Часть IV. Первая ночь
Дом Анфисы встретил девочку запахом сухих трав и старого дерева. Изба стояла на отшибе, у самой реки, и казалось, что даже ветер здесь дует по-другому — медленнее, осторожнее. Анфиса внесла ребёнка в горницу, где давно уже не было детей, и положила на кровать, застеленную шерстяным одеялом.
Девочка молчала. Только смотрела своими страшными взрослыми глазами в потолок, где в щелях между брёвен колыхались тени от зажжённой лампы. Анфиса села рядом, взяла её за ручку. Крошечные пальчики сжались вокруг её указательного пальца с такой силой, будто ребёнок держался за единственную ниточку в этом мире.
— Ну, здравствуй, — сказала Анфиса тихо. — Я — тётя Фиса.
Девочка моргнула. И улыбнулась.
Не той улыбкой, какой улыбаются младенцы — беззубой, случайной. А серьёзной, будто понимающей. От этого у Анфисы внутри что-то перевернулось. Она вдруг вспомнила ту ночь в городской больнице, когда держала на руках свою дочку. Тоже молчаливую, тоже смотрящую в никуда. А потом врач сказал: «Не получилось». И всё. Тишина. Пустота. Десять лет пустоты.
— Ну уж нет, — прошептала Анфиса, чувствуя, как к горлу подступает ком. — С тобой у меня получится.
Всю ночь она не спала. Парафином растопила печь, согрела воды, искупала девочку в корыте. Пятно на лице при свете лампы казалось ещё более тёмным. Анфиса рассматривала его, касалась пальцами. Ребёнок не дёргался, не плакал. Только сопел и иногда чмокал губами во сне.
— Что ж ты у меня такой страшненький, а? — спросила Анфиса, вытирая её полотенцем. — Ничего. Пятно — не порок. Я тебя такому научу, что все трое дорогу забудут.
Она закутала девочку в чистую пелёнку и прижала к груди. Сердце билось ровно, глубоко. Впервые за десять лет Анфиса уснула спокойно.
Часть V. Утро в Ольховке
Первые лучи солнца пробились сквозь мутные окна. На улице скрипел снег — ночью подморозило, и грязь застыла, превратившись в хрустящую корку. Анфиса вышла во двор, чтобы наколоть дров, и столкнулась с соседкой.
Марья Степановна стояла у забора, закутавшись в клетчатый платок и держа в руках эмалированную кружку. Глаза у неё были на выкате — она явно ждала Анфису с самого утра.
— Ну, что, Фиса? — спросила она, стараясь казаться равнодушной, но голос предательски подрагивал от любопытства. — Слышала я, ты ребёнка этого забрала?
— Забрала, — коротко ответила Анфиса, вонзая топор в полено.
— И как? Не боишься?
— Чего бояться?
Марья Степановна опасливо оглянулась, хотя вокруг никого не было, и понизила голос:
— Да люди говорят… проклятое оно. Нашли у Чёрного оврага. А это место гиблое. Там ещё до войны трое мужиков повесилось. И ребятню туда непутевую, говорят, подкидывают, чтоб грехи смыть. А она вон — с метиной. Видно, сама нечистая сила и отметила.
Анфиса выпрямилась и посмотрела на соседку так, что та попятилась.
— Марья Степановна, ты бы лучше своей Димке сказала, чтоб в школу ходил, а не в карты по ночам играл. А то уж третью неделю прогуливает. Это ли не грех?
Соседка вспыхнула:
— Ты это, Фиса, полегче! Я тебе по-доброму, а ты…
— Спасибо за доброту. Приходи вечером — чаю попьём. Если не боишься, — усмехнулась Анфиса и, развернувшись, пошла в дом.
Марья Степановна стояла у забора, хлопала ртом, как рыба на берегу, и не знала, что ответить. А Анфиса уже снимала пальто, согревала молоко на печи и улыбалась — впервые за много лет улыбалась по-настоящему.
Часть VI. Первые дни
Девочка оказалась удивительно спокойной. Она не капризничала, не требовала, чтобы её носили на руках. Анфиса кормила её из бутылочки — смеси в сельском магазине не было, пришлось договариваться с дояркой, чтобы та давала свежее молоко. Ребёнок пил жадно, зажмурившись, и засыпал с полным ртом.
Анфиса назвала её Дашей. Ей казалось, что имя должно быть лёгким, светлым, чтобы уравновесить эту страшную метку на лице. Даша. Дашенька.
Она устроила для неё люльку из старой корзины, обитой ватником. Подвесила под потолком, как в старину делали. Люлька покачивалась от сквозняка, и Даша успокаивалась под это мерное движение.
Первые три дня никто не приходил. Анфиса и сама не выходила — боялась, что кто-нибудь из любопытных сунет нос в избу. Она стирала пелёнки, кипятила воду, лечила соседскую кошку, которая пришла с нарывами на лапе, и думала. Думала о том, что впереди годы. Что девочка вырастет. Что будут вопросы. И ей, Анфисе, придётся на них отвечать.
На четвёртый день пришла почтальонка тётя Нина. Она просто сунула в дверь газету и письмо — подозревала, видно, что Анфиса в доме, но заходить не стала. Письмо было из района. Официальное. С печатью.
Анфиса развернула его дрожащими руками. Оно было из органов опеки.
«В связи с обнаружением и временным размещением несовершеннолетнего ребёнка… просим явиться для оформления документов…»
Она вздохнула с облегчением. Значит, её не обвинят в похищении. Значит, можно всё оформить официально. Она погладила спящую Дашу по головке и прошептала:
— Вот теперь у нас всё по-честному будет.
Часть VII. Сельский совет
В тот же день Анфиса пошла в сельский совет. Идти пришлось через всю Ольховку, и она чувствовала на себе взгляды. Они жгли спину, как лупу. У колодца бабы перестали разговаривать, стоило ей приблизиться. Только переглядывались да поджимали губы.
У крыльца сельсовета её уже ждала председательша, женщина в годах с тяжёлым подбородком и непроницаемым лицом. Зинаида Петровна была из тех, кто всё в поселке знает наперёд и ничему не удивляется.
— Заходи, Анфиса Сергеевна, — сказала она сухо. — Рассказывай.
В кабинете пахло мастикой и пылью. На стенах висели портреты — уже не Ленина, а каких-то местных передовиков, зато стол был завален бумагами. Зинаида Петровна села напротив и уставилась на Анфису поверх очков.
— Ты что ж это удумала, а? Одна, без мужика, с ветеринарной зарплатой. Ребёнка поднимать. И не простого, а с патологией.
— Ей имя уже дала. Даша.
— Даша, не Даша… Ты понимаешь, что у тебя документов-то никаких? А вдруг у неё наследственное что? Или умственное отставание? У нас в районе интернат есть, там ей будет…
— Не будет ей там, — перебила Анфиса. Она даже не повысила голос, но лицо её стало таким, что Зинаида Петровна поперхнулась.
— Ты ж её не видела даже, — продолжила Анфиса. — А я видела. Глаза у неё умные. И пальчики. Она мою руку сжала — понимаешь? Всё она понимает. А пятно — ну пятно. Бывает.
— Бывает, — эхом повторила председательша, потирая лоб. — Но, Анфиса, люди скажут. Ты как будто… ну, не обижайся… как будто своего ребёнка ищешь. А он у тебя не свой.
Анфиса молчала. Смотрела в окно, где сухой лист бился о стекло.
— Ты думаешь, я не знаю? — сказала она наконец. — Думаешь, я не понимаю, что со стороны это выглядит как блажь?
Зинаида Петровна вздохнула и подвинула к ней бланк заявления.
— Пиши. Только учти: опека будет проверять условия. И соцработники приедут. И врачи. С тебя спросят — серьёзно спросят. Готова?
— Готова.
Анфиса взяла ручку, обмакнула в чернила и начала писать размашистым, уверенным почерком. В кабинете было тихо. Слышно было, как на улице каркает ворона и где-то далеко лает собака.
Часть VIII. Бумажная волокита
Оформление заняло две недели. Две недели поездок в райцентр, очередей, подписей и печатей. Анфиса оставляла Дашу у соседки Лиды — единственной женщины в Ольховке, которая не шушукалась за спиной, а просто сказала: «Ну, ты баба смелая. Если помощь нужна — стучи».
Лида была моложе Анфисы, с тремя своими пацанами, вечно грязными и голодными. Она понимала, что такое дети. Она единственная не задавала вопросов про пятно. Только спросила: «Как назвала-то?» — и, услышав «Даша», одобрительно кивнула.
В районном отделе соцзащиты работала молодая девушка с короткой стрижкой и усталыми глазами. Она читала документы Анфисы, щурилась и время от времени постукивала карандашом по столу.
— Анфиса Сергеевна, вы где работаете?
— Ветеринарным фельдшером. При Ольховской амбулатории.
— Зарплата?
— Маленькая.
— Жильё?
— Изба. С печкой, с водой из колодца.
— А ребёнку нужны условия. Центральное отопление, например. Горячая вода. Смеси нормальные.
Анфиса молча вытащила из сумки фотографию. Там была её изба — чисто прибранная, с новыми занавесками. На столе — гора детских распашонок, которые она нашила за ночь из старых простыней. Рядом — пелёнки. И люлька.
— Вот мои условия, — сказала Анфиса. — Горячей воды у меня нет, зато есть любовь. Или вы считаете, что у казённой стены теплее?
Девушка улыбнулась, покачала головой и поставила печать.
— Бог в помощь, Анфиса Сергеевна.
Часть IX. Возвращение с Дашей
Вернувшись домой, Анфиса застала на пороге гостей. Трое старух сидели на лавочке у её калитки, как вороны на проводах. Старшая, Алевтина Ивановна, была когда-то учительницей, теперь же — главной сплетницей поселка. При виде Анфисы она приподнялась.
— А вот и мамаша! — сказала она с таким сарказмом, что даже вороны на крыше затихли. — Ну, показывай, кого привезла. Дай на дитятко посмотреть.
Анфиса крепче прижала к себе Дашу, которая спала, закутанная в пуховый платок. Она молча прошла мимо, открыла калитку и только тогда обернулась.
— Алевтина Ивановна, вы бы лучше к своим внукам съездили. Они у вас в городе, кажись, уже год не были. Или вам некогда? Сплетни собирать времени хватает.
Старуха побагровела, но не нашлась с ответом. Её подруги захихикали — не столько над Анфисой, сколько над тем, что сама Алевтина Ивановна получила сдачи.
Анфиса вошла в избу, закрыла дверь на засов, села на кровать и развернула платок. Даша открыла глаза — серые, ясные, с длинными пушистыми ресницами. Пятно на лице в полумраке казалось тенью.
— Мы с тобой, Дашенька, как на войне, — сказала Анфиса. — Или мы их, или они нас.
Девочка улыбнулась. И Анфиса поняла, что на войне этой она будет только за одну сторону.
Часть X. Год спустя. Утро в избе
Прошёл год. За это время в Ольховке появился новый предмет для обсуждений — уже не Даша, а её приёмыш. Анфиса и девочка стали привычны, как старый забор или колодец. К ним попривыкли. Ну есть, ну живут. И даже иногда здороваются.
Даша росла. Она была тоненькой, бледной, зато глаза её уже не казались взрослыми, а сияли живым, любопытным блеском. Пятно на лице чуть побледнело — Анфиса мазала его какой-то мазью, которую готовила сама из трав. Но оно всё равно было заметно, особенно когда Даша краснела.
В то утро Анфиса встала рано — как всегда. Надо было истопить печь, приготовить кашу, подоить козу. Даша уже возилась на полу с деревянными кубиками, которые Анфиса вырезала для неё ножом.
— Мам, смотри, я домик! — крикнула девочка, ставя кубик на кубик.
— Красивый домик, — улыбнулась Анфиса, вытирая руки о фартук. — А кто в нём жить будет?
— Мы! — радостно объявила Даша. — И коза наша. И кошка.
Анфиса присела рядом с ней, поправила русые волосёнки, которые выбились из-под косынки. Даша подняла на неё глаза и вдруг спросила:
— Мам, а почему я не такая, как все?
Анфиса замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз. Она знала, что этот день настанет. Знала, но всё равно была не готова.
— Какая — не такая? — переспросила она, стараясь говорить ровно.
— Ну, у меня вот здесь, — Даша провела пальчиком по щеке, по пятну, — это что?
Анфиса взяла её руки в свои, посмотрела в глаза.
— Это — твоя особенность, Дашенька. Такая метка. Как у некоторых людей родинки или веснушки. Только она у тебя побольше. И красивая.
— Красивая? — переспросила девочка с сомнением. — А Ленка из крайнего дома говорит, что я уродина.
Кровь ударила Анфисе в лицо. Она сжала кулаки, потом разжала, взяла себя в руки.
— А Ленка дура, — сказала она. — И мама её дура. Ты у меня самая красивая. Запомни. И если кто ещё так скажет — приходи ко мне. Я им всем скажу.
Даша посмотрела на неё с доверием. Таким доверием, от которого у Анфисы сжалось горло.
— Хорошо, — сказала девочка и снова взялась за кубики. — Я запомню.
Анфиса встала, подошла к окну. За стеклом медленно падал снег, укрывая серую землю белым одеялом. Где-то вдалеке на реке трещал лёд, готовясь к весне.
— Только бы ты осталась такой, — прошептала Анфиса. — Только бы не сломалась.
Часть XI. Садик
Когда Даше исполнилось три года, Анфиса решила отдать её в детский сад. В Ольховке сад был — крошечный, на двадцать мест, в стареньком деревянном здании с покосившимся крыльцом. Но там работала добрая воспитательница, Надежда Петровна, которая согласилась взять девочку.
Первый день был страшным. Даша держалась за мамину юбку и отказывалась отпускать. Анфиса уговаривала её, гладила по голове, обещала, что придёт через три часа. Девочка молчала, надув губы.
— Мам, а они меня обзывать не будут? — спросила она шёпотом.
Анфиса присела перед ней на корточки.
— Если будут — скажи им, что они некрасивые внутри. А ты красивая снаружи. И внутри тоже. Иди, Дашенька. Я за тобой приду, честно.
Девочка шагнула в группу. Дети уже сидели за столиками и рисовали. Они подняли головы. Кто-то из мальчиков захихикал. Девочка в розовом платье вытаращила глаза.
— Ой, а у неё лицо грязное! — сказала она.
Воспитательница Надежда Петровна строго прикрикнула:
— Ира, не выдумывай! Это у неё родимое пятно. У многих бывает.
Ира замолчала, но продолжала рассматривать Дашу с таким любопытством, будто та была инопланетянкой. Даша стояла на пороге, теребя край платья. Её щёки залились румянцем, и пятно стало ярче.
— Садись, Дашенька, — сказала Надежда Петровна ласково. — Вот тебе место, рядом с Вовочкой. Рисовать будешь?
Даша кивнула и медленно, как будто шла по тонкому льду, двинулась к столику. Она села на маленький стульчик и взяла в руки карандаш. Мальчик Вова, её сосед, поглядывал на неё искоса, но потом протянул ей зелёный карандаш.
— Держи, — сказал он. — У меня есть.
Даша улыбнулась. Улыбка вышла робкой, но настоящей. С этого момента она начала рисовать. Рисовала домики, цветы, кошек. Всё ярко, с любовью.
Анфиса стояла за дверью и слушала. Сердце колотилось, как бешеное. Когда раздался детский смех — не злой, а просто весёлый, она выдохнула.
— Ну, слава богу.
Часть XII. Сплетни не стихают
Но рано было радоваться. Сплетницы не унимались. Они обсуждали Анфису за спиной, обсуждали Дашу. Говорили, что девочка, мол, странная — не играет в шумные игры, сидит тихо, рисует. Что пятно у неё, мол, колдовское. Что мать у неё чумная. И что вообще — как можно было взять такое чудище?
Однажды, когда Анфиса шла с работы, к ней подошла женщина лет пятидесяти, высокая, с острым носом и злыми глазами. Её звали Валентина Ильинична. Она держала в руках бидон и смотрела на Анфису так, будто та была виновата во всех бедах поселка.
— Анфиса, — сказала она, — ты бы свою дочку потише воспитывала. А то вон опять моя внучка пришла и говорит, что эта ваша Дашка на неё глазом косит. Сглазит ещё.
Анфиса остановилась. Пальцы сжали сумку так, что побелели костяшки.
— Валентина Ильинична, — ответила она медленно, — если твоя внучка боится взглядов, может, ей стоит дома сидеть? Или очки носить?
— Ты, Анфиса, не ершись! — Женщина повысила голос. — Не ровен час, беда какая случится. А все на тебя покажут. И на твою подкидышку. Метка-то у ней неспроста.
Анфиса шагнула к ней. Лицо у неё было белое, как бумага.
— Вали, — сказала она тихо, но так, что Валентина Ильинична отшатнулась. — Пока я тебя бидоном не огрела.
Женщина что-то пробурчала, но поспешила уйти. Анфиса пошла дальше. Ноги дрожали, в ушах шумело. Она знала, что такие разговоры будут всегда. Но больно было всё равно.
Часть XIII. Школа
Даше исполнилось семь. Она пошла в первый класс. Анфиса накануне купила ей новый портфель, тетради с зайчиками, ручки и карандаши. Даша была счастлива — она так ждала этого дня, что не могла уснуть до полуночи. Всё перебирала пенал, перекладывала карандаши, радовалась, как маленькая птичка.
Первый звонок. Ольховская школа — старая, с высокими потолками, поскрипывающими партами и запахом мела. Учительница, молодая и строгая, представилась: «Я — Марина Александровна, ваш классный руководитель».
Дети сидели за партами и рассматривали друг друга. Когда Даша вошла, в классе повисла короткая, но ощутимая пауза. Маленький мальчик на передней парте шепнул соседу: «Смотри, та самая…».
Даша опустила глаза. Она сжала портфель и быстро прошла на своё место — на последнюю парту, у окна. Анфиса сказала ей: «Садись где удобно». Вот она и села подальше, чтобы не привлекать внимания.
На первой перемене к ней подошла девочка с косичками, веснушчатая и бойкая.
— Привет, — сказала она. — Я — Оля. А ты Даша?
— Да.
— А почему у тебя пятно?
Даша вспомнила мамин наказ. Она посмотрела на Олю и сказала:
— Это особенность. Все мы разные.
Оля удивилась.
— Ну, бывает, — ответила она пожав плечами. — Айда играть в классики?
Даша улыбнулась. Первая подруга. Первый шаг.
Но не все дети были такими. Кое-кто смотрел с опаской. Мальчишки обзывались за спиной. «Пятнистая», «Чучело», «Метка» — эти слова летели вслед, как камни. Даша старалась не слушать. Она рисовала — красиво, ярко, с тонкой детализацией. Рисунки у неё были удивительные. Цветы казались живыми, домики — как из сказки, а кошки — пушистыми и тёплыми. Учительница хвалила её, вешала работы на стенд.
Анфиса приходила за ней каждый день. Они шли домой по заснеженной улице, держась за руки, и разговаривали.
— Мам, сегодня Петька сказал, что я урод, — сообщила Даша однажды. Голос её дрогнул, но она держалась.
— А ты что?
— Я сказала, что Петька сам кривой, потому что у него уши торчат и глаза косые. Он больше не подходил.
Анфиса рассмеялась, хотя на душе кошки скребли.
— Молодец, дочка. Учись давать сдачи.
Они дошли до дома, Анфиса растопила печь, поставила чайник. На столе лежали свежие булочки, которые она испекла утром.
— Мам, а почему я такая? — спросила Даша, грызя ручку. — Ну, с пятном?
Анфиса присела рядом.
— Потому что ты особенная. Бог наградил тебя видимым знаком. А мы, люди, всегда боимся того, что не похоже на нас. Но это наша проблема, а не твоя.
Даша кивнула, не совсем понимая, но принимая.
Часть XIV. Всё меняется
Шли годы. Даша стала старше. Из худенькой девочки она превратилась в подростка — высокого, стройного, с длинными волосами, которые закрывали лицо. Она старалась прятать пятно за прядями, за капюшоном, за шарфом. Иногда это получалось, иногда — нет.
В один из осенних дней она вернулась из школы раньше обычного. Швырнула портфель на лавку и молча ушла в свою комнату. Анфиса поняла: что-то случилось. Она подошла к двери, постучала.
— Дашенька, что?
— Ничего, — глухо ответили из-за двери.
Анфиса открыла. Даша сидела на кровати, сжавшись в комок. На коленях лежал исписанный листок. Она посмотрела на мать заплаканными глазами.
— Мам, сегодня я влюбилась. Он… он старше, красивый. Он из параллельного класса. А я к нему подошла, хотела сказать что-то. А он посмотрел на меня… и сказал: «Ой, чучело».
Анфиса присела на край кровати, взяла дочь за руку.
— Дашенька, пойми. Ты — человек. И ты достойна любви. Но некоторые не умеют видеть дальше своей тупой оболочки. Их жалко. Ты же не станешь жалеть жабу, которая квакает под окном?
Даша усмехнулась, вытирая слёзы.
— Ты всегда знаешь, что сказать.
— Я — мать, — пожала плечами Анфиса. — Моя работа — знать.
Они сидели в тишине, обнявшись. Слышно было, как за окном шумит ветер, гоня сухие листья по дороге.
Часть XV. Разговор у реки
Вечером они пошли к реке. Стоял октябрь, вода была темной, холодной, с редкими льдинками по берегам. Даша куталась в мамин пуховый платок. Они стояли на обрыве и смотрели вдаль.
— Мам, а ты никогда не хотела замуж? — спросила Даша.
Анфиса помолчала. Ветер шевелил её короткие волосы.
— Хотела. Давно. До того как ты появилась. Но у меня была своя история. Я потеряла дочку.
Даша вздрогнула. Она никогда не слышала об этом.
— Мою? — переспросила она.
— Другую. Совсем маленькую. Она бы сейчас была старше тебя. Я думала, что сердце у меня окаменело. А потом появилась ты. И я поняла — всё к лучшему.
Даша повернулась к ней. В глазах её стояли слёзы.
— Спасибо, мама. За то что взяла меня. За то что не побоялась.
Анфиса обняла её, крепко-крепко.
— Ты — моя дочь, Даша. Моя настоящая дочь. И я горжусь тобой. Слышишь? Всегда горжусь.
Часть XVI. Следующая глава
Когда Даше исполнилось шестнадцать, она уехала учиться в город. Анфиса осталась одна в своей избе. По вечерам она сидела у печки, перебирала альбом с рисунками Даши и улыбалась.
Письма приходили каждую неделю. Даша писала про учёбу, про друзей, про свою новую жизнь. Пятно на лице стало меньше — или Даша просто привыкла к нему. Она носила его как часть себя, как шрам, который не стыдно показывать.
В одном из писем было: «Мам, я встретила парня. Он сказал, что у меня необыкновенные глаза. И что пятно — это красиво. Как карта на лице. Я сначала не поверила, но он говорил так искренне. Я, кажется, влюбляюсь».
Анфиса перечитала это письмо десять раз. Слёзы катились по щекам, но она не вытирала их.
— Ну, дочка, — прошептала она. — Вот и дожили.
Часть XVII. Прошлое возвращается
Однажды — это был обычный весенний день, когда Анфиса копала грядки, к калитке подошла незнакомая машина. Из неё вышла женщина в дорогом пальто. Высокая, худая, с тревожными глазами. Она постояла у забора, разглядывая избу.
Анфиса выпрямилась, поправила передник. Сердце кольнуло — она знала это лицо. Не сразу, но узнала. Та самая Танька Вертихвостка, которую все искали семнадцать лет назад. Та, что бросила ребёнка у Чёрного оврага.
— Здравствуйте, — сказала женщина. Голос её дрожал. — Вы — Анфиса? Я ищу свою дочь.
Анфиса медленно положила лопату. Подошла к калитке.
— Она не ваша, — сказала она твёрдо. — Вы её бросили. В мороз. В лесу.
— Я была молодая, глупая… — начала женщина, но Анфиса перебила.
— Уходите. У неё теперь другая мать.
Женщина опустила глаза, повернулась и уехала. Анфиса стояла посреди огорода, сжимая в руках лопату. Внутри всё кипело. Но она знала — Даша не должна ничего знать.
Этот секрет она унесла с собой.
Часть XVIII. Возвращение
Летом Даша приехала в гости. На ней было лёгкое платье, туфли. Она сияла. Рядом стоял парень — высокий, светловолосый, с добрым лицом. Он держал её за руку.
— Мам, это Серёжа. Мы решили пожениться.
Анфиса посмотрела на них. Как они смотрят друг на друга. Как Серёжа поправляет прядь у Даши на лице, не обращая внимания на пятно.
— Ну что ж, — сказала она, чувствуя, как что-то тёплое растекается по груди. — Добро пожаловать в семью.
Они сели за стол. Чай, пироги. Смех. И тихое счастье, которое Анфиса ждала столько лет.
После ужина они вышли на крыльцо. Даша обняла её.
— Мам, я всё знаю. Про биологическую мать. Она приходила.
Анфиса замерла.
— Откуда?
— Соседи сказали. Я не хотела её видеть. Ты — моя мама. Ты и никто другой.
Анфиса крепко прижала её к себе. Слёзы душили, но она не плакала. Она улыбалась. И над ними было ясное, тёплое небо, которое не спрашивало, есть ли на лице пятна, — оно просто светило.
