Утро пятницы — лучшее время для лжи
В пятницу я проснулась раньше будильника. Полпятого утра, за окном ещё черно, только фонарь под окном чадит оранжевым светом. Игорь спал на своей половине кровати, отвернувшись к стене. Я лежала на спине и считала трещины на потолке.
Знаете это чувство, когда всё внутри уже знаешь, а мозг всё ещё торгуется? «Может, это не то, что я подумала? Может, это коллега? Может, они просто друзья и она так шутит?»
«Игорёк».
Нет. Не коллега. Коллеги так не пишут про «наш праздник» и про «ты обещал, что этот вечер будет особенным».
Я тихонько встала, чтобы не разбудить его. Накинула халат — тот самый, старенький, синий в цветочек, который он терпеть не может. Говорит: «Марина, купи себе нормальный домашний костюм, как у людей». А я люблю этот халат. Он тёплый, мягкий, мне его мама перед смертью подарила.
На кухне я включила чайник и села на табуретку. Пальцы сами потянулись к телефону — к своему, не к его. Но я не знала, кому позвонить. Подруге? А что я скажу? «Людка, у меня муж завёл любовницу, судя по всему» — а она ответит: «Я тебе сто лет говорила, этот Игорь — козёл, ещё в молодости таким был». И мне станет ещё хуже.
Я вообще заметила: когда тебе плохо, звонить подругам — это как открывать холодильник, когда голодная, а там пусто. Только душу вытрясешь.
Чайник закипел, я заварила себе «Гринфилд» — лесную ягоду. Игорь любит чёрный с бергамотом. Мы всегда пили разный чай, даже в этом мы давно разошлись.
Он вышел на кухню без двадцати семь. Уже одетый, в своей тёмно-синей рубашке, которую я гладила вчера вечером. Гладила, представляете? Стояла с утюгом и думала: «Хорошо, что он носит рубашки на работу, значит, уважает себя». А он, может, для неё старается.
— Ты чего так рано? — спросил он, зевнув. — Не спится?
— Не очень, — ответила я. — Кошка шумела.
Кошки у нас нет. Он знает. Но не заметил подвоха.
— Слушай, — сказала я, глядя в кружку, — а ты не передумал насчёт командировки? Может, останешься? Мы бы сходили куда-нибудь…
Он даже не вздрогнул. Совсем. Просто пожал плечами и полез в холодильник за йогуртом.
— Марин, ну я же сказал — проект важный. Неудобно подводить людей. И потом, мы же потом отметим, я обещаю.
— Ты много чего обещаешь, — тихо сказала я.
— Что? — он не расслышал.
— Ничего. Ешь свой йогурт.
Он съел йогурт, выпил кофе, поцеловал меня в щёку (губами сухо, как всегда в последнее время) и уехал.
Я осталась одна. Посудомоечную машину включила, полы помыла, бельё перестирала. Руки делают своё дело, а голова — своё.
Надо было решать.
Я могла бы устроить скандал. Это было бы честно. Пришла бы к нему на работу (я знаю, где его офис, я там была сто лет назад, когда он ещё работал не начальником отдела, а простым инженером), закатила бы истерику. Или подождала бы тридцать первое и проследила бы за ним. Увидела бы, как он садится в машину и едет не в аэропорт, а в «Панораму».
И что? Что я с этого получу?
Доказательства? Кому они нужны. Даже если я сфотографирую их за столиком — дочери покажу? Внукам?
Или себе оставлю, чтобы пересматривать по ночам и плакать?
Нет. Я в пятьдесят семь лет не хочу становиться женщиной, которая пересматривает фотографии мужа с любовницей.
Я хочу… я сама не знаю, чего я хочу. Но точно не этого.
Дочь Настя — единственный человек, которому я верю
Она у меня младшенькая. Старший, Андрей, живёт в Питере, мы с ним созваниваемся раз в две недели, он мужик занятой, свой бизнес, трое детей, жена вечно недовольная. А Настя — она моя девочка. Мы с ней можем часами болтать ни о чём, можем молчать вместе, она чувствует моё настроение за версту.
Вчера, когда я сказала, что хочу приехать на Новый год, она сразу напряглась. Я это слышала в голосе — она спросила: «А что случилось?», но не давила. Настя умеет не давить. Это папина черта, между прочим. Игорь тоже никогда не лезет в душу, если не хочешь.
Хотя теперь я начинаю понимать: может, он просто не хотел знать, что у меня внутри. Может, ему было всё равно.
Я позвонила Насте в обед, когда точно знала, что она дома. Дочь в декрете, младшему Сашке полтора года, старшему Димке семь. Она сидит с ними, готовит, убирает, и иногда мне кажется, что она живёт на адреналине и недосыпе, как я когда-то.
— Мам, ты что-то не договариваешь, — сказала она вместо приветствия. Я даже не успела сказать «алло».
— Насть, всё нормально. Правда. Просто папа уезжает, а я…
— Мам, — перебила она. — Ты когда в последний раз врала мне так, чтобы я не поверила?
Я замолчала.
— В пятом классе, когда сказала, что твоя головная боль из-за погоды, а у тебя давление было двести двадцать. Так что колись.
Я сидела на кухне, смотрела на грязную чашку Игоря (он никогда не убирает за собой) и не знала, с чего начать. С того, что я полезла в чужой телефон? С того, что прочитала переписку? С того, что он врёт мне про командировку?
— Насть, — сказала я тихо. — Твой папа… У него, кажется, кто-то есть.
Тишина. Такая долгая, что я подумала — связь оборвалась.
— Ты уверена? — спросила она осипшим голосом.
— Я видела сообщения. На телефоне. Он оставил его на столе, а я…
— Ты не должна оправдываться, мам. — Голос у неё стал твёрдым, как у отца, когда он злится. — Если он такой дурак, что оставляет телефон без присмотра, это его проблемы. Что там было?
Я рассказала. Про «Игорька», про «Панораму», про новогоднюю ночь. Про то, как он мне сказал про командировку, а сам, наверное, поедет с ней встречать праздник.
Настя слушала молча. Только дышала тяжело, я это слышала.
— Вот козёл, — выдохнула она наконец. — Прости, мам, но он козёл. Как он может? Двадцать пять лет! Вы столько вместе! А мы с Андреем…
— Настя, не надо, — остановила я. — Я не для того звоню, чтобы ты его ненавидела. Я звоню, потому что… я не знаю, что делать.
— Делать? — переспросила она. — Мам, бросай его. Приезжай к нам, поживёшь сколько надо, потом развод, поделите квартиру — и всё. Ты заслуживаешь лучше.
— Я в пятьдесят семь начинать новую жизнь?
— А что такого? Ты что, старая? Ты выглядишь на сорок пять, я серьёзно.
Я улыбнулась сквозь слёзы. Дочка всегда умела подбодрить.
— Ладно, — сказала я. — Я подумаю. Но на Новый год я всё равно приеду. Хочешь ты этого или нет.
— Хочу, конечно хочу. Только ты билеты не покупай, я сама. И мам…
— Что?
— Ты ему ничего не говорила?
— Пока нет.
— И не говори. Пусть думает, что ты ничего не знаешь. А мы что-нибудь придумаем.
Я положила трубку и долго смотрела в окно.
Двор был серый, декабрьский, снег ещё толком не лёг, только грязные лужи подмерзали. Детская площадка пустая, скамейки белые от инея.
Я думала: как же так вышло, что я двадцать пять лет прожила с человеком и не заметила, как он стал чужим?
Или заметила, но делала вид, что не замечаю?
Вечер пятницы — ужин, которого не было
Обычно в пятницу вечером мы с Игорем заказывали пиццу или я готовила что-то простое — картошку с грибами или макароны по-флотски. Смотрели телевизор, иногда сериал какой-нибудь, иногда новости. В последнее время смотрели молча. Он листал телефон, я вязала.
Это я только сейчас поняла: мы уже год практически не разговариваем. Ну, то есть разговариваем — «что купить в магазине», «запиши ребёнка к врачу» (внука, имеется в виду), «давай съездим на дачу». А по-настоящему — нет. Не делимся тем, что болит, не спрашиваем друг у друга, как прошёл день.
Я думала: это нормально, это возраст, это тридцать лет брака, все так живут.
А оказывается, не все.
Он приехал в семь. Я слышала, как он бросил ключи в миску в прихожей — грохот такой, что соседка снизу стучит. Игорь всегда ключи бросает, я ему сто раз говорила: положи аккуратно, миска фарфоровая, жалко. Не слышит.
— Марин, я дома! — крикнул он.
— Я на кухне, — ответила я.
Он вошёл, бросил портфель на стул (портфель кожаный, дорогой, я ему на пятидесятилетие подарила), подошёл к плите, заглянул в кастрюлю.
— А чего у нас?
— Борщ вчерашний. Я не готовила ничего нового.
— Опять борщ? — поморщился он. — Ну ладно.
Он достал тарелку, налил себе, сел напротив меня. Я доедала салат, который нарезала вчера, когда увидела сообщение.
— Ты какая-то задумчивая сегодня, — заметил он, жуя. — Что-то случилось?
— Всё в порядке, — ответила я. — Думаю, что купить Насте на Новый год.
— А, ну купи что-нибудь для детей. Им же радость. А нам с тобой, главное, чтобы здоровы были.
Он произнёс «нам с тобой» так легко, как будто мы всё ещё семья. Как будто он не собирался через неделю уехать в «командировку» к женщине в новом платье.
Меня вдруг накрыло. Я встала из-за стола, отвернулась к раковине и сделала вид, что мою чашку. На самом деле я просто не могла смотреть на него.
— Ты чего? — спросил он с набитым ртом. — Обиделась на что-то?
— Нет, — выдавила я. — Просто голова заболела.
— Так выпей таблетку. У нас вроде цитрамон был.
— Найду.
Я вышла из кухни, зашла в ванную, включила воду и села на край ванны. Трясло меня так, что зубы стучали.
Я не привыкла врать. Я вообще человек прямой, меня бабушка учила: «Лучше горькая правда, чем сладкая ложь». А тут я вру каждый час, каждые полчаса. Вру про здоровье, про настроение, про то, почему не смотрю ему в глаза.
Или, может, не вру. Может, я просто не говорю правду. Это называется недоговаривать. Но разница тонкая, и от этого не легче.
Когда я вернулась, он уже убрал свою тарелку в посудомойку. Сидел за столом, листал телефон.
Тот самый телефон.
Я села напротив и взяла вязание. Спицы щёлкали, шерсть скользила. Я вязала внуку шарф. Простой, синий, без затей.
— Игорь, — сказала я.
— М-м-м?
— А ты помнишь, как мы познакомились?
Он оторвался от телефона, поднял брови. Удивился.
— С чего это вдруг?
— Просто вспомнила. На дискотеке в ДК, тебе двадцать три было, мне двадцать два. Ты в джинсах таких… клёш, да. И рубашка клетчатая. Ты танцевал так смешно, я подруге сказала: «Смотри, какой дятел».
Он усмехнулся. Настоящая усмешка, не дежурная.
— А потом ты пригласил меня на танец и наступил мне на ногу. Каблук сломал.
— Ой, точно, — он даже телефон отложил. — Туфельки у тебя были белые, ты так расстроилась. А я потом новые купил, помнишь? На зарплату стажёра. Ползарплаты отдал.
— Помню, — сказала я. — И мы пошли в кафе «Ландыш», и ты заказал бутылку шампанского, а официант сказал, что тебе ещё нет восемнадцати, хотя тебе было двадцать три.
— У меня лицо молодое было, — он улыбнулся. — Сейчас уже не скажешь.
— Сейчас ты солидный дядька, — я тоже улыбнулась. — Начальник отдела. С машиной и командировками.
Последнее слово я выделила чуть сильнее, чем нужно. Он, кажется, не заметил.
— Да, жизнь прошла, — сказал он. — А ты всё такая же красивая.
Он сказал это так, как говорят «погода завтра будет хорошая» — без интонации, без чувства.
Я кивнула, взяла вязание и ушла в комнату смотреть свой сериал.
«Всё такая же красивая». Но другой всё равно нужна.
Суббота — день, когда я решилась
С утра Игорь уехал в гараж. Сказал, что надо машину проверить перед дальней дорогой. Я не спрашивала, куда именно дальняя дорога — в аэропорт, который на самом деле не аэропорт, или в ресторан.
Как только за ним закрылась дверь, я взяла его телефон.
Он снова оставил его на кухне. Пароль я знала — дата свадьбы. Я ввела цифры, и передо мной открылся его мир.
Я не хотела копаться. Честно. Но если уж лезть, то до конца.
Переписка с Кристиной была закреплена вверху. Я открыла её и начала читать с самого начала, насколько хватило экрана.
Они познакомились в мае. На корпоративе. Она из другого отдела, какая-то менеджер по продажам. Я пролистала до первых сообщений:
«Игорь, привет! Спасибо, что подвёз вчера, а то такси долго ждать».
«Не за что, рад был помочь».
«Может, как-нибудь выпьем кофе? Я угощаю».
«Давай».
Всё. С этого началось.
Потом — переписка становилась всё теплее. Он начал писать ей «Кристинка», она ему — «Игорёк». Потом «родной», «любимый».
Я читала и чувствовала себя воровкой. Не потому, что лезла в телефон, а потому что читала чужие слова, которые не предназначались мне. Это как подглядывать за целующимися в парке — стыдно, но не можешь оторваться.
Она писала ему про цветы, которые он дарил. Про рестораны. Про то, как ей хорошо с ним. Про то, что она никогда не встречала такого мужчину.
А он писал ей: «Ты особенная», «Ты зажгла во мне то, что давно погасло», «С тобой я снова чувствую себя живым».
Живым.
А со мной он, получается, мёртвый был?
Я отложила телефон, вышла на балкон и закурила. Я не курю уже лет десять. Но в ящике на балконе лежала старая пачка «Винстона», оставшаяся с тех времён, когда я ещё позволяла себе. Сигареты высохли, горькие, как полынь. Я затянулась и закашлялась.
Снизу шла женщина с коляской, посмотрела на меня с укором.
Я докурила, вернулась в квартиру и приняла душ. Как будто можно смыть с себя то, что я узнала.
После душа я позвонила Насте.
— Мам, у тебя голос странный, — сразу сказала она.
— Всё нормально. Я решила.
— Что решила?
— Я приеду к вам не на Новый год. А раньше. Двадцать восьмого. И поживу у тебя какое-то время.
Настя молчала несколько секунд. Потом спросила:
— Ты ему скажешь?
— Скажу. Но не сейчас. Пусть сначала уедет в свою командировку.
— Мам, а может, не надо ждать? Может, ты прямо сейчас ему всё выскажешь?
— Не надо. Я хочу увидеть, что он будет делать. Как он будет врать мне в глаза. И что скажет, когда вернётся и увидит, что меня нет.
— Это жестоко, — тихо сказала Настя.
— Это честно, — ответила я. — Он двадцать пять лет меня обманывал. Двадцать пять лет я верила, что у нас всё хорошо. А он… он просто жил своей жизнью, а я была мебелью. Тёплой, уютной, привычной. А она — новая, блестящая, с платьем из «Панорамы».
— Мам, не надо так. Ты не мебель.
— Знаю, дочка. Поэтому я и ухожу.
Вечер субботы — обычный, если не знать правды
Игорь вернулся из гаража к обеду. Руки в масле, на щеке чёрное пятно. Улыбался — хорошее настроение.
— Марин, ты бы видела, какой я фильтр масляный купил! Оригинал, представляешь? В три раза дешевле, чем в официальном сервисе.
— Молодец, — сказала я. — Руки мой, я суп разогрела.
Он вымыл руки, сел за стол. Я подала суп. Он ел и рассказывал про какие-то запчасти, про давление в шинах, про то, что надо бы поменять свечи перед зимой.
Я кивала, поддакивала, наливала компот.
— Слушай, — сказала я, когда он доел. — А ты уверен, что тридцать первого надо именно утром ехать? Может, можно перенести на вечер? Мы бы хоть полдня вместе побыли.
Он отложил ложку, вздохнул.
— Марина, ну сколько раз говорить? Билеты куплены, я не могу. И потом, ты же всё равно к Насте едешь, так чего мы друг друга мучить будем? Встретим потом.
— Потом, — повторила я. — Ты часто говоришь «потом».
— Ну а что такого? Потом — это не значит никогда. Ты меня торопишь, как будто мы расстаёмся навсегда.
Я чуть не поперхнулась.
— Нет, — сказала я. — Не навсегда.
Но про себя подумала: «А вот тут ты угадал».
Он встал из-за стола, подошёл ко мне сзади, положил руки на плечи. Я замерла. Его ладони были тёплые, чуть шершавые — от масла, наверное, плохо отмыл.
— Маринка, солнышко, — сказал он мне в макушку. — Ты не переживай так. Я тебя люблю.
Три слова. Всего три слова. А внутри — пустота.
Потому что я уже не верила.
Я повернулась к нему, заглянула в глаза. Карие, с мелкими морщинками у уголков. В них было что-то — может, вина? А может, просто усталость. Или игра света.
— Я тебя тоже, — сказала я.
И это была самая большая ложь за весь день.
Воскресенье — встреча с прошлым
Меня разбудил звонок в дверь. Девять утра, воскресенье, я ещё спала. Игорь уже ушёл — на лыжную прогулку, он по воскресеньям ходит в парк с мужиками с работы.
Я накинула халат, пошла открывать. На пороге стояла соседка снизу, тётя Зина.
— Марина, привет! — улыбнулась она. — Я это, хотела соль попросить. Своя кончилась, а в магазин идти лень.
— Заходи, — сказала я. — Сейчас дам.
Тётя Зина зашла, оглядела кухню.
— А у вас чисто как, — заметила она. — Молодцы. А Игорь где?
— На лыжах ушёл.
— Ох, молодец какой, спортивный. А ты что, дома сидишь? Могла бы с ним.
— Я не очень люблю лыжи, — ответила я, насыпая соль в пакетик.
— Ну да, ну да, — кивнула тётя Зина. — Слушай, Марин, а чего это у вас свет мигает в подъезде? Вы электрика вызывали?
— Нет, не вызывали.
— А надо бы. А то я боюсь, закоротит чего. У нас в прошлом году в соседнем доме проводка загорелась, так чуть весь подъезд не выгорел.
Я кивнула, отдала ей соль. Она ушла, а я закрыла дверь и прислонилась к косяку.
Вот так: утром соседка просит соль, а у тебя внутри всё переворачивается. Потому что жизнь идёт как обычно, а ты уже не как обычно.
Я села на кухне и позвонила Андрею. Старшему сыну.
Он ответил не сразу. Потом — голос сонный, недовольный.
— Мам, ты чего в такую рань? У нас воскресенье, мы спим.
— Андрей, прости, — сказала я. — Я ненадолго.
— Что-то случилось?
— Ты можешь говорить?
— Да, — он уже проснулся, я слышала, как он сел на кровати. — Что стряслось?
Я рассказала. Коротко, без подробностей. Про командировку, про «Панораму», про Кристину.
Андрей молчал. Потом сказал:
— Отец? С ума сошёл? Ему же пятьдесят девять!
— Ему пятьдесят семь, — поправила я.
— Неважно. Мам, ты уверена? Может, это какая-то ошибка?
— Я видела переписку, Андрей. Своими глазами. «Любимый», «Игорёк», «ты мой праздник».
— Мать, — выдохнул он. — Ты как?
— Не знаю. Держусь.
— Приезжай к нам. В Питер. Мы тебя приютим, ты поживёшь, отойдёшь.
— Спасибо, сынок. Но я сначала к Насте поеду. Она ближе, и внуки маленькие, мне с ними легче будет.
— Как хочешь. Но если что — мы всегда готовы.
— Я знаю.
Мы поговорили ещё минут пять. Про погоду, про внуков, про то, что у них с женой опять ссора из-за ремонта. Андрей жаловался, что Ленка хочет итальянскую плитку в ванную, а он говорит, что наша, местная, ничем не хуже.
Я слушала и думала: вот она, настоящая жизнь. Ссоры из-за плитки, звонки в воскресенье утром, соль для соседки. А любовницы, рестораны и платья — это из какой-то другой жизни. Из параллельной вселенной, куда мой Игорь ушёл, а меня не позвал.
Когда я положила трубку, за окном пошёл снег. Крупный, мокрый, первый настоящий снег в этом декабре. Он падал на грязный асфальт, таял и снова падал.
Я надела сапоги, куртку, вышла во двор. Встала посередине детской площадки, подняла лицо к небу. Снежинки били по щекам, таяли на губах.
Солёные они были, почему-то.
Может, потому что я плакала, сама не замечая.
Понедельник — обычный день предательства
Утро понедельника. Игорь уехал на работу в восемь, я осталась убираться. Вытряхнула пепельницу (он иногда курит на балконе, хотя я просила не курить дома), протёрла пыль, пропылесосила ковёр.
Потом залезла в шкаф и начала собирать вещи.
Не все, конечно. Так, самое нужное: джинсы, свитера, тёплая кофта, которую вязала сама, аптечка, документы. Я сложила в маленький чемодан — тот самый, с которым ездила в роддом, когда рожала Настю. Старый, потёртый, с оторванным колесиком.
Смотрела на него и думала: сколько же я с ним ездила? В роддом, в отпуск в Крым, к маме в деревню, на похороны мамы. Чемодан помнит всю мою жизнь. А теперь повезёт меня в новую жизнь.
Я спрятала чемодан в кладовку, чтобы Игорь случайно не увидел. Пока рано.
После обеда пришла СМС от него: «Марин, привет! Я сегодня задержусь, у нас планёрка до девяти. Не жди, ложись спать».
Я не ответила.
Через полчаса позвонила.
— Алло, — ответил он как-то слишком быстро. Как будто ждал звонка.
— Игорь, ты где? — спросила я.
— На работе, а где же ещё? Планёрка, я же сказал.
— А почему у тебя музыка играет? — спросила я. — На планёрках музыка?
Пауза. Секунда, две.
— Это радио, Марин. У нас в офисе радио включили. Новый год же скоро, праздничное настроение.
Я знала, что он врёт. Потому что в его офисе никогда не включают радио. Он сам говорил: «У нас начальник терпеть не может лишний шум, у нас тишина как в библиотеке».
— Ладно, — сказала я. — Работай.
Я положила трубку и села на диван.
Он был, скорее всего, с ней. Пил кофе, сидел в каком-нибудь кафе, держал её за руку. И врал мне в трубку.
И знаете, что самое страшное? Я почти не чувствовала боли. Только пустоту. Такую глубокую, как будто внутри выключили свет. Не больно, а темно.
Вечером он вернулся в половине одиннадцатого. Я лежала в кровати, притворялась спящей. Он тихо вошёл в спальню, разделся, лёг рядом.
От него пахло духами. Не его. Женскими, сладкими, с ванилью.
Он повернулся на бок, обнял меня. Прижался к спине.
Я не шевелилась. Дышала ровно, как спящая.
А внутри считала: осталось девять дней. Девять дней этой лжи. А потом — всё.
Вторник — маленькая победа
Днём я поехала в торговый центр. Не за подарками — за собой.
Я давно не покупала себе ничего красивого. Последние годы — только нужное: продукты, бытовая химия, лекарства, игрушки внукам. На себя — если что-то совсем износится.
А тут я зашла в магазин женской одежды, выбрала платье. Тёмно-синее, длиной чуть выше колена, с длинным рукавом и небольшим вырезом. Простое, элегантное. Ценник кусался — почти половина моей пенсии. Но у меня были свои сбережения, маленькая подушка, которую я копила на «чёрный день».
Чёрный день наступил. Светлее не стало, но платье я купила.
Продавщица, девушка лет двадцати пяти, спросила:
— На свидание?
— Нет, — улыбнулась я. — На новую жизнь.
Она не поняла, но кивнула.
Ещё я купила новые сапоги. Чёрные, на низком ходу, удобные. В старых подошва треснула, и Игорь всё говорил: «Купи новые, чего ты мучаешься». А я всё откладывала.
Купила.
И косметику. Тональный крем, тушь, помаду — ту, которой раньше пользовалась, когда мы только поженились. Оттенок назывался «дикая роза».
Дома я спрятала пакеты в кладовку, рядом с чемоданом. Игорь не должен был их видеть. Он бы начал задавать вопросы: «Ты чего это расфуфырилась? Кому это нужно?» А потом догадался бы.
Я не хотела, чтобы он догадался. Не потому, что боялась. А потому, что хотела увидеть его лицо, когда он вернётся из своей «командировки», откроет дверь, а меня нет.
Я хотела, чтобы он это запомнил. На всю жизнь.
Вечером мы опять ужинали молча. Он листал телефон. Я смотрела в окно.
За окном снег всё шёл и шёл. Город заваливало. Дворники чистили дороги, машины ползли в пробках, люди спешили домой.
А я никуда не спешила. Я ждала.
Среда — последний разговор с мамой (хотя её уже нет)
По ночам я стала разговаривать с мамой. Она умерла пять лет назад, от рака, быстро, за два месяца. Я до сих пор не могу привыкнуть, что её нет.
В среду я проснулась в три ночи, села на кухне, налила чай и сказала вслух:
— Мам, я не знаю, правильно ли поступаю. Может, надо бороться? Может, надо было сделать вид, что ничего не случилось, и жить дальше? Как ты с папой.
Мой отец гулял. Мама знала, терпела. Я помню, как в детстве они ссорились — она кричала, он хлопал дверью. Потом она плакала, а он приносил цветы. И так — всю жизнь.
«Для детей жила», — говорила она. А дети выросли и разъехались. И она осталась с ним. И так до самой смерти.
Я не хочу так.
Я не хочу умереть, так и не пожив для себя.
Но вслух, обращаясь к пустой кухне, я сказала:
— Прости меня, мама.
Чай остыл. Я вылила его в раковину и пошла досыпать.
Утром Игорь спросил:
— Ты чего такая бледная? Ешь нормально?
— Ем, — ответила я. — Просто снег навевает.
— Снег? — он удивился. — Ты раньше любила снег.
— Всё меняется, — сказала я.
Он не понял. Конечно, не понял.
Четверг — ровно неделя до моего отъезда
Сегодня ровно через неделю я сяду в поезд и уеду к Насте. Билет я купила онлайн, сама, с телефона. Настя прислала деньги, я сначала отказывалась, потом согласилась.
— Мам, не глупи, — написала она. — Это подарок. Ты всю жизнь на нас тратила, теперь наша очередь.
Я расплакалась, когда это прочитала. Не от жалости к себе, а от того, что есть на свете дочь, которая говорит такие простые и важные слова.
Игорь, конечно, ничего не знает. Он живёт своей двойной жизнью. Утром уезжает на работу, вечером приезжает, иногда задерживается. Я не спрашиваю, где был. Он не рассказывает.
Мы стали чужими людьми, которые спят в одной кровати. Буквально.
Сегодня вечером он опять задержался. Я приготовила ужин — рыбу с рисом, его любимое блюдо. Поставила в духовку, накрыла стол. Ждала до девяти. Потом убрала всё в холодильник.
В десять он прислал СМС: «Марин, прости, я у ребят, отмечаем сдачу отчёта. Ты ложись, не жди».
Я не ответила.
В половине одиннадцатого я налила себе вина. Полбокала. Красное, полусладкое, которое он не пьёт, потому что «мужчины пьют сухое».
Села на кухне, включила старый фильм — «Ирония судьбы» как раз начиналась. Смотрю каждый год перед Новым годом. Внутри всё сжимается: вот она, жизнь, которую показывают по телевизору. Там люди ссорятся, мирятся, пьют шампанское, летают в Ленинград.
А у меня — рыба в холодильнике, муж на корпоративе с любовницей, и чемодан в кладовке.
Я допила вино, выключила телевизор и легла спать.
Он пришёл в час ночи. Пьяный. Я слышала, как он стянул ботинки, как уронил ключи (миска не разбилась — чудо), как прошёл на кухню, открыл холодильник.
Потом я услышала, как он сказал кому-то по телефону, шёпотом:
— Кристин, ну я же сказал — завтра. Да, я трезвый, не бойся. Завтра после работы. Куда? В то же место. Да, люблю. И ты спи.
Он не знал, что я не сплю. Стояла босиком в коридоре, прижавшись к стене, и слушала.
«Люблю».
Сказал ей. Легко, как «спокойной ночи».
А мне он уже давно не говорил. Даже когда был трезвый.
Я вернулась в кровать, отвернулась к стене и закрыла глаза.
Слёз не было. Только внутри что-то оборвалось. Окончательно. Как будто последняя ниточка, которая держала меня в этом доме, лопнула.
Завтра я куплю подарки внукам. И себе — шоколадку. Горькую, с орехами. Такую, какую люблю. И больше никому ничего не должна.
Ещё семь дней. Семь дней лжи, притворства и этого дурацкого новогоднего настроения, которое везде — на витринах, в рекламе, в песнях по радио.
А я буду улыбаться. И ждать.
Потому что знаю: мой Новый год начнётся без него.
Маленькое послесловие для тех, кто дочитал
Если вы дочитали сюда — спасибо. Мне не с кем поделиться этой историей в реальной жизни. Соседке тёте Зине не расскажешь, она разнесёт по всему подъезду. Подруге Людке — она начнёт жалеть, а мне жалеть себя не хочется. Настя и Андрей знают, но они дети, им тяжело это слышать.
Поэтому я пишу сюда. В никуда. Может, кто-то прочитает и не почувствует себя таким одиноким, как я сейчас.
Текст получился длинным, как моя жизнь за последнюю неделю. Каждый день — как год.
Через семь дней я уеду.
Я не знаю, что будет дальше. Испугаюсь ли в последний момент? Останусь ли? Или всё-таки сяду в поезд и уеду, не оглядываясь?
Я не знаю.
Знаю только, что двадцать пятого декабря я купила платье. Синее, красивое. И что в этом платье я встречу Новый год в другом городе, с дочкой и внуками.
А он — в «Панораме», с Кристиной и её новым платьем.
И это будет самый честный Новый год в моей жизни.
Спасибо, что прочитали. Если хотите — напишите что-нибудь в комментариях. Мне будет легче.
