Часть вторая
Ирина захлопнула дверцу машины. Кастрюля с курицей стояла в багажнике на полотенце, чтобы не скользила.
– Увидишь, – сказала она.
Глеб за руль сел молча. Завёл двигатель, вырулил со двора. Дворники скребли по стеклу, потому что дождь так и не закончился, только стал мельче, каким-то противным, как распылённая из пульверизатора вода.
Полина что-то сказала бы на это. «Мама, ну скажи папе, он переживает». Но Полина была у бабушки, и в машине висела тишина, которую нарушал только поворотник. Щёлк-щёлк-щёлк.
Ирина смотрела в окно. За окнами мелькали мокрые пятиэтажки, гаражные кооперативы, автобусная остановка, где под козырьком стояла старушка с пакетом, полным зелени. Ирина подумала: вот бы сейчас быть той старушкой. Никакого семейного ужина. Никакой Жанны. Просто пакет укропа и тихий вечер дома.
Но она сама всё это затеяла. И теперь нужно было довести до конца.
У дома свекрови она попросила:
– Подожди пять минут в машине.
– Зачем?
– Потому что надо.
Глеб вздохнул. Глубоко, по-взрослому, тем вздохом, который обычно заканчивался словами «делай как знаешь». Так и вышло.
Он остался в машине, а Ирина пошла к подъезду. В руках сумка с салатом и пакет с зелёным горошком для гарнира, хотя картошка уже была готова. Свекровь любила, когда всего много.
Нина Павловна открыла дверь на второй звонок. Стояла в халате цвета кофе с молоком, волосы ещё мокрые после душа.
– Рано вы, – сказала она, пропуская Ирину в прихожую. – Я думала, вы к пяти.
– Мы помочь хотели.
– Помощники, – свекровь хмыкнула, но без злобы. Так хмыкают, когда уже смирились, что всё равно всё переделают по-своему.
Квартира пахла старым деревом и чем-то лекарственным. Ирина знала этот запах наизусть. Пахло так всегда, сколько она себя помнила. На подоконнике в зале стояли фиалки в горшках, на кухне висело жёлтое от времени полотенце с петухами. Холодильник гудел так, будто внутри работал маленький трактор.
Они с Ниной Павловной накрыли на стол вдвоём. Молча. Потому что разговаривать было не о чем. Свекровь не спрашивала про работу, а Ирина не рассказывала. И это устраивало обеих.
В четыре часа пришёл Борис Анатольевич. С рынка, где покупал мясо, потому что курицу от невестки считал «женской едой». Положил на тарелку три куска свинины, посмотрел на Ирину.
– Жанна придёт?
– Должна.
– А Тимур?
– Тимур в Казани.
Свёкор кивнул, развернул газету и ушёл в комнату. Больше ему от Ирины ничего не было нужно.
В половине пятого припарковалась Жанна. Ирина узнала звук её машины — старой «Киа», которая чихала при переключении передач. Глеб вышел из машины, наконец-то решившись зайти в подъезд. Ирина видела в окно, как он поравнялся с сестрой у крыльца. Жанна что-то сказала. Он ответил, отмахиваясь.
Потом оба скрылись в подъезде.
Через минуту дверь открылась. Жанна вошла первая. Серебряные браслеты на запястье брякнули, когда она вешала пальто. Сегодня они были не одни — добавился ещё один, тонкий, с камешком.
– Ирочка! – голос у неё был яркий, как у диктора на радио. – Ну рассказывай, что за новость! Я вся извелась.
– Сядь сначала, – спокойно сказала Ирина. – Глеб, поможешь с картошкой?
Глеб послушно пошёл на кухню. Жанна прошла в комнату, села на стул, который обычно занимал Борис Анатольевич. Свёкор пересел на диван, ничего не сказав.
Ирина зашла следом. Встала у серванта, где стояли хрустальные рюмки, которые никогда не использовали.
– Новость такая, Жанн. – Она сделала паузу. – Я решила уйти с работы.
На секунду в комнате стало так тихо, что Ирина услышала, как гудит холодильник на кухне.
– Как уйти? – переспросила свекровь. – Ты же недавно…
– Повышение получила, – перебила Ирина. – Но я подумала. Семья важнее. Глеб устаёт на работе. Полина растёт. А я всё время в офисе. Денег мы не заработаем больше, чем здоровья потеряем.
Она говорила ровно, спокойно, как будто эти слова сто раз прокрутила у себя в голове. Что, собственно, и было правдой.
Жанна приоткрыла рот. Браслеты зазвенели, когда она положила руки на стол.
– Ирочка, это… ну это же глупость какая-то. Сто двадцать тысяч! Тебе такие деньги платят!
– Откуда ты знаешь про сто двадцать? – спросила Нина Павловна. Голос у неё стал острым.
Ирина посмотрела на Жанну. Та отвела глаза. Смотрела в окно, за которым всё ещё моросил дождь.
– Глеб сказал, – быстро проговорила Жанна. – Он сам сказал, я не выпытывала.
– Глеб никому не говорит цифры, – ровно заметила Ирина. – Но неважно. Главное, я решила. Уволюсь через две недели.
Вошёл Глеб. С картошкой в миске. Поставил на стол и посмотрел на жену. Взгляд был тяжёлый, такой, когда человек хочет спросить «ты с ума сошла?» но понимает, что сейчас не время.
– Ир, ты чего?
– Я говорю, ухожу с работы. – Она посмотрела на него. Сказала это так, будто они обсуждали это сто раз. Хотя обсуждали ноль. – Мы же вчера говорили.
Глеб молчал. Секунду. Две.
– Ну да, – выдавил он наконец. – Говорили.
Жанна сидела, сжимая край скатерти. Браслеты съехали вниз, к самому запястью, и звенели от её дрожащих рук.
– Это всё из-за меня? – спросила она тихо.
Ирина сделала удивлённое лицо.
– Из-за тебя? Жанн, при чём тут ты?
– Ну… я про зарплату…
– Ты всем рассказала про мою зарплату? – Ирина изобразила непонимание. – Зачем?
Жанна покраснела. Настоящая краска, не та, которую рисуют румянами, а пятнами пошла от шеи к щекам.
– Я просто… мы разговаривали с тётей Раей, и я…
– И ты что?
– Ну похвасталась, – выдохнула Жанна. – Подумаешь, беда какая. Все хвастаются.
Нина Павловна молча встала, ушла на кухню. Хлопнула дверцей холодильника. Вернулась с бутылкой водки, которую обычно доставали только на Новый год.
– Наливай, – сказала она мужу. – Борис, наливай.
Борис Анатольевич взял бутылку, открутил пробку. Разлил по рюмкам. Даже Жанне налил, хотя она обычно пила только вино.
– За что пьём? – спросил он.
– За здоровье, – ответила свекровь. – За Иринино здоровье. Она же теперь будет дома сидеть, нервничать меньше.
Ирина взяла рюмку. Посмотрела на Жанну. У той глаза были влажные, не то от водки, не то от стыда.
Выпили. Водка обожгла горло. Ирина не любила водку, но сейчас выпила не поморщившись.
Глеб закусил хлебом и спросил:
– Ир, а ты заявление уже написала?
– Напишу.
– Может, не надо спешить?
– Я уже всё решила.
Жанна поставила рюмку на стол. Рука у неё дрожала. Она смотрела на Ирину, и в глазах у неё было что-то новое, чего Ирина раньше не видела. Не сожаление. Не стыд. Испуг? Похоже на то.
– Ирочка, – сказала Жанна, – может, ты просто меня простишь?
– За что? – Ирина снова сделала удивлённое лицо.
– Ну, я всё рассказала. Я не со зла. Я просто… я же люблю вас. Я просто язык за зубами держать не умею. Это болезнь.
«Болезнь», – подумала Ирина. – «Да, заразная».
– Жанн, я не обижаюсь, – сказала она вслух. – Правда. Каждый поступает так, как ему велит совесть.
Фраза была двусмысленная, но никто этого не заметил. Кроме Глеба. Он посмотрел на жену и нахмурился. Начинал понимать, куда она клонит.
Нина Павловна разрезала курицу. Мясо было мягкое, сочное, с золотистой корочкой. Свекровь положила каждому по куску, молча, строго, как в столовой.
– Ешьте, – сказала она. – Не на поминках сидим.
Но атмосфера была поминальная.
Жанна почти не притронулась к еде. Сидела, ковыряла вилкой картошку, превращая её в пюре прямо на тарелке. Браслеты звенели при каждом движении, и это раздражало даже Бориса Анатольевича, который обычно на всё имел одно мнение: «лишь бы не били».
После ужина Ирина помыла посуду. Свекровь пыталась помочь, но Ирина сказала: «Отдыхайте, Нина Павловна, вы сегодня хозяйка». Свекровь ушла в комнату, оставив её одну на кухне.
В дверях появился Глеб.
– Ты правда увольняешься?
– А ты правда рассказал Жанне про мою зарплату?
– Я же сказал, случайно вырвалось.
– И всем остальным тоже случайно?
Глеб замолчал. Повернулся к окну. За окном стемнело, фонари горели жёлтым светом, и капли дождя на стекле блестели, как маленькие лампочки.
– Ир, не надо меня стыдить. Я сам себя стыжу.
– Я тебя не стыжу. – Она выключила воду, вытерла руки о полотенце с петухами. – Я просто рассказываю новости. Ты рассказываешь Жанне про мою зарплату. Жанна рассказывает всей родне. Я рассказываю, что увольняюсь. Всё честно.
– То есть ты не увольняешься?
– Не знаю. Посмотрим, как пойдёт.
Она улыбнулась. Глеб посмотрел на неё и вдруг засмеялся. Тихо, чтобы не услышали в комнате.
– Ты жестокая, Ирка.
– А ты болтливый. Мы друг друга стоим.
Он обнял её. От него пахло машинным маслом и курицей, которую он только что ел. Ирина прижалась щекой к его плечу и подумала: «Главное, чтобы Жанна поверила».
Жанна поверила.
Когда они собрались уходить, она стояла в прихожей, крутила в руках ключи от машины. Губы накрашены ярко, но помада уже стерлась с середины, потому что Жанна всё время их облизывала, когда нервничала.
– Ирочка, – сказала она, – ты это… не торопись с увольнением. Может, всё образуется.
– Уже всё образовалось, – ответила Ирина, застёгивая куртку. – Спасибо за беспокойство.
Они вышли на улицу. Дождь кончился. Асфальт блестел под фонарями, и лужи были глубокие, как маленькие озёра.
Глеб открыл дверь машины. Ирина села, положила сумку на колени.
– Ну что, – спросил он, заводя двигатель. – Домой?
– Домой. – Она помолчала. – И завтра я позвоню начальнику, скажу, что передумала увольняться.
– А как же…
– А что Жанна? Жанна теперь будет думать, что я осталась на работе из-за неё. Что я её простила и передумала. А на самом деле я никогда и не собиралась уходить.
Глеб вырулил со двора. Молчал всю дорогу. Только на светофоре спросил:
– А если она узнает, что ты не увольнялась?
– От кого? От тебя?
Он вздохнул.
– Я понял. Я немой.
– Вот и славно.
Они ехали по мокрым улицам. Город светился окнами, и где-то в этих окнах люди ужинали, ссорились, мирились, рассказывали чужие секреты. Ирина смотрела на огни и думала: «Интересно, сколько ещё Жанна продержится, прежде чем расскажет свекрови, что я не уволилась?»
День первый. Понедельник.
Ирина пришла на работу как обычно. Отчиталась по проекту, выпила кофе с булочкой, обсудила с коллегой Ленкой планы на выходные. Никто не знал, что в её телефоне лежит незаметное приложение для записей, куда она внесла: «Жанна. Суббота. Ужин. Эффект?»
Ответ пришёл уже в обед.
Позвонила тётя Рая. Снова голос с придыханием, но теперь в нём была другая нотка. Беспокойство.
– Ирочка, я слышала, ты увольняться хочешь?
– Думаю об этом, тёть Рай.
– Да ты что! Такая работа, такая зарплата! Жанка просто дура, что всем разболтала. Но ты не из-за неё же?
– Из-за неё, – честно сказала Ирина. – Как же, тёть Рай, теперь все знают, сколько я получаю. А я не люблю, когда все знают.
Тётя Рая вздохнула в трубку. Вздох был длинный, с хрипотцой, как у курящих людей, хотя она не курила.
– Жанка есть Жанка. Язык без костей. Ты не слушай никого, работай. Деньги не лишние.
– Спасибо за совет.
Ирина положила трубку и записала в заметки: «Тётя Рая – первый звоночек».
Второй звоночек случился в среду. В магазине у дома.
Ирина выбирала творог для Полины, когда услышала знакомый звон браслетов. Жанна стояла у витрины с колбасой, делала вид, что изучает ассортимент. Но по тому, как она косилась в сторону Ирины, было видно – поджидала.
– Ирочка, привет!
– Жанна, здравствуй.
Между ними пролетела секунда неловкости. Такая, когда хочется провалиться сквозь пол, но приходится улыбаться и делать вид, что всё нормально.
– Ну что, – спросила Жанна, теребя браслеты, – ты подумала насчёт… увольнения?
– Подумала.
– И?
– И решила повременить. – Ирина положила творог в корзину. – Начальник попросил меня остаться хотя бы до нового года. Сказал, без меня проекты встанут.
Глаза у Жанны загорелись. Она выдохнула с таким облегчением, будто у неё с плеч свалился мешок картошки.
– Ой, как хорошо! А я переживала, думала, из-за меня…
– А ты тут при чём? – снова удивилась Ирина.
Жанна замялась. Потрогала палку колбасы, но не взяла.
– Ну мало ли. Я же рассказала всем. Может, тебе неприятно стало.
– Неприятно, – согласилась Ирина. – Но работа дороже.
Она сказала это специально. Чтобы Жанна запомнила. «Работа дороже, чем твоё любопытство, золовка дорогая».
В пятницу вечером Ирина сидела на кухне и пила чай с вареньем. Полина уже спала, утомив игру в догонялки. Глеб чинил смеситель на кухне, потому что тот капал уже третью неделю, и это сводило Ирину с ума.
– Глеб, ты слышал, что Жанна сегодня звонила Нине Павловне?
– И что?
– Сказала, что уговорила меня не увольняться. Представляешь? Уговорила. Меня.
Глеб отложил разводной ключ. Посмотрел на Ирину так, будто видел её в первый раз.
– И ты что?
– А что я? Пусть считает, что уговорила. Лишь бы в мои зарплаты больше не лезла.
– Не полезет, – сказал Глеб уверенно. – Она теперь месяц будет ходить и переживать, что ты из-за неё работу чуть не бросила.
– Месяц?
– А то больше. Она, знаешь какая? Если её совесть заест, она тихая становится. Как мышь.
Ирина допила чай и поставила чашку в мойку.
– Посмотрим.
На следующий день всей семьёй собирались на дне рождения Нины Павловны. Шестьдесят три года. Юбилей не юбилей, но свекровь решила позвать всех. Даже Тимур приехал из Казани, с женой Оксаной и маленьким сыном Димкой.
Глеб волновался.
– Ир, ты только при Жанне ничего не говори про работу. Ладно?
– А что мне говорить? Я вообще молчать буду.
– Вот и молчи.
День рождения отмечали в кафе, недалеко от дома. Ирина не любила кафе. Там было шумно, пахло жареным луком и дешёвыми салфетками. Но свекровь хотела «отдохнуть, чтобы посуду не мыть». Ирина спорить не стала.
Они пришли первыми. Ирина помогла Нине Павловне снять пальто, повесила в гардероб. Свекровь сегодня была в новом платье, синем, с брошью на вороте. Брошь – старая, ещё бабушкина, с маленьким перламутром. Нина Павловна надевала её только на важные события.
– Красиво выглядите, – сказала Ирина.
– Спасибо, – ответила свекровь сухо, но глаза у неё потеплели.
Потом пришли Борис Анатольевич с Глебом. Они курили на крыльце, пока женщины рассаживались. Потом приехали Тимур с семьёй. Тимур был похож на Глеба, только моложе и с бородой. Оксана – полная, добрая женщина с веснушками на носу. Димка сразу полез под стол.
И последней, как всегда, пришла Жанна. В чёрном платье, с высокой причёской. Браслеты звенели так, что официантка обернулась.
– Всем привет! – провозгласила она. – С днём рождения, мама!
Подарки разложили на отдельном стуле. Нина Павловна получила от Глеба с Ириной набор постельного белья (дорогой, стоил пять тысяч, но Ирина взяла на распродаже за три), от Жанны – вазу с золотым ободком, от Тимура – кофеварку.
– Хорошо, – сказала свекровь, оглядывая подарки. – Могло быть лучше, но хорошо.
Ирина заказала салат «Цезарь» и пасту. Глеб – борщ. Он всегда в кафе заказывал борщ, даже летом. Говорил, что хороший борщ – признак хорошего заведения.
За столом разговорились. Сначала про погоду, потом про политику (Борис Анатольевич сказал, что всё пропало, и все с ним согласились, потому что спорить с именинником не хотелось), потом про детей.
Тимур рассказывал, как Димка пошёл в садик и там укусил воспитательницу.
– За что? – спросила Оксана. – За то, что не дала ему игрушку.
– Правильно, – сказал Борис Анатольевич. – Характер.
– Характер, – вздохнула Оксана. – Теперь нас в сад не пускают.
Жанна сидела тихая, не в своей тарелке. Мешала салат, но почти не ела. Браслеты молчали, потому что она держала руки под столом.
Ирина заметила это и подумала: «Работает».
В какой-то момент, когда все заказали чай и десерт, Жанна встала и вышла. Сказала – в туалет. Но Ирина видела, как она пошла не к туалету, а к выходу на улицу.
Она подождала минуту и вышла следом.
Жанна стояла у крыльца, курила. Ирина не знала, что она курит. За восемь лет – ни разу не видела. А сейчас стояла с сигаретой, и пальцы у неё дрожали.
– Жанн, ты чего?
– Не подходи.
– Что случилось?
– Я сказала, не подходи!
Голос у неё сорвался. Не на крик, но близко. Ирина остановилась в двух метрах.
– Ты из-за меня?
– При чём тут ты? – Жанна затянулась, выпустила дым. Дым поднялся вверх и растворился в ночном воздухе. – Я из-за себя. Вечно я во всё лезу. Вечно мне надо всё знать. Вот что мне стоило промолчать? Сто двадцать тысяч, сто двадцать тысяч… кому они сдались?
– Ты рассказала?
– Всем. Всем, кто хотел слушать, и тем, кто не хотел. И теперь ты работу бросаешь из-за меня.
– Не бросаю я работу, – сказала Ирина.
Жанна резко обернулась. Глаза красные, не то от дыма, не то от слёз.
– Как не бросаешь?
– Не бросаю. Я передумала. Или ты думала, я из-за сплетен буду карьеру рушить?
– Но мама сказала…
– Мама сказала, что я решила уйти. Я решила. А потом передумала. – Ирина сделала шаг ближе. – Жанн, ты чего так переживаешь? Это же моя жизнь, моя работа. Я сама разберусь.
Жанна выбросила сигарету, раздавила ногой.
– Просто… я чувствую себя идиоткой. Я всем рассказала. И тёте Рае, и дяде Мише, и Наташке с первого подъезда. А ты даже не увольняешься.
– А зачем мне увольняться? Мне нравится моя работа.
– И сколько ты теперь получаешь?
Ирина посмотрела на неё. Взглядом, который не обещал ничего хорошего.
– Столько же. Сто двадцать.
– А Глеб? Ему не обидно?
– Глебу не обидно. Глеб рад, что у него умная жена, которая кормит семью, когда у него в автосервисе заказы падают. Или ты про это тоже всем рассказала?
Жанна молчала. Смотрела на свои руки, на браслеты, которые тускло блестели в свете фонаря.
– Нет, – сказала она наконец. – Про заказы не рассказывала.
– И не надо, – мягко сказала Ирина. – Не надо ничего никому рассказывать. Про зарплату. Про заказы. Про наши семейные дела. Это наше, Жанн. Твоей жизни это не касается.
– А меня моя жизнь касается? – спросила Жанна, и голос у неё был такой тонкий, что Ирина почти испугалась. – Вы все – с семьями, с детьми, с работами. А я одна. И мне только и остаётся, что в ваши жизни лезть. Потому что в своей мне делать нечего.
Это было неожиданно. Ирина молчала. Потому что не знала, что ответить. Потому что в словах Жанны была правда. Такая, которую не хочется слышать.
– Жанн, – начала она.
– Не надо, – отрезала Жанна. – Не жалей меня. Просто скажи, что ты больше не злишься.
– Я не злилась.
– Врёшь.
– Ну, может, чуть-чуть злилась.
Они стояли на крыльце, две женщины, которые восемь лет считали друг друга чужими. Дождь снова начинался. Мелкий, осенний, колючий.
Жанна подняла воротник пальто.
– Пойдём. А то мама подумает, что мы поссорились.
– А мы поссорились?
– Не знаю. А мы?
Ирина взяла её за руку. Браслеты звякнули. Холодные, чужие, но рука была тёплая.
– Нет. Мы не поссорились. Мы поговорили.
Они вошли в кафе. За столом обсуждали Димкины приключения в садике. Никто не заметил, что они отсутствовали десять минут. Никто, кроме Глеба. Он посмотрел на жену, потом на сестру. И нахмурился.
А потом всё пошло как обычно. Чай, торт с кремом, который свекровь назвала «слишком сладким», но съела два куска. Потом счёт, за который Борис Анатольевич чуть не подрался с Тимуром («Я старший, я плачу» — «Ты на пенсии, папа, сиди»). Потом прощание у машин.
Жанна села в свою старенькую «Киа», долго не могла завести. Браслеты звенели, когда она крутила ключ.
Ирина смотрела на неё через стекло и думала: «А ведь мы похожи. Такие же дуры. Только я скрываю, а она на виду».
– Поехали, – сказал Глеб.
Он завёл машину, включил фары. Дождь уже шёл сильнее, и дворники работали на полную.
– Глеб, а ты мог бы зарабатывать больше?
– Мог бы, – сказал он после паузы. – Если бы не боялся.
– Чего?
– Всего.
Ирина не стала спрашивать, что значит «всего». Она знала. Боялся неудачи, боялся, что не справится, боялся, что жена зарабатывает больше, а он нет. Мужская штука. Нелепая, глупая, но настоящая.
– А ты перестань бояться, – сказала она. – Деньги не пахнут. И зарплата жена не пахнет.
– Я не про деньги, – сказал он.
– А про что?
– Про то, что я тебя подвожу.
Она положила руку на его колено.
– Не подводишь. Ты просто болтаешь лишнего. Как и я, кстати.
– Ты не болтаешь.
– А зря. Может, надо иногда болтать. Чтобы не лопнуть.
Они замолчали. Ехали по мокрым улицам, по лужам, в которых отражались жёлтые фонари.
Дома Полина уже спала. Ирина пошла в комнату дочери, поправила одеяло, поцеловала в тёплую макушку. Пахло от неё детством и яблочным шампунем.
Потом она вернулась на кухню, села напротив Глеба.
– Слушай, – сказала она. – А ты знаешь, сколько я на самом деле получаю?
– Сто двадцать.
– А вот и нет. Сто тридцать пять. Премию дали в этом месяце. За переработки.
Глеб вытаращил глаза.
– Ты шутишь?
– Ни капли. Просто я Жанне сказала сто двадцать. И тебе сказала сто двадцать. А на самом деле сто тридцать пять.
– Зачем?
– А затем, что если уж болтать, то болтать с умом. Кто-то должен знать правду, кто-то – нет. Ты, например, правду знаешь только сейчас. А остальные – нет.
Глеб откинулся на спинку стула. Посмотрел на жену долгим взглядом.
– Ты опасный человек, Ирка.
– Я просто женщина. Которая устала, что её личную жизнь обсуждают на каждом углу.
– И что теперь?
– А теперь ничего. Жанна будет бояться лезть в наши дела. Нина Павловна будет думать, что я из-за неё чуть не уволилась. Тётя Рая будет звонить и утешать. А мы будем жить своей жизнью.
– Со ста тридцатью пятью тысячами.
– Со ста тридцатью пятью, – кивнула Ирина. – И с твоими семьюдесятью восемью. Итого – двести тринадцать. Неплохо для семьи, где муж боится, а жена вруна.
Глеб хмыкнул, но не обиделся.
– Ты не вруна. Ты дипломат.
– Дипломат, который нарезал пять порций лука просто потому, что хотелось.
Они засмеялись. Тихо, чтобы не разбудить Полину. Смех был нервный, с выдохом, как после долгого забега.
А на следующий день Ирине позвонила Жанна.
– Ир, – голос у неё был уставший, без обычной яркости. – Я тут подумала. Ты знаешь, я ведь завидовала тебе.
– Зачем ты мне это говоришь?
– А затем, что я дура. И я хочу извиниться. По-настоящему.
– Извинения приняты, – сказала Ирина. – Но ты главное запомни: если узнаю, что ты снова кому-то рассказала что-то про нас – я реально уволюсь. И скажу всем, что из-за тебя.
– Не расскажу, – тихо сказала Жанна. – Теперь я поняла. Своя жизнь интереснее, когда в неё не лезешь.
Ирина положила трубку и посмотрела в окно. Дождь кончился. Серое небо разрывалось лучами солнца, и где-то в этом небе летели птицы – мелкие, быстрые, свободные.
– Ну вот, – сказала она себе. – Одна проблема решена.
Но она знала, что проблемы не кончаются. Через месяц будет день рождения Глеба. Потом Новый год. Потом снова кто-то кому-то что-то расскажет, и снова придётся придумывать, как сохранить свои границы. Семья – это не поле боя. Это поле переговоров.
Ирина открыла блокнот на телефоне и стёрла заметку про Жанну. Написала новую: «Купить Глебу куртку. Его старая прохудилась. И браслеты Жанне подарить – новые, серебряные. Пусть звенит».
Она улыбнулась.
Урок, который она хотела преподать золовке, не совсем удался. Потому что вместо урока получился разговор. А разговор – это не наказание. Это просто слова.
Но иногда слова работают лучше, чем месть.
Ирина встала из-за стола, пошла будить Полину в садик. Обычное утро. Обычная жизнь. С её секретами, обидами, примирениями и зарплатой, которую не стоит показывать никому, кроме банка и мужа.
Впрочем, мужу тоже не всегда.
