Отец замялся. Он смотрел в чашку, как будто там была шпаргалка. Мать вытерла слёзы и закивала, подбадривая его.
— Мы хотели предложить, — начал он медленно, — нам тут в Москве квартиру дают. По программе. Для ветеранов труда. Мама твоя, она уже на пенсии, я тоже скоро. Нам нужна прописка в Москве, чтобы очередь не потерять. И мы подумали — у тебя же двушка, три комнаты по факту. Может, ты нас пропишешь? Временно. На год-два. Только бумаги, мы даже жить не будем. Чтобы очередь не сорвать.
Я не моргнула.
— То есть вы приехали через тридцать лет, чтобы я вас прописала в своей квартире?
— Ну, это же не просто так, — оживилась мать. — Мы же семья. Родственники. И мы поможем! Мы будем приезжать, с Полиночкой сидеть, продукты привозить. Внучку будем нянчить.
— Вы не знаете, как зовут мою дочь.
Мать замерла.
— Как… ну, ты же сказала — Полина.
— Я сказала «Полина» три минуты назад. До этого вы её не знали. Вы даже не спросили, сколько ей лет.
— Шесть, — быстро сказал отец. — Виталик сказал.
— Вы не знаете, что она любит есть, что боится, что смотрит. Вы пропустили её рождение, первый шаг, первое слово. А теперь хотите «нянчить»?
— Даш, ну мы же хотим исправиться! — мать снова заплакала. — Мы не можем вернуть время, но можем помочь сейчас!
— Я не просила помощи. Никогда. Вы знаете, когда я просила? В семь лет, когда я ждала вас на утренник. Я стояла в костюме снежинки и смотрела на дверь, пока бабушка не увела меня домой. Я просила в четырнадцать, когда бабушка лежала в больнице, а я одна дома была три дня. Я звонила вам с телефона-автомата, набирала ваш номер, и вы не брали трубку. А когда брали — говорили: «Даш, мы заняты, потом перезвоним». Вы не перезванивали.
Отец опустил глаза. Мать перестала плакать.
— Мы не знали, — сказала она тихо.
— Знали. Я вам писала письма. Бабушка отправляла их по вашему адресу. Вы их получали. Я знаю, потому что одно письмо вернулось — «адресат выбыл». Я его храню до сих пор.
Она не дёрнулась, не полезла в ящик стола, но я видела, как она сжала край столешницы. Потом отпустила. Встала, подошла к окну.
— Прописка, — сказала я, глядя на затянутое облаками небо. — Вы приехали за пропиской.
— Даш, ну это же мелочь! — отец подался вперёд. — Бумажка! Мы тебя не напрягаем. Ты нас пропишешь, а мы тебе поможем. Мы уже не чужие, правда? Мы — родители!
— Вы меня бросили.
— Мы ошиблись!
— Тридцать лет — это не ошибка. Это выбор.
Отец встал. Я повернулась к нему. Он выглядел рассерженным, но боялся это показать.
— Дарья, мы не враги тебе. Мы приехали с миром. С тортом. С цветами. Ты нас просто так выгонишь?
— Я вас не выгоняю. Я просто говорю — нет. Я не буду вас прописывать.
— А как же семья? — мать шагнула ко мне. — Даша, мы же твоя семья!
Я посмотрела на неё, на отца, на гвоздики в вазе — всё ещё нераспакованные, пахнущие холодом цветочного магазина. И вдруг поняла, что больше ничего не чувствую. Ни боли, ни обиды. Просто усталость.
— Моя семья, — сказала я, — это Серёжа и Полина. И бабушка, которая меня вырастила, даже если её нет в живых. Моя семья — это те, кто был рядом. Кто не уходил. Вы не имеете права называть себя моей семьёй, потому что вы не были ею никогда.
Мать открыла рот, но ничего не сказала. Отец взял её за руку.
— Мы, наверное, пойдём, — сказал он. — Прости, что побеспокоили.
Они направились к двери. Мать обернулась на пороге.
— Даша, если передумаешь…
— Я не передумаю, — ответила я.
Дверь закрылась. Я прислонилась к стене и выдохнула. За окном шумел город. В коридоре капала вода из крана. На столе стоял недоеденный торт «Прага», и я вдруг поняла, что голодна.
Я взяла кусок, откусила. Торт был сладким, слишком сладким, с кислинкой от варенья. И я подумала о том, что, может быть, они действительно хотели как лучше. Но лучшее для них было — не для меня.
Вечером, когда я рассказала Серёже, он обнял меня и сказал:
— Ты молодец. Ты не дала им сесть тебе на шею.
— Я не героиня, — ответила я. — Я просто устала быть доброй. Слишком долго я ждала их, думала, что они вернутся. Теперь я знаю — они вернулись только за тем, что им нужно.
— И зачем?
— Чтобы я их прописала. Просто бумажка. Просто формальность. А для меня — тридцать лет.
Полина подошла к нам, прижалась к маме. Я погладила её по голове.
— Мам, а почему ты плачешь? — спросила она.
— Я не плачу, — я улыбнулась. — Просто рада, что ты у меня есть. Пойдём, чай пить.
Мы пошли на кухню. Я заварила чай, поставила перед Полиной кружку с какао — в сервизе «Мадонна». И подумала о том, что я сама выбрала свою семью. И в этом выборе не было места для тех, кто не хотел быть рядом.
На следующий день я позвонила Виталику.
— Вить, они приезжали.
— Даш, прости, я не знал, что они…
— Всё нормально. Ты не знал. Они хотели, чтобы я их прописала.
— Чего? — он возмутился. — Они приехали, чтобы ты их прописала?
— Да. Я отказала.
— И что они?
— Уехали. На новой «Камри».
— Даш, ты знаешь, я кое-что вспомнил. Твоя бабушка мне говорила, что они много лет назад продали свою квартиру в Рязани, чтобы вложиться в бизнес. И прогорели. Они никогда не жили хорошо, просто приезжали на шикарной машине, чтобы показать, что у них всё классно. А на самом деле они снимают комнату в Подмосковье.
— Откуда ты знаешь?
— Соседи их бывшие рассказали. У них денег нет. Они хотели твою прописку, чтобы получить льготную квартиру и продать её.
— Понятно, — сказала я и положила трубку.
Я сидела в тишине, смотрела на сервант бабушки, на её сервиз. И чувствовала, как внутри меня успокаивается что-то старое, наболевшее. Я не злилась. Не обижалась. Просто знала теперь: они не изменились. Они всё те же — ищут выгоду, даже когда приходят «с миром».
Но это было не моей проблемой. Моей проблемой было вырастить Полину, сохранить дом и помнить бабушку. А всё остальное — неважно.
За окном начинался дождь. Я подошла к окну, посмотрела на серые тучи и улыбнулась. Впервые за долгое время я чувствовала, что я свободна. От прошлого. От них. От их лживых слов.
Я заварила чай и села у окна. Рядом лежала открытая книга, на подоконнике стояла герань — та самая, что бабушка когда-то вырастила из отростка. Я смотрела на неё и думала: «Ну вот, бабушка, я выдержала. Они не сломали меня. Я — твоя внучка. И я справлюсь».
И я была готова к новому дню. Без них. Навсегда.
