Андрей закрыл ноутбук и посмотрел на отца. Пётр Степанович стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на двор. Алёна молча собирала осколки — те, что ещё не убрала вчера. Клей уже не помогал, но она всё равно пыталась.
— Пап, ты давно собирался им это показать? — спросил Андрей.
— Давно. Но ты просил не трогать, — старик повернулся. — Я молчал, пока они нормальными людьми были. А как Галька этот скандал устроила — понял: пора.
— А если бы она извинилась по-человечески?
— Тогда я, может, и промолчал бы ещё. Но она не извинилась. И Ванечку своего не научила. А теперь будет наука.
Алёна подняла голову.
— Пётр Степанович, а что теперь с ними будет? С фермой?
— А то, что будет, — старик тяжело вздохнул. — Долг старый, без процентов, но с индексацией. По тем временам — сумма приличная. Я не зверь, на улицу их не выгоню. Но часть теплиц перепишем на Андрея. Они продолжат работать, только аренду будут платить. Или выкупят обратно, если смогут.
— А Коля знал про этот долг?
— Знал. Отец ему перед смертью рассказал. Но надеялся, что я не вспомню. Или что я умру раньше, — Пётр Степанович усмехнулся. — Не дождался.
Андрей встал, подошёл к отцу, положил руку на плечо.
— Пап, ты не сердись на них. Коля — нормальный мужик. Просто жена дура.
— Жена — часть мужа, — отрезал старик. — За что купил, за то и продал.
Алёна вздохнула и пошла на кухню ставить чайник.
Глава, в которой Галина пытается наладить мосты через подъезд
Через три дня Галина подкараулила Алёну у почтовых ящиков.
— Алён, постой, — соседка выглядела помятой, без макияжа, в старом спортивном костюме. — Надо поговорить.
Алёна повернулась. В руках — квитанции за коммуналку.
— О чём, Галя?
— Ну, о том, что случилось. Я… я неправа была. Погорячилась. Ты же знаешь, Ванечка у меня — ребёнок с характером. Он не специально.
— Он специально. Он взял рожок и смахнул фигурку. Это не случайность.
— Ну, может, ему просто интересно стало. Детское любопытство.
— Галина, твоему сыну семь лет. В семь лет уже можно объяснить, что чужое трогать нельзя. И что ломать — тем более.
Галина опустила глаза. Помяла край кофты.
— Я знаю. Я поговорила с ним. Он больше не будет.
— А с нами что будет? — Алёна скрестила руки. — Ты вчера зашла в гости без приглашения, твой сын сломал вещь за тысячу двести евро, ты даже не извинилась. А теперь стоишь и говоришь, что он не специально.
— Я извиняюсь! — Галина подняла голову. — Ну, прости меня, дуру. Прости. Что мне сделать, чтобы вы отозвали этот… ну, с фермой?
— Это не ко мне, — Алёна развернулась и пошла к лифту. — Это к Андрею и его отцу.
— А ты не можешь заступиться?
Алёна остановилась. Посмотрела на соседку долгим взглядом.
— Ты вчера сказала, что мой муж — ненормальный, что ему лечиться надо, что он в куклы играет. А теперь просишь меня заступиться?
— Я просто так, сгоряча.
— Сгоряча слова не вылетают, Галя. Они сидят внутри. Ты всегда так думала. Просто раньше не говорила.
Лифт приехал. Алёна зашла, нажала кнопку. Галина осталась стоять у ящиков, глядя на закрывающиеся двери.
Глава, в которой Николай приходит один
Николай пришёл вечером. Без Галины, без Ванечки. Один. В руках — пакет с фруктами и бутылка хорошего коньяка — не из дешёвых, с твёрдым ценником.
— Андрей, открывай, — сказал он в домофон. — Поговорить надо.
Андрей впустил. Николай поднялся, разулся у порога, хотя обычно не разувался. Поставил пакет на тумбочку.
— Это не взятка. Это просто… знак уважения.
— Садись, — Андрей кивнул на кухню. — Алёна, налей нам чаю.
Алёна молча поставила чашки, чайник, печенье. Вышла. Николай сидел, крутил в руках ложку.
— Андрей, я не буду просить прощения за жену. Она дура. Я знаю. Но просить прощения за себя — буду. Прости, что так вышло. Мне стыдно. За неё, за сына, за себя.
— Николай, я не держу зла на тебя. Ты нормальный мужик. Но грант — это вопрос репутации. Если я даю подпись, я гарантирую, что люди — честные, адекватные, с уважением к партнёрам. Твоя жена показала обратное.
— Я знаю. И знаю, что моя вина тоже есть. Я слишком много работал, не следил за семьёй. А она… она с Ваней что хотела, то и делала. А я затыкался.
— Почему?
— Потому что боялся скандалов. Не хотел ссориться. Думал, пройдёт. Не прошло, — Николай поднял глаза. — Что теперь с фермой?
— Теплицы переходят в собственность отца. Он их купил, по сути, ещё тогда, тридцать лет назад. Вы будете работать на аренде. Или можете выкупить обратно, когда накопите.
— А грант?
— Грант — нет. Но я могу помочь с другим. Меньшим.
Николай выдохнул. Не облегчённо — скорее, тяжело, как после долгой болезни.
— Ладно. Спасибо и на том.
Он допил чай, встал.
— Андрей, а фигурка? Её правда нельзя купить?
— Нельзя. Серия закрыта.
— Жалко, — Николай пошёл к выходу. — Ване хотел показать, что вещи бывают дорогие. Чтобы понял.
Он надел куртку и вышел. Андрей смотрел в окно, как он идёт через двор, сутулый, постаревший за неделю.
Глава, в которой Алёна и Андрей разговаривают ночью
— Ты не слишком жёстко? — спросила Алёна, когда они легли спать.
— Не знаю, — Андрей смотрел в потолок. — Может, и жестко. Но если бы я простил их просто так, Галина ничего бы не поняла. А Ваня через пару лет разнёс бы чью-то машину или квартиру. И тогда бы уже не фигуркой всё кончилось.
— А Коля?
— Коля пусть сам решает. Он мужик взрослый. Если захочет — выкупит теплицы, наладит бизнес, поставит жену на место. Если нет — значит, такова цена.
— Ты злой, Андрей.
— Нет. Я усталый. И я хочу, чтобы меня и мои вещи уважали. Это не преступление.
Алёна повернулась к нему, положила голову на плечо.
— А знаешь, что я поняла за эти дни?
— Что?
— Что ты — не тряпка. Я думала, ты всё проглотишь, как всегда. А ты — вон какой.
— А ты сомневалась?
— Немножко. Прости.
Он усмехнулся и обнял её.
— Ладно, спи. Завтра у меня видеоконференция с немецкими партнёрами. Нужно выспаться.
Глава, в которой Ванечка приносит рисунок
Через неделю в дверь позвонили. Алёна открыла. На пороге стоял Ванечка — один, без матери. В руках — лист бумаги, сложенный пополам.
— Здравствуйте, — сказал он тихо. — А можно мне к Андрею?
— Он на работе, Вань. А что случилось?
— Я… я нарисовал ему фигурку. Новую. Такую же. Но у меня нет денег, чтобы купить. Я хотел извиниться.
Алёна взяла рисунок. На нём был нарисован Ведьмак — с мечом, с амулетом, в плаще. Кривовато, но старательно.
— Красиво, — сказала она. — Хочешь, я передам?
— А можно я сам? Когда он придёт?
— Он поздно приходит. После восьми.
— Я подожду, — Ванечка присел на корточки у двери. — Мама сказала, что я должен извиниться. А то нас выселят.
— Не выселят, Вань. Не бойся.
— А я не боюсь. Я просто… мне стыдно.
Алёна вздохнула.
— Заходи. Посиди на кухне. Я тебе сока налью.
Ванечка зашёл. Седел на табуретку, положил руки на стол. Алёна налила сок, дала печенье.
— А мама знает, что ты здесь?
— Нет. Она на работе. Я сам.
— Не боишься один по подъезду ходить?
— Нет. Я уже большой.
Алёна посмотрела на него. Семь лет. Маленький ещё. Но уже понимает, что натворил.
Андрей пришёл в половине девятого. Увидел Ванечку на кухне — удивился.
— Ты чего здесь?
— Я пришёл извиниться, — Ванечка встал. — Я не хотел ломать. Мне просто стало интересно, какая она на ощупь.
— И что?
— Она хрупкая. Я не знал. Простите, дядя Андрей.
Он протянул рисунок. Андрей взял, посмотрел. Молчал долго.
— Спасибо, Вань. Рисунок хороший. Но вещь не вернёшь. Понимаешь?
— Понимаю. Я буду копить деньги. Мама сказала, что я могу мыть машины у дяди Коли на ферме летом.
— Летом ещё рано. Тебе семь.
— А мне нужны деньги. Чтобы отдать за фигурку.
Андрей сел напротив него.
— Послушай. Я не буду требовать с тебя деньги. Это не твоя вина. Ты — ребёнок. Это твоя мама должна была смотреть за тобой. И она не досмотрела.
— Она плачет каждый день, — тихо сказал Ванечка. — И папа ругается. Они больше не разговаривают.
Андрей вздохнул.
— Это не из-за тебя. Это из-за того, что взрослые не умеют договариваться. Иди домой. Скажи маме, что я не злюсь.
— Правда?
— Правда. Но больше в мою квартиру без спроса не заходи. И чужие вещи не трогай.
— Не буду, — Ванечка кивнул и пошёл к двери. — Спасибо.
Он вышел. Алёна выглянула из спальни.
— Ты его простил?
— Я его никогда и не винил. Он — ребёнок. Винил Галину.
— А сейчас?
— А сейчас мне жалко его. И Колю. Но Галину — нет.
Глава, в которой Галина приходит с повинной
На следующий день Галина пришла сама. Без рисунков, без Ванечки. Стояла на пороге, теребила платок.
— Андрей, можно?
— Заходи.
Она прошла на кухню, села. Долго молчала.
— Ты меня ненавидишь? — спросила наконец.
— Нет. Мне всё равно.
— Врёшь.
— Хочешь — верь, хочешь — нет.
— Я дура, — Галина выдохнула. — Я знаю. Я всегда была дурой. Но я хочу это исправить.
— Как?
— Я пойду работать. На ферму, к Николаю. Буду помогать. И Ванечку воспитывать нормально. И я… я хочу попросить у тебя прощения. По-настоящему. Не для того, чтобы ты подпись вернул. А потому что… стыдно.
Андрей посмотрел на неё. Впервые за всё время — не как на врага, а как на человека.
— Галина, прощать — это не моё дело. Я не священник. Но если ты правда изменишься — никто тебе не враг. А ферма… ферму мы решим. Пусть Коля приходит. Поговорим.
Галина заплакала. Тихо, некрасиво, шмыгая носом.
— Спасибо.
Она встала и ушла.
Глава, в которой проходит месяц, и всё понемногу налаживается
Николай приходил ещё два раза. Они с Андреем сели за стол, пересчитали долг, оформили договор аренды с правом выкупа. Галина устроилась на ферму — сначала уборщицей, потом помощником в теплицы. Оказалось, она понимает в помидорах больше, чем кто-либо.
Ванечка ходил в школу, а по выходным помогал отцу — таскал ящики, поливал рассаду. Стал спокойнее, задумчивее.
Андрей иногда видел его во дворе. Они здоровались. Ваня опускал глаза, но отвечал.
— Нормальный пацан, — сказал как-то Андрей Алёне. — Просто мать дура.
— Была дура, — поправила Алёна. — А сейчас вроде умнеет.
— Посмотрим.
Глава, в которой Пётр Степанович открывает секрет
В конце лета Пётр Степанович приехал снова. Привёз варенья, солений, свежего хлеба.
— Ну как соседи? — спросил он.
— Нормально, — Андрей пожал плечами. — Галина работает, Николай теплицы тянет. Долг потихоньку отдают.
— А я знаешь что скажу? — старик достал из портфеля бумаги. — Я тот договор — фиктивный. Не было никакого долга. Твой отец, царство ему небесное, просто дал деньги без расписки. А я эту бумагу сам написал, когда Галина скандал устроила. Чтобы напугать.
Андрей замер.
— Ты что, пап?
— Напугать. И подействовало, — старик усмехнулся. — А теперь можешь разорвать. Долга нет. Теплицы — их. Пусть живут спокойно.
Андрей взял бумаги, посмотрел на подпись. Почерк отца. Сомнительная печать.
— Пап, ты… ты подделал?
— А что мне было делать? Чтобы дура поняла, что мир не крутится вокруг её Ванечки. Поняла ведь?
— Поняла. Но это нечестно.
— А честно — когда твою вещь ломают и в глаза называют игрушкой? — Пётр Степанович пододвинул бумаги обратно. — Решай сам. Можешь сказать им — можешь молчать.
Андрей долго смотрел на отца. Потом кивнул.
— Я скажу. Но не сейчас.
— Когда?
— Когда Галина докажет, что изменилась по-настоящему. Через год. Или два.
— Правильно, — старик похлопал сына по плечу. — Сын у меня — справедливый вырос.
Он уехал. Андрей сжёг бумаги в пепельнице.
Глава, в которой фигурка находит вторую жизнь
В сентябре Андрей получил посылку из Германии. От друга, коллекционера, который нашёл на аукционе ту самую фигурку — разбитую, но с оригинальным сертификатом.
— Алёна, смотри, — он развернул коробку. — Восстановить можно. Я нашёл мастера в Киеве.
— Это та же?
— Та же. Немного повреждена, но её можно склеить и перекрасить. Не идеал, но лучше, чем ничего.
— А сколько стоила?
— Триста евро. Дёшево, потому что битая.
— И ты её купил?
— Купил. Чтобы напоминание было.
— О чём?
— О том, что даже разбитое можно починить. Если подождать.
Алёна обняла его.
— Ты странный, Андрей. Но я тебя люблю.
— Взаимно.
Глава, в которой декабрь приносит новый поворот
В декабре Галина пришла к Алёне с пирогом. Своим, домашним, с яблоками.
— Алён, это тебе. Просто так. В благодарность.
— За что?
— За то, что не выгнали вон. За то, что дали шанс.
— Садись, чай пить будем?
— Давай.
Они сидели на кухне, пили чай с пирогом. Галина рассказывала про ферму, про Ванечку, про Николая.
— Он меня простил, — сказала она тихо. — Не сразу. Но простил. И бизнес пошёл лучше. Может, потому что я теперь не сижу дома, а помогаю.
— А Ваня?
— Ваня — молодец. Школа, кружок, на выходных с отцом. Я за ним смотрю теперь. Не так, как раньше. Раньше я думала, что всё само пройдёт. А теперь знаю — не проходит.
— Наливай ещё чаю, — Алёна пододвинула кружку.
— Алён, а Андрей что говорит? Он всё ещё злится?
— Нет, — Алёна покачала головой. — Он не злится. Он просто ждёт.
— Чего?
— Чтобы ты сама всё поняла. Ты поняла?
Галина кивнула.
— Поняла. Спасибо вам.
Она допила чай, ушла. А вечером Андрей сказал:
— Завтра скажу Коле про тот договор. Хватит.
— А если они перестанут стараться?
— Не перестанут. Галина теперь другая. Я вижу.
Глава, в которой долг прощают, но урок остаётся
Николай не поверил сначала.
— Как — нет долга? А бумаги? А отец твой?
— Бумаги были для острастки, — Андрей смотрел прямо. — Долга не было. Это мой отец придумал, чтобы вы поняли.
— Зачем?
— Затем, что твоя жена ломала вещи и не извинялась. Затем, что твой сын рос без правил. Затем, что ты сам боялся ей слово сказать.
Николай сел на табуретку.
— Так мы что, всё это время зря пахали? Деньги отдавали?
— Не зря. Вы научились работать. Галина — работать и уважать чужое. Ваня — уважать чужое. А ты — управлять.
Николай помолчал. Потом поднял голову.
— Спасибо, Андрей. За науку.
— Не за что.
— А теплицы? Они наши?
— Ваши. Полностью.
Николай встал, пожал руку. Вышел.
Андрей смотрел в окно, как он идёт через двор — уже не сутулый, не старый. Обычный мужик, который знает, что его бизнес — его.
Эпилог, который не ставит точку
Прошло два года.
Ванечка поступил в лицей с физико-математическим уклоном. Галина стала заведующей теплицами — не потому, что Андрей помог, а потому, что сама выучилась, прошла курсы, доказала.
Николай купил старый отцовский долг — выкупил землю, на которой стояла ферма. Теперь это была полностью его собственность.
Андрей и Алёна всё так же живут в своей квартире. На верхней полке стеллажа стоит восстановленная фигурка Ведьмака. Видны швы, если присмотреться. Но Андрей не хочет их прятать.
— Пусть будет, — говорит он. — Как память.
Иногда Галина заходит на чай. Уже без пирога, просто так. Они сидят, болтают. О детях, о погоде, о том, как дорожает бензин.
О том, что было два года назад, не вспоминают. Только однажды Галина сказала:
— Андрей, а ты знаешь, что я до сих пор не зашла бы к тебе за солью, даже если бы соль кончилась?
Он засмеялся.
— А зря. У меня соль есть.
— Я знаю. Но лучше я схожу в магазин.
Вот такая история. Без победителей, без проигравших. Просто люди, которые иногда ломают чужое, а потом учатся платить и извиняться.
Или не учатся.
Но эти — научились.
А вы как думаете, правильно ли поступил Андрей, что не пошёл в полицию, а решил вопрос через старый долг? Или лучше было вызвать участкового и составить протокол? Напишите в комментариях, мне правда интересно. А я пойду проверю, не пора ли полить цветы на подоконнике. Заодно посмотрю, не заходил ли кто без спроса.
