышит.
Она подошла к гробу. Медленно, держась за воздух перед собой, как будто боялась упасть. Опустилась рядом с матерью. Взяла её за руку — ту самую, которая только что цеплялась за край гроба.
— Мам, — сказала она. — Мам, ты меня слышишь?
Эвелин кивнула. Еле-еле, но кивнула. Губы у неё были синие, руки холодные. Она дышала часто, как будто только что пробежала марафон.
— Слышу, — прошептала она. — Софи. Не отходи.
Ричард стоял между гробом и Артуром. Плечи напряжены, руки в карманах — я видел, как он сжимает кулаки через ткань пиджака. Он смотрел на Артура и молчал. И это молчание было громче любого крика.
Толпа вокруг начала рассасываться. Люди шли к выходу, оглядываясь, перешёптываясь. Кто-то снимал на телефон. Женщина в норковой шубе говорила своему мужу: «Я всегда знала, что в этой семье что-то не так». А муж ей отвечал: «Молчи. Молчи, ради бога».
Я сидел на полу рядом с Калебом. Мальчик не двигался. Смотрел на Эвелин и ждал.
— Дядя Гриша, — сказал он тихо. — Она выживет?
— Не знаю, — честно ответил я. — Врачи приедут скоро.
— А тот дядька? Артур?
— А что тот дядька?
— Он плохой?
Я не знал, что ответить. Я не знал всей истории. Я вообще сюда пришёл на похороны, а попал на что-то совсем другое.
— Слушай, Калеб, — сказал я. — А где твоя мама работает? В больнице Святого Матфея, да?
Он кивнул.
— Она убирает палаты. Ночью. Чтобы никто не видел.
— А зачем ночью?
— Потому что днём там другой человек. А ночью — она. Она говорила, что так надо.
Я посмотрел на Артура. Тот как раз повернулся к выходу — не убегал, нет. Просто повернулся, как будто хотел уйти.
— Артур, — сказал Ричард. — Стой на месте.
— Или что? — Артур обернулся. — Ричард, ты меня не запугаешь. Я тридцать лет в этом городе. Я знаю всех судей, всех прокуроров, всех…
— Фрэнк едет, — перебил его Ричард. — Фрэнк Барнс. Знаешь такого?
Артур замолчал.
— Он мой двоюродный брат, — сказал Ричард. — И он не берёт денег. Никогда.
Улыбка Артура наконец исчезла.
В собор вошли двое полицейских. Молодые, в форме, с рациями. За ними — мужчина в штатском, лет сорока пяти, с седым виском и усталым лицом. Фрэнк Барнс.
Он подошёл к Ричарду, оглядел гроб, Эвелин, Артура. Потом Калеба. Потом меня.
— Что тут произошло? — спросил он.
— Долгая история, — ответил Ричард. — Начни с доктора Коула. Он вон там, у колонны.
Доктор Коул стоял у колонны и держался за неё, как за спасательный круг. Лицо у него было белое, как его халат когда-то. Он уже не пытался уйти. Просто стоял и смотрел.
Фрэнк подошёл к нему.
— Доктор Натан Коул?
— Да.
— Вы лечили миссис Эшфорд?
— Восемь лет.
— Что вы ей вводили?
Доктор Коул открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Артура. Артур смотрел в сторону.
— Я… я не вводил ничего. Я…
— Доктор, — Фрэнк говорил тихо, спокойно. — У миссис Эшфорд след от укола за левым ухом. Свежий. Я предлагаю вам рассказать всё сейчас, пока мы ещё в соборе. Потому что в участке будет уже поздно.
Доктор Коул опустил голову.
— Он заставил меня, — сказал он. — Артур. Он сказал, что если я не сделаю, он уничтожит мою практику. У него связи. Он…
— Что вы ввели?
— Мидазолам. Плюс ещё кое-что. Я не знаю точно, что там было. Он дал мне ампулу. Сказал — только половину. Она должна была выглядеть мёртвой, но дышать. Как в коме. Он сказал, что её заберут из морга через час. Что всё будет тихо.
— Забрать из морга? — переспросил Фрэнк. — Кто?
Доктор Коул молчал.
— Кто, доктор?
— Люди Артура. Он говорил, что отвезёт её в частную клинику в Коннектикуте. Что она просто… поживёт там немного. Пока он не решит вопрос с завещанием.
Софи вскрикнула. Ричард обернулся к Артуру.
— Ты хотел её живьём закопать?
— Я не… — начал Артур.
— Ты хотел её живьём закопать, — повторил Ричард. — Чтобы через полгода оформить опекунство над Софи. Чтобы деньги остались в семье. В твоей семье. Потому что ты — мой дядя. И ты всегда считал, что деньги Эшфордов должны быть у тебя.
Артур молчал.
Фрэнк посмотрел на него.
— Артур Догерти, вы задержаны. Оставайтесь на месте.
Один из полицейских подошёл к Артуру. Тот не сопротивлялся. Просто стоял и смотрел на Ричарда. И в этом взгляде было что-то такое, от чего мне стало не по себе. Не злость. Не страх. А что-то вроде сожаления. Как будто он жалел не о том, что сделал. А о том, что не получилось.
В собор въехали носилки. Медики в синих куртках подбежали к гробу. Эвелин попыталась им что-то сказать, но голос сорвался. Один из медиков послушал её сердце, посмотрел зрачки, покачал головой.
— В больницу. Немедленно.
Софи вцепилась в носилки.
— Я с ней!
— Можно. Только быстро.
Ричард подошёл к Калебу. Мальчик всё ещё сидел на полу, укутанный в мой пиджак.
— Ты, — сказал Ричард. — Как тебя зовут?
— Калеб.
— Калеб. Ты поедешь с нами. Потом мы найдём твою маму.
Калеб посмотрел на него.
— А она не будет ругаться?
— Не будет.
— Она говорила, чтобы я не ходил с незнакомыми.
— Я теперь не незнакомый.
Калеб подумал. Потом встал. Взял Ричарда за руку. Маленькая грязная ладошка в большой холёной руке.
Я поднялся с пола. Колени затекли — я сидел на холодном мраморе почти час. Отряхнул брюки.
Ричард обернулся ко мне.
— Вы кто?
— Григорий. Я вёл бумаги Эвелин. Налоги, отчётность.
— Вы с ней работали?
— Пять лет.
Ричард посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.
— Спасибо, что помогли мальчику. Приходите в больницу. Завтра. Найдёте меня.
Он ушёл. Софи шла рядом с носилками, держа мать за руку. Калеб шагал рядом с Ричардом, спотыкаясь, потому что ноги у него были босые.
Я стоял в опустевшем соборе. Вокруг валялись розы. Белые, красные, розовые. Кто-то оставил сумочку на скамье. Кто-то — зонт.
Подошёл уборщик, пожилой ирландец с метлой.
— Ну и денёк, — сказал он.
— Да, — согласился я. — Не то слово.
— А вы кто? Родственник?
— Нет. Работал с ней.
— Понятно, — он вздохнул. — А я тут двадцать лет мету. И ни разу такого не видел.
Я вышел на улицу. Нью-Йорк жил своей жизнью — машины ехали, люди шли, кто-то смеялся в телефон. Никому не было дела до того, что в соборе только что чуть не похоронили живую женщину.
Я достал телефон. Посмотрел на время. Четыре часа дня.
И позвонил Эвелин.
Ну, то есть на её номер. Который она мне оставила на случай, если что-то случится с бумагами. Я не знал, кто возьмёт трубку. Может, никто. Может, полиция.
Взял Ричард.
— Алло?
— Это Григорий. Я… я не знаю, зачем звоню. Просто…
— Приезжайте в больницу Святого Матфея, — сказал Ричард. — Она попросила вас.
Я замер.
— Она? Она в сознании?
— В сознании. И первое, что она сказала, когда очнулась окончательно — «найдите Григория». Как вас, кстати, по батюшке?
— Николаевич.
— Григорий Николаевич, приезжайте. Быстрее.
Он отключился.
Я стоял на тротуаре, смотрел на телефон и не понимал, что происходит. Зачем я ей? Я же просто бумаги вёл. Скучные, нудные бумаги.
Но поехал.
Потому что, ну а куда деваться? Если женщина, которая только что чуть не умерла дважды, просит приехать — едешь.
Поехал.
Продолжение следует…
