Часть вторая
Наташа стояла неподвижно еще несколько секунд, глядя на дверь, потом медленно прошла в комнату. Взгляд сам собой остановился на фотографии Марии Ивановны. Та смотрела с нее с той самой мягкой улыбкой, которая всегда появлялась, когда она видела Наташу.
— Ну что же ты, Мария Ивановна, — тихо сказала Наташа в пустоту. — Как же теперь быть-то?
В ответ тишина. Только часы на стене тикали мерно, отсчитывая секунды, которые никогда уже не вернуть. Наташа провела пальцем по стеклу фотографии, убрала невидимую пылинку. За окном начало темнеть — рано в марте темнеет, даже не дождавшись нормального вечера.
Она вспомнила, как Мария Ивановна впервые заговорила о завещании. Это было года три назад, тоже весной. Сидели на кухне, пили чай с вареньем, которое Мария Ивановна всегда сама варила. Наташа тогда как раз устроилась на новую работу, радовалась, рассказывала, как всё складывается.
— Наточка, — вдруг сказала Мария Ивановна, отставляя чашку в сторону и глядя на нее серьезно, — я хочу тебе кое-что сказать. Ты не перебивай только.
Наташа замерла с ложкой в руке.
— Я оформила завещание, — продолжила Мария Ивановна, и голос у нее был ровный, спокойный. — На тебя. На квартиру эту, на всё, что есть.
— Зачем? — выдохнула Наташа. — Мария Ивановна, зачем вам…
— Тихо, — остановила ее старушка. — Я знаю, что делаю. У меня есть дочь, но она не хочет меня знать. Сама виновата, не спорю. Но у тебя, Наточка, никого нет. И я хочу, чтобы у тебя был дом. После меня.
— Не надо об этом, — сказала Наташа, и голос ее дрогнул. — Вы будете жить еще долго-долго, я вас никуда не отпущу.
Мария Ивановна улыбнулась, но как-то грустно.
— Всему свое время, родная. Ты только запомни: я хочу, чтобы ты здесь осталась. Здесь твой дом.
Наташа тогда не выдержала, заплакала. Мария Ивановна подошла, обняла ее за плечи, погладила по голове, как в детстве. И ничего больше не говорила.
А теперь вот — дом есть, только хозяйки нет. И объявилась та самая Кристина, которая не приехала даже на похороны.
Наташа вздохнула глубоко и пошла на кухню, чтобы хоть чем-то себя занять. Налила чай, но пить не хотелось. Посмотрела в окно — там уже зажглись фонари, мокрый асфальт блестел, отражая их желтый свет. И тут в дверь снова позвонили.
На этот раз она знала, кто это.
Открыла — на пороге стоял Саша. Высокий, немного неуклюжий, с мокрыми от дождя волосами. Он улыбнулся, и улыбка у него была всегда чуть виноватой, как у человека, который боится, что сделал что-то не так.
— Привет, — сказал он. — Извини, задержался. Погода — жуть.
— Проходи, — Наташа отступила, пропуская его в коридор. — У тебя всё в порядке?
— Да. А что? — он снял куртку, повесил на крючок, заметил, что Наташа какая-то не такая, нахмурился. — Что случилось?
Она помедлила секунду. Рассказывать сейчас, когда они и так опаздывают к его родителям? Не хотелось портить вечер.
— Ничего, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Потом расскажу. Пойдем, а то опоздаем.
Саша хотел что-то сказать, но передумал. Просто кивнул и взял ее за руку. Ладонь у него была теплая, и Наташа на мгновение почувствовала, как внутри отпускает хотя бы чуть-чуть. Он умел так — просто быть рядом, молча, без лишних вопросов. Это в нем нравилось ей больше всего.
Они вышли на улицу, и холодный ветер сразу же ударил в лицо. Наташа поежилась, запахнула куртку плотнее. Саша приобнял ее за плечи, и они пошли к машине, припаркованной у подъезда. Старый серый «форд», который Саша купил прошлым летом и до сих пор не переставал гордиться, хотя по виду ему было лет двадцать, не меньше.
— Как на работе? — спросил он, заводя двигатель. — Нормально всё?
— Да, — ответила Наташа. — Обычно.
Она работала в небольшом книжном магазине, который едва держался на плаву, но Наташа любила это место. Тишина, запах бумаги, старые корешки книг на полках. Иногда приходили странные покупатели, которые могли часами стоять и перелистывать страницы, так и ничего не купив. Наташа не прогоняла — она и сама такой была. Мария Ивановна когда-то научила ее любить книги, читать по вечерам вслух, пока та вязала или просто слушала, закрыв глаза.
— Родители спрашивали, как ты, — сказал Саша, сворачивая на главную улицу. — Мама пирог испекла, специально для тебя.
Наташа улыбнулась, но улыбка получилась натянутой. Она не знала, что сказать. Ей всегда было немного неловко перед его матерью. Та была хорошей женщиной, доброй, но смотрела на Наташу как-то изучающе, будто решала, достойна ли та ее сына. И Наташа всё время чувствовала, что как-то не дотягивает.
Саша, казалось, ничего не замечал. Он вообще многого не замечал — или делал вид. Ему было удобно думать, что всё хорошо. И Наташа иногда уставала от этого его «удобства», но не говорила ничего, потому что он был ее единственной опорой. После смерти Марии Ивановны он стал тем человеком, который мог просто обнять и ничего не спрашивать. И иногда этого было достаточно.
Они подъехали к дому его родителей — старой хрущевке на окраине города. Наташа вышла из машины и глубоко вздохнула. Воздух пах мокрым снегом и весной, которая никак не могла вступить в свои права. И потом переступила порог, чувствуя, как внутри нарастает то самое напряжение.
Квартира встретила их запахом пирога. Это был вкусный, домашний запах, который всегда ассоциировался у Наташи с чем-то теплым, забытым. Из кухни доносился звон посуды, голоса, смех.
— Саша! Наташа! Проходите, раздевайтесь, — раздался голос его матери, Галины Петровны.
Наташа сняла куртку, аккуратно повесила ее в прихожей, поправила волосы. Саша уже прошел в комнату, оставив ее одну. И Наташа на секунду замерла — такой знакомый момент, когда ты стоишь на пороге чужого дома и понимаешь, что здесь ты всё еще гостья, какой бы хорошей ни была.
— Наташенька! — Галина Петровна вышла из кухни, вытирая руки о передник. — Как я рада тебя видеть! Проходи, проходи, садись к столу. Пирог только что из духовки.
— Спасибо, — улыбнулась Наташа, проходя в комнату. — У вас так вкусно пахнет.
— Ой, да что ты, обычный пирог, — отмахнулась Галина Петровна, но было видно, что слова приятны. — Как дела-то? Как работа?
— Всё хорошо, — ответила Наташа, садясь за стол напротив Саши. Он уже вовсю намазывал масло на хлеб, смотрел в телефон, будто не замечая этого разговора. — Работаю, как обычно.
— А что с квартирой той? — спросил отец Саши, Виктор Иванович, который вышел из кухни следом. Он был мужчиной плотного телосложения, с лысиной и всегда красным носом — любил по выходным выпить чуть больше, чем следовало. — Ну, где вы живете теперь? Не продали?
Наташа почувствовала, как ком подступает к горлу. Она не хотела говорить о квартире сегодня. Вообще не хотела говорить об этом ни с кем, кроме Саши, но он смотрел в телефон, как будто ничего не слышал.
— Пока нет, — ответила она тихо. — Там всё сложно.
— Сложно? — удивился Виктор Иванович. — А что сложного? Живешь и живи. Если квартира твоя, значит, твоя.
— Ну, пап, — подал голос Саша, — не лезь ты в это. Наташа разберется.
Наташа бросила на него взгляд, полный благодарности. Он посмотрел на нее, улыбнулся, и эта улыбка была такой простой и родной, что на мгновение всё остальное перестало иметь значение. Но Галина Петровна, кажется, не собиралась оставлять эту тему.
— А как же дочь той женщины? — спросила она, наливая чай. — Кристина, кажется. Она объявилась?
Наташа вздохнула и поняла, что от ответа не уйти.
— Да. Сегодня приезжала.
— Что?! — Саша отложил телефон и уставился на нее. — Когда? Ты не говорила!
— Я собиралась, — ответила Наташа, чувствуя, как усталость наваливается. — Она сказала, что завтра нужно к нотариусу. И что на нас двоих завещание.
— Нас двоих? — переспросил Саша, нахмурившись. — Но Мария Ивановна говорила тебе, что квартира твоя.
— Говорила, — кивнула Наташа. — Но Кристина сказала, что есть завещание на нас двоих. И я должна подписать что-то.
— Не подписывай! — твердо сказала Галина Петровна, и в голосе ее послышались металлические нотки. — Не подписывай, слышишь, Наташа? Это твоя квартира, ты там столько лет жила, ты ухаживала за ней, пока эта Кристина даже не приезжала. Что она теперь хочет? Деньги?
— Мам, — попытался остановить ее Саша, но мать его не слушала.
— Я тебе серьезно говорю, — продолжала она, глядя на Наташу в упор. — Если ты подпишешь, она тебя просто выкинет на улицу. Такие, как она, только этого и ждут.
Наташа опустила глаза в свою чашку. Внутри всё сжалось. Она знала, что Галина Петровна права. И в то же время — что у Кристины тоже есть права. Она же дочь. Плохая или хорошая, но кровная дочь. А Наташа кто? Чужой человек, которого приютили из жалости.
— Я не знаю, — тихо сказала она. — Я просто не знаю, что делать.
Виктор Иванович хмыкнул, отпил чаю и сказал:
— Сходи к нотариусу, посмотри, что там написано. Может, она врет всё.
— Она сказала, что Мария Ивановна написала завещание на нас обеих, — повторила Наташа, чувствуя, как слова выходят с трудом. — И я должна подписать какие-то документы. Иначе…
— Что иначе? — спросил Саша, и в голосе его впервые послышалось напряжение.
— Не знаю, — пожала плечами Наташа. — Она сказала, что завтра в девять заедет за мной.
— Я поеду с тобой, — сказал Саша твердо.
— Нет, — покачала головой Наташа. — Она сказала, что мы одни должны.
— Какая разница, что она сказала! — Саша повысил голос, и от этого Наташа вздрогнула — он редко повышал голос. — Ты что, собираешься позволить какой-то чужой женщине решать за тебя?
— Саша, — вмешалась Галина Петровна, — не кричи на нее. Наташа и так нервничает.
Он замолчал, нахмурился, отвернулся. Наташа чувствовала, как между ними повисло что-то тяжелое, как воздух стал гуще. Она не знала, что сказать. С одной стороны, Саша хотел как лучше, защитить ее. С другой — его голос, его напор пугали. Так было всегда, когда он злился. Он умел быть спокойным и добрым, но когда что-то шло не по плану, из него вылезал кто-то другой, жесткий и не терпящий возражений.
— Я сама разберусь, — сказала Наташа тихо. — Я просто посмотрю документы. Если там действительно есть завещание на двоих, значит, так и есть. Я не буду ничего подписывать, пока не пойму.
— Вот и правильно, — сказала Галина Петровна с явным облегчением. — Ты сначала всё проверь. А эта Кристина пусть подождет.
Ужин прошел молчаливо. Наташа почти ничего не ела, только ковыряла вилкой кусочек пирога, хотя он был действительно вкусным. Саша тоже молчал — дулся, кажется. Или просто думал о чем-то своем. Виктор Иванович, чувствуя напряжение, включил телевизор, и они ели под звуки новостей. Галина Петровна пыталась завести разговор о каких-то мелочах, но выходило неестественно.
Наташа чувствовала себя лишней. Как будто она пришла сюда, чтобы показать, что у нее всё хорошо, но провалила эту роль. И теперь всё, что осталось — сидеть и ждать, пока вечер закончится.
Когда они наконец собрались уходить, Галина Петровна протянула Наташе пакет с оставшимися пирогами.
— Возьми, Наташенька, дома поешь. Не переживай ты так. Всё образуется.
— Спасибо, — сказала Наташа, беря пакет. — Спасибо за ужин.
— Что ты, что ты, — улыбнулась Галина Петровна, но в улыбке читалась тревога. — Заходи, когда будет время.
Они вышли на улицу. Ночь уже опустилась на город. Небо было низким, тяжелым, и где-то на западе проглядывали тусклые звезды. Наташа глубоко вздохнула — холодный воздух обжег легкие, и на мгновение стало легче.
— Я провожу тебя, — сказал Саша. Голос его звучал сухо, без обычной теплоты.
— Не надо, — ответила Наташа. — Я сама.
— Я провожу.
Она не стала спорить. Они сели в машину, и Саша поехал. Молча, не глядя на нее. Наташа смотрела в окно на проплывающие фонари, на мокрые улицы, на редких прохожих, которые спешили по своим делам. И думала о том, что всё меняется. Даже то, что казалось самым надежным.
— Наташ, — наконец сказал Саша, когда они остановились у ее дома. — Я не хочу, чтобы ты волновалась. И не хочу, чтобы ты подписывала что-то, чего не понимаешь.
— Я понимаю, — сказала она тихо. — Я просто хочу узнать правду.
— Ты не должна была жить у нее, — вдруг сказал он. — Ты могла бы жить со мной. Я говорил тебе тысячу раз.
— Саша, — она повернулась к нему, и в полумраке салона его лицо казалось чужим, — мы это уже обсуждали.
— Обсуждали. И я до сих пор не понимаю, почему ты не хочешь переехать ко мне.
— Потому что я боюсь, — сказала она просто. — Боюсь, что если перееду, то потеряю всё, что у меня есть. Что стану зависеть от тебя. Что если у нас что-то пойдет не так, мне некуда будет идти.
Саша замолчал. Его руки сжимали руль, и костяшки побелели. Наташа видела, что ему больно от ее слов, но не могла сказать иначе. Она не умела врать, особенно ему.
— Со мной такого не случится, — сказал он наконец. — Я тебя не брошу.
— Я знаю, — ответила она. — Но я не хочу больше зависеть ни от кого. Понимаешь? Я выросла в детском доме, где всё зависело от того, какой у тебя будет опекун, какая воспитательница. Я не хочу, чтобы моя жизнь снова зависела от кого-то другого.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я люблю тебя. И я хочу, чтобы ты была счастлива. Если ты думаешь, что тебе лучше жить здесь, живи. Но я не хочу, чтобы тебя выгнали.
— Меня не выгонят, — сказала Наташа, хотя сама в это не верила.
Она вышла из машины и пошла к подъезду. Не обернулась. Слышала, как двигатель завелся снова, и машина уехала. И осталась одна.
Ночью она не спала. Лежала в темноте, смотрела в потолок и слушала, как за окном шумит ветер. Внутри все было пусто. Она перебирала в голове возможные варианты — что скажет Кристина, что будет у нотариуса, чем это кончится. Но ответа не было.
Подумала о Марии Ивановне. Как она сидела в кресле-качалке, читала книгу, улыбалась. Как говорила: “Ты моя родная, Наточка”. И как сжимала ее руку в больнице. “Не беспокой скорую, моё время пришло”. Теперь Наташа понимала, что та действительно знала. Знала, что уходит. И хотела защитить ее, Наташу, от всего, что может случиться. Но почему-то не рассказала про завещание на двоих.
Завтра всё решится.
Утром она встала затемно. Умылась холодной водой, вскипятила чайник, но пить не стала. Оделась просто: джинсы, свитер, волосы собрала в хвост. Посмотрела на себя в зеркало. Лицо бледное, под глазами круги. Она выглядела старше своих двадцати пяти.
В девять ровно в дверь позвонили.
Наташа открыла. Кристина стояла на пороге — в том же бежевом пальто, с тем же холодным взглядом.
— Готова? — спросила она, и голос был ровным, как металл.
— Да.
Они спустились к машине — черной, дорогой, с тонированными стеклами. Наташа села на переднее сиденье, Кристина — за руль. И они поехали в тишине.
Кристина не включала музыку, не говорила ни слова. Наташа смотрела на дорогу, на мокрые деревья, которые мелькали за окном. Город просыпался медленно, нехотя. Люди шли на работу, стояли на остановках, пили кофе на бегу — обычная жизнь, в которой Наташа чувствовала себя чужой.
Нотариус находился в старой части города, в здании, которое напоминало о прошлом веке. Высокий потолок, лепнина, тяжелые деревянные двери. Они поднялись на второй этаж и вошли в небольшой кабинет.
За столом сидела женщина лет пятидесяти, в очках, с аккуратно уложенными волосами. Она подняла на них глаза.
— Доброе утро. Вы Кристина и Наталья?
— Да, — ответила Кристина.
— Проходите, присаживайтесь.
Они сели на стулья. Наташа почувствовала, как сердце начинает биться быстрее. Нотариус открыла папку, достала документы, начала что-то говорить, но Наташа почти не слушала. Она смотрела на бумаги, на печати, на подписи.
И потом услышала фразу:
— В завещании указано, что квартира переходит во владение Кристине Семеновой и Наталье Соколовой в равных долях.
Наташа выдохнула. Значит, правда.
— Однако, — продолжила нотариус, — здесь есть приписка. Мария Ивановна указала, что Наталья имеет право проживать в квартире в течение года после ее смерти, после чего вопрос о продаже или дальнейшем пользовании решается совместно.
— Совместно? — переспросила Кристина, и голос ее чуть дрогнул.
— Совместно. Это означает, что вы должны прийти к согласию.
Наташа смотрела на нотариуса и не верила своим ушам. Мария Ивановна оставила ей год. Год, чтобы что-то решить. Или чтобы подготовиться к тому, что придется уйти.
— Я не подпишу, — сказала вдруг Кристина, и Наташа вздрогнула от неожиданности.
— Что?
— Я не подпишу, — повторила она, глядя на нотариуса. — Мать написала завещание, но я его не признаю. Она была не в себе. В последние годы она сдала. Мне говорили.
— Это не так, — вырвалось у Наташи. — Она была в полном сознании. Она всё понимала.
Кристина резко повернулась к ней.
— Откуда тебе знать? Ты была с ней год, два? А я ее дочь. Я знаю, что она была больна.
— Она была больна только в последние месяцы! — Наташа почувствовала, как голос начинает дрожать. — И даже тогда она была в ясном уме.
— Хватит! — оборвала ее Кристина и снова повернулась к нотариусу. — Я оспариваю завещание. Я не признаю его действительным.
Наташа встала. Ноги дрожали.
— Ты не имеешь права. Она хотела, чтобы я осталась.
— Она была моей матерью, — сказала Кристина, и в голосе ее на мгновение мелькнуло что-то похожее на боль. — Моей! А ты кто? Чужой человек, который жил в ее доме, пользовался ее добротой. И теперь хочешь получить наследство.
— Я ничего не хочу, — почти выкрикнула Наташа. — Я хочу только жить там, где я жила. Она сказала, что это мой дом.
— Она сказала, — усмехнулась Кристина. — Она много что говорила. А на деле — написала на двоих. И я не подпишу отказ.
— Дамы, — вмешалась нотариус, — прошу вас успокоиться. Это вопрос юридический. Если вы не можете прийти к согласию, вам придется решать его в судебном порядке.
В кабинете повисла тишина. Наташа слышала только, как бешено колотится сердце. Она смотрела на Кристину, на ее холодное лицо, на ее сжатые губы — и не понимала, как можно быть такой жестокой.
— Я не хочу суда, — сказала Наташа тихо.
— А я хочу, — ответила Кристина. — И я добьюсь своего. Эта квартира должна быть моей.
Она встала, взяла сумку, не глядя на Наташу, и вышла из кабинета.
Наташа осталась сидеть. Нотариус смотрела на нее с сочувствием.
— Вы в порядке?
— Да, — ответила Наташа, хотя внутри всё разрывалось. — Спасибо. Я… я пойду.
Она вышла на улицу и глубоко вздохнула. Мартовский ветер ударил в лицо, и Наташа почувствовала, как по щекам текут слезы. Она не плакала с тех пор, как Мария Ивановна умерла. И теперь не могла остановиться.
Она стояла на ступеньках старого здания, смотрела на серое небо, на прохожих, которые проходили мимо, и не знала, куда идти.
И вдруг услышала шаги. Подняла голову — на нее смотрел Саша.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, вытирая слезы.
Он подошел, обнял ее, прижал к себе.
— Я не мог оставить тебя одну, — сказал он. — Я весь день ждал у твоего дома, но ты уехала на машине этой женщины. Я поехал за тобой.
Она прижалась к нему, чувствуя, как он гладит ее по голове.
— Она не подписала, — сказала Наташа сквозь слезы. — Она хочет судиться.
— Я знаю, — ответил Саша. — Но мы не сдадимся. Я с тобой.
Они стояли так долго. И в какой-то момент Наташа подумала, что, возможно, не всё потеряно. Что у нее есть этот человек, который готов быть рядом, что бы ни случилось. И что дом — это не только стены, но и люди, которые в нем живут.
Но мысль о том, что Кристина будет бороться до конца, не отпускала. Наташа понимала: это только начало. И впереди будет много месяцев борьбы, ночей без сна, споров, которые могут разрушить то немногое, что у нее осталось.
Она подумала о Марии Ивановне. О том, что та оставила ей год. Как будто знала, что время потребуется. И теперь Наташа должна использовать этот год, чтобы найти свой путь.
— Поедем домой, — сказал Саша.
— Да, — кивнула она. — Поедем.
Они пошли к машине, и Наташа в последний раз оглянулась на здание нотариуса. Внутри осталась часть ее прошлого — и, возможно, будущее, которое ей еще предстоит построить.
Она села в машину, и Саша тронулся с места. Они ехали молча, но его рука лежала на ее колене, и это было важно. Это было главное сейчас — не остаться одной.
А за окном по-прежнему шел дождь, и мартовский ветер раскачивал голые ветки деревьев. Город жил своей жизнью. А Наташа жила своей. И знала, что завтра будет новый день. И что-то обязательно изменится.
Она закрыла глаза и позволила себе просто быть — здесь и сейчас, в этой машине, с этим человеком, который держал ее за руку. И впервые за долгое время ей стало спокойно.
Пусть ненадолго. Пусть на мгновение. Но этого было достаточно.
Впереди был еще целый год.
