Настя стояла в коридоре и смотрела на балконную дверь. Сергей всё ещё разговаривал с матерью, смеялся чему-то, потом понизил голос. Она не могла разобрать слов, но этого и не требовалось. Всё было понятно без слов.
Она медленно прошла на кухню, поставила кружки в раковину. Руки не дрожали — странно, она ожидала, что будут дрожать. Наоборот, внутри всё словно заледенело. Ни злости, ни обиды, ни слёз. Просто пустота, звонкая такая, будто кто-то выключил звук во всей квартире.
Настя открыла кран, набрала воды в чайник, поставила на плиту. Обычные движения, привычные. Чай она не хотела, но нужно было чем-то занять руки.
За спиной хлопнула балконная дверь.
— Ну что, пойдём спать? — голос Сергея звучал почти весело. — Завтра рано вставать.
Она не обернулась.
— Насть, ты чего?
Она взяла полотенце, вытерла руки, хотя они были сухие. Потом всё-таки повернулась.
Сергей стоял в дверном проёме кухни, прислонившись плечом к косяку. В домашней футболке, с телефоном в руке. Лицо расслабленное, довольное. Ни тени сомнения, ни намёка на неловкость. Человек, который только что провернул удачную сделку.
— Я отменила перевод, — сказала Настя.
Сначала он не понял. Улыбка ещё держалась на лице, но глаза уже изменились — сузились, стали внимательными.
— В смысле?
— В прямом. Зашла в приложение и отменила. Деньги вернулись.
Он оттолкнулся от косяка, сделал шаг вперёд.
— Ты что, с ума сошла? Я же сказал — маме срочно нужно!
— Нужно, — кивнула Настя. — На море. В санаторий. Отдохнуть нормально.
Она произнесла это спокойно, даже слишком спокойно. Сергей замер на полуслове. В кухне стало тихо, только чайник начинал закипать, шипел всё громче.
— Ты подслушивала? — спросил он наконец.
— Стояла в коридоре. Ты не закрыл балконную дверь.
Он шумно выдохнул, потёр лицо ладонью, потом уставился в пол.
— Насть, ты неправильно поняла. Это просто… Мама пошутила. Ну сама понимаешь, у неё юмор такой. Она реально больна, просто не хочет показывать, как ей тяжело. Поэтому и переводит всё в шутку.
Чайник щёлкнул и затих. Настя смотрела на мужа и не узнавала его. Точнее, наоборот — вдруг увидела так ясно, будто четыре года пелена спадала с глаз.
— Какую шутку, Серёж? — спросила она тихо. — «Хорошо, что твоя жена такая доверчивая» — это шутка?
— Ну а что ты хотела? Она же не знала, что ты рядом. Это просто разговор матери с сыном, расслабься.
— Расслабиться, — повторила Настя. — Ага.
Она прошла мимо него в комнату, села на диван. На журнальном столике всё ещё лежали медицинские бумаги Людмилы Васильевны. Настя взяла одну из распечаток, поднесла к глазам. Какое-то заключение, печать, подпись врача. Она вдруг поняла, что не помнит, как выглядит настоящая медицинская печать. Возможно, эта была настоящей. А возможно, распечатана на цветном принтере — поди проверь.
Сергей вошёл следом, встал напротив.
— Послушай меня, — начал он тоном, которым обычно убеждал её в чём-то. — Ты сейчас на эмоциях. Давай просто ляжем спать, а завтра спокойно всё обсудим. Отменила — и отменила, ничего страшного. Утром снова переведёшь, и всё.
— Я больше ничего не буду переводить.
— Настя!
— Что?
Он поджал губы, потёр переносицу. Потом сел рядом, попытался взять её за руку. Она руку убрала.
— Хорошо, я понимаю, как это выглядит со стороны. Мама иногда бывает грубоватой, я знаю. Но у неё действительно проблемы с ногой. Я сам возил её к врачу, сам видел снимки. Операция нужна. Неужели ты думаешь, я стал бы врать тебе про такое?
Настя молчала.
— Ну что ты молчишь?
— Думаю, — сказала она.
— И что?
— Думаю, стал бы.
Он отпрянул, будто она его ударила.
— Ты сейчас серьёзно?
— Вполне.
— Ну знаешь! — он вскочил с дивана, прошёлся по комнате. — Я значит работаю, ипотеку тяну, маме помогаю, а ты меня в вранье обвиняешь? Ты, которая свою семью за четыре года ни копейкой не поддержала?
Настя подняла на него глаза.
— Мы же договаривались, что каждый помогает своим родителям сам. Разве нет?
— Мы много о чём договаривались.
— Ты это к чему?
Сергей остановился, скрестил руки на груди.
— К тому, что семейный бюджет — он общий. И если у моей мамы беда, мы должны решать её вместе. Твоя премия — это не только твои деньги.
Настя почувствовала, как где-то внутри начинал подниматься жар. Не тот, что от злости, а другой — от несправедливости, от осознания, насколько всё перевёрнуто с ног на голову.
— Моя премия — это только мои деньги, Серёж. Я их заработала. Своим проектом. Своими переработками. Своими нервами. А твоя мама только что назвала меня доверчивой дурой. Ты не поправил её. Ты засмеялся.
Он промолчал. Это молчание было хуже всего.
Ночной разговор
Они не разговаривали до самого вечера. Сергей ушёл в спальню, хлопнул дверью, включил телевизор. Настя осталась на кухне, налила себе остывший чай, села за стол и уставилась в одну точку на стене.
Телефон лежал рядом. Она взяла его, открыла переписку с мамой. Последнее сообщение было трёхдневной давности: «Настенька, как у тебя дела? Мы с папой скучаем. У нас всё хорошо, не переживай».
Мама всегда писала одно и то же. «Всё хорошо». «Не переживай». «Нам ничего не нужно». И Настя привыкла верить. А теперь вдруг задумалась — а действительно ли всё хорошо? Или мама так же, как свекровь, просто не хочет быть обузой?
Она набрала номер.
— Алло, Настюш? — мама ответила сразу, как будто ждала звонка.
— Привет, мам. Не спите?
— Да что ты, мы ещё не ложились. Папа твой сериал смотрит, а я так, рядом сижу. Ты чего такая поздняя?
— Да так, день тяжёлый. Как вы?
— Нормально. Папа сегодня на балкон выходил, воздухом подышал. Говорит, легче стало.
— А колени твои как?
Мама запнулась на секунду — едва заметно.
— Да что колени… Разойдутся. Не бери в голову.
— Мам, я серьёзно спрашиваю.
— А что ты спрашиваешь, как будто я тебе врать буду? Говорю же — нормально.
Настя прикрыла глаза. Вот так всегда. Мама никогда не скажет, если плохо. Будет терпеть до последнего, лишь бы дочку не беспокоить. А кто-то другой в это время придумывает себе операции на ровном месте и собирается на море.
— Я приеду в выходные, — сказала Настя.
— Чего это вдруг? Что-то случилось?
— Ничего. Просто соскучилась.
В трубке повисла пауза. Мама явно почувствовала — что-то не так. Но спрашивать не стала, и Настя была ей за это благодарна.
— Приезжай, конечно, — сказала мама мягко. — Только предупреди заранее, я пирог испеку.
— Договорились.
Настя сбросила вызов и ещё долго сидела, глядя на тёмный экран телефона.
Из спальни доносился приглушённый звук телевизора. Сергей не выходил. Настя не заходила. Квартира, ещё вчера казавшаяся тёплой и общей, вдруг разделилась на две чужие половины.
Она постелила себе на диване. Сергей, услышав, как она достаёт из шкафа бельё, появился в дверях.
— Ты серьёзно собираешься спать на диване?
— Да.
— Как хочешь.
Он снова закрыл дверь. Даже не попытался остановить.
Настя легла, укрылась пледом и уставилась в потолок. Сна не было. Она прокручивала в голове весь вечер — голос свекрови, смех Сергея, собственное оцепенение. Потом — тот момент, когда она нажала «отменить перевод». И странное чувство облегчения, смешанного с отвращением к себе. Потому что она ведь почти отдала свои деньги. Почти. Если бы не случайность, если бы не приоткрытая балконная дверь — лежали бы они сейчас на карте у Людмилы Васильевны, а та уже выбирала бы номер с видом на море.
Настя перевернулась на бок, подтянула колени к груди.
Вспомнилось, как четыре года назад Сергей был совсем другим. Внимательным, осторожным, каким-то по-хорошему настойчивым. Он тогда говорил, что главное в семье — честность и доверие. Настя верила ему.
Потом появилась ипотека. Потом работа, усталость, быт. Они всё реже разговаривали по душам, всё чаще спорили о деньгах. Сергей начал задерживаться на работе, потом увлёкся каким-то онлайн-курсом по инвестициям, который бросил через месяц. Но Настя не придавала этому значения — всякое бывает.
И вот теперь она лежала на диване в собственной квартире и не могла понять, когда всё пошло не так.
Утро после
Проснулась она рано, около семи. В спальне было тихо. Настя встала, сунула ноги в тапочки, прошла на кухню. Вчерашние кружки так и стояли в раковине — она их не помыла. Машинально ополоснула, поставила сушиться.
Чайник она включать не стала — не хотелось шуметь. Открыла холодильник, достала сыр, яйца. Готовить не хотелось, но есть тоже не хотелось, поэтому просто налила себе стакан воды и села у окна.
За окном было серо, сыпал мелкий снег. Декабрь, предновогодняя суета. В прошлом году они с Сергеем как раз в это время выбирали ёлку — искусственную, чтобы не осыпалась. Потом спорили, куда её ставить. Он хотел в угол у телевизора, она — к окну. В итоге поставили к окну, и Сергей весь вечер демонстративно вздыхал.
Настя усмехнулась про себя. Как давно это было.
Она допила воду, подошла к шкафу, достала сумку. Кинула туда пару вещей на выходные, косметичку, зарядку. Работа в пятницу, поэтому к родителям получится только в субботу утром, но собраться лучше заранее.
Сергей вышел из спальни, когда она застёгивала молнию.
— Ты куда?
— Сегодня на работу. Потом к родителям поеду.
— В смысле — к родителям? А я?
— А что ты?
Он поморщился.
— Насть, ты себя как ребёнок ведёшь. Ну серьёзно. Что за демарши?
Она повесила сумку на плечо, повернулась к нему.
— Ты не хочешь со мной поговорить? Всё ещё считаешь, что это просто шутка?
Сергей вздохнул, провёл ладонью по волосам.
— Хочу. Но не сейчас, ладно? Вечером всё обсудим, на свежую голову.
— Я вечером буду в гостях у подруги.
— У какой?
— Аня. Ты её не знаешь.
— Ты к ней раньше не ездила.
— Вот и познакомлюсь получше.
Сергей смотрел на неё исподлобья. Настя видела, как в нём борются желание настоять на своём и нежелание устраивать скандал с утра. В итоге он просто махнул рукой.
— Ладно. Езжай куда хочешь.
Она вышла из квартиры, закрыла за собой дверь. В подъезде пахло хлоркой — недавно мыли полы. Настя спустилась на первый этаж, вышла на улицу. Холодный воздух обжёг щёки.
Ей вдруг стало легче. Будто за дверью осталась не только квартира, но и что-то тяжёлое, липкое, что давило на грудь всю ночь.
Она натянула шапку, поправила шарф и пошла к метро быстрым шагом.
День на работе
На работе всё валилось из рук. Настя несколько раз открывала файл с отчётом и тут же закрывала — не могла сосредоточиться. Коллега Оля, сидевшая за соседним столом, пару раз бросала на неё внимательные взгляды, но ни о чём не спрашивала. Настя была ей за это благодарна.
В обед позвонила Аня. Точнее, написала сообщение: «Ты правда хочешь приехать? Или это предлог?»
Настя набрала: «И то, и другое. Правда хочу тебя увидеть. И правда нужно откуда-нибудь не идти домой».
Аня ответила сразу: «Приезжай. У меня как раз есть вино и нечего готовить. Будем заказывать пиццу».
Настя улыбнулась впервые за сутки. Они познакомились с Аней пару месяцев назад на каком-то рабочем семинаре, разговорились, обменялись контактами. Потом пару раз переписывались, один раз ходили на выставку. Настоящей дружбы ещё не было, но было ощущение, что могла бы быть.
После обеда Настя всё-таки домучила отчёт, отправила руководителю и с облегчением закрыла ноутбук. Часы показывали начало шестого. Она вышла из офиса, поймала себя на мысли, что не хочет идти к метро. Не хотелось спускаться в душный вагон, толкаться, видеть чьи-то хмурые лица.
Она пошла пешком. Аня жила в пятнадцати минутах ходьбы от её работы, в старом доме с обшарпанным фасадом, но с уютными квартирками внутри. Настя помнила адрес из переписки.
Возле подъезда стояла лавочка, припорошённая снегом. Настя замедлила шаг, остановилась. Потом достала телефон.
Она давно не звонила Людмиле Васильевне. Всегда общалась через Сергея — он говорил, что с его матерью лучше разговаривать ему самому, чтобы не возникало недопониманий. Настя соглашалась.
Теперь её это тоже не устраивало.
Она нашла номер свекрови в контактах и нажала вызов.
Гудки. Один, второй, третий.
— Алло? Настя? — голос Людмилы Васильевны прозвучал настороженно, но без враждебности.
— Здравствуйте, Людмила Васильевна. Я хотела уточнить насчёт операции.
Пауза. Лёгкое покашливание.
— А что уточнять? Я Серёже уже всё сказала.
— Серёжа мне, конечно, передал. Но я хотела услышать от вас. Что за операция, где делают, сколько стоит точно. И почему нужно срочно переводить деньги именно вам, а не напрямую в клинику.
В трубке стало тихо. Настя слышала, как свекровь дышит — тяжело, с присвистом, будто ей действительно трудно.
— Ты мне не доверяешь? — спросила Людмила Васильевна тихо.
— Я просто хочу понять.
— Что понять? Что я старый больной человек, которому нужна помощь? Что сын родной не может мне её дать без разрешения жены?
— Никто не просил разрешения. Я просила детали.
— Детали ей подавай! — голос свекрови вдруг зазвенел, стал выше. — У меня нога болит так, что я спать не могу! А ты будешь мне допрос устраивать? Ну и невестка у меня, спасибо сыну!
Настя убрала телефон от уха, посмотрела на экран, потом снова поднесла.
— Людмила Васильевна, я слышала ваш разговор с Сергеем вчера вечером. Про санаторий и море.
И снова пауза. Долгая, вязкая. Настя уже подумала, что связь оборвалась, но потом свекровь тихо произнесла:
— Что ты слышала?
— Достаточно, чтобы понять, что никакой операции не будет.
— Ах, вот оно что… — в голосе Людмилы Васильевны появилось что-то странное, не то усталость, не то облегчение. — Ну раз ты всё слышала, тогда и объяснять нечего.
— Я просто хотела убедиться.
— Убедилась?
— Да.
— Тогда не звони мне больше. И Серёжу моего не трогай. У него и так жизнь не сахар.
Свекровь первой сбросила вызов. Настя постояла ещё немного, глядя на экран, потом убрала телефон в карман. Щёки горели от мороза. Или от разговора.
Она подошла к подъезду, нажала домофон. Аня открыла сразу, будто ждала.
Разговор с Аней
Квартира у Ани была маленькая, светлая, немного хаотичная. На кухне на подоконнике стояли цветы, на столе — раскрытый ноутбук и какие-то бумаги. Аня сгребла всё в кучу, убрала в сторону, поставила на стол две кружки.
— Чай или сразу вино? — спросила она без предисловий.
— Давай сразу вино, — Настя улыбнулась краешком губ.
Аня кивнула, достала из шкафчика бутылку красного, открыла, разлила по бокалам. Настя сняла куртку, повесила на спинку стула, села.
— Ну рассказывай, — Аня села напротив, поджав ноги. — Что у тебя случилось?
Настя взяла бокал, покрутила в руках, глядя на тёмную жидкость.
— Кажется, мой муж и его мать хотели выманить у меня деньги.
Она сама удивилась, как просто это прозвучало. Будто не о себе говорила.
— Кажется или точно? — Аня не удивилась, не ахнула. Только нахмурилась чуть заметно.
— Точно. Я слышала их разговор. Случайно. Свекровь сказала, что возьмёт путёвку на море. И добавила, что я доверчивая.
— Ох.
— Вот и я — ох.
Настя отпила вина, поморщилась — кислое, но согревающее. Поставила бокал на стол, обвела взглядом кухню.
— Я чуть не перевела ей всю свою премию. Она приносила какие-то снимки, плакала, рассказывала про врачей. А я верила. Потому что как не верить пожилому человеку, который еле ходит?
— А она правда еле ходит?
— Не знаю. Когда она уходила от нас вчера, то поднялась с дивана так легко, будто ничего не болит. Я тогда не заметила, а теперь вспоминаю — она как-то странно двигалась. Слишком быстро для человека, которому нужна срочная операция.
Аня покачала головой, сделала глоток вина.
— И что ты теперь собираешься делать?
— Не знаю. Пока хочу к родителям съездить. Потом решу.
— С ним будешь разговаривать?
Настя пожала плечами.
— Наверное. Он, судя по всему, даже не понимает, что сделал. Считает, что я слишком остро реагирую.
— А ты как считаешь?
Настя усмехнулась.
— Я считаю, что четыре года прожила с человеком, который готов был обобрать меня ради маминого отпуска на море. Это не острая реакция, Ань. Это факт.
— Ну, может, он правда верит, что ей нужна операция? Может, это мать его обманула, а не он тебя?
Настя задумалась. Такой вариант она тоже рассматривала. Но даже если так — что это меняло? Он не спросил её, не посоветовался, не дал ей времени подумать. Он просто открыл приложение и сказал: подтверждай. А потом пошёл звонить матери и смеялся, когда та назвала его жену доверчивой.
— Если она обманула его, — медленно сказала Настя, — то он всё равно выбрал не меня. Понимаешь?
Аня кивнула.
Они помолчали. Потом Аня заказала пиццу, и они сидели на кухне, ели прямо из коробки, пили вино и разговаривали о чём-то другом — о работе, о планах на Новый год, о какой-то новой выставке. Насте становилось легче от этой обыденности. От того, что можно просто сидеть и болтать, не думая о том, что каждый взгляд и каждое слово могут что-то значить.
Часов в одиннадцать Настя засобиралась.
— Может, останешься? — предложила Аня. — Поздно уже.
— У меня же вещи с собой. Но неудобно тебя стеснять.
— Да брось. У меня диван раскладывается. Останешься, если хочешь.
Настя задумалась на секунду. Домой не хотелось. К Сергею не хотелось. К родителям поздно. А остаться у почти незнакомого человека — странно, но почему-то не пугало.
— Ладно, — кивнула она. — Останусь.
Ночью, лёжа на чужом диване и глядя на тёмный потолок, Настя почувствовала, как в груди разливается странное, непривычное спокойствие. Она не знала, что будет дальше. Не знала, сможет ли простить Сергея, и нужно ли вообще прощать. Но сейчас, в этот момент, ей было спокойно. И это было главное.
Суббота. Родители
К родителям она поехала утром, не предупредив заранее. Мама не любила внезапности, но Настя знала: если предупредить, начнётся — «не надо, у нас беспорядок, лучше в другой раз». А она хотела просто приехать. Увидеть. Убедиться.
Дверь открыл отец. Осунувшийся, в тёплой клетчатой рубашке, с бутылкой сердечных капель на журнальном столике. Увидев дочь, он сначала растерялся, потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Насти всегда щемило в груди. Слабой, но искренней.
— Настюша? Вот так сюрприз.
— Привет, пап. Мама дома?
— На кухне она. Пирог, что ли, печёт. Проходи, разувайся.
Настя вошла, скинула сапоги, повесила куртку. В квартире пахло яблоками и корицей. Из кухни доносился звон посуды.
Мама вышла в коридор, всплеснула руками.
— Настя! Ну кто ж так делает! Я же говорила — предупреди!
— Я хотела сделать сюрприз.
— Сюрприз у тебя получился. Ладно, проходи. У меня как раз пирог в духовке.
Они сидели на кухне, пили чай, и мама не сводила с дочери внимательных глаз. Отец держался бодро, но Настя видела, как он потирает грудь — по привычке, будто проверяя, на месте ли сердце.
— Как у вас с Серёжей? — спросила мама как бы между прочим.
— Нормально, — Настя откусила пирог.
— Ну-ну. Ты не умеешь врать, Настюш. У тебя глаза тухлые.
Настя отложила пирог.
— Мам, всё сложно.
— А ты расскажи.
И она рассказала. Не всё, не в деталях — но достаточно. Про премию. Про свекровь. Про подслушанный разговор. Про отменённый перевод. Про то, как сидела на чужой кухне и не знала, что делать.
Мама слушала молча, не перебивала. Отец смотрел в свою чашку, постукивал пальцем по краю.
Когда Настя закончила, мама некоторое время молчала. Потом вздохнула.
— А я ведь тебе говорила, дочка. Ещё на свадьбе видела, что этот Серёжа скользкий.
— Мама, ты не говорила такого.
— Ну не такими словами. Но предупреждала, что он себе на уме.
Настя не стала спорить. Может, и правда говорила. Может, она просто не слушала.
Отец поднял голову.
— Ты сама как решила?
— Не знаю, пап.
— Ну а сердце что тебе подсказывает?
Настя посмотрела на отца. Он так редко говорил о чём-то серьёзном, что каждый раз это звучало особенно весомо.
— Сердце говорит, что всё, — тихо сказала она. — Что я не смогу с ним жить.
Отец кивнул, будто услышал то, что и ожидал.
— Тогда не тяни, дочка. Чем дольше тянешь, тем сложнее будет.
Мама встала, обняла Настю за плечи, прижала к себе. Настя уткнулась лицом в мамин халат, пахнущий стиральным порошком и всё той же корицей. Захотелось расплакаться. Она сдержалась.
— Поживи у нас, сколько нужно, — сказала мама. — Или не у нас — но только не с ним. Нельзя с ним.
Настя молча кивнула.
Возвращение в пустоту
Домой она вернулась в воскресенье вечером. Поднималась по лестнице медленно, будто каждая ступенька давалась с трудом. У двери остановилась, прислушалась. Из квартиры доносился звук телевизора. Значит, Сергей дома.
Она открыла дверь своим ключом.
Он сидел в гостиной на диване, смотрел футбол. Рядом валялись бутылка пива и пакет чипсов. Увидев Настю, он не выключил телевизор.
— Вернулась? — бросил он, не оборачиваясь.
— Вернулась.
Она прошла на кухню, поставила сумку на пол, налила воды. Потом подошла к дверному проёму гостиной, встала, скрестив руки.
— Серёж, нам нужно серьёзно поговорить.
Он лениво повернул голову.
— О чём? О твоей истерике? Так я это уже пережил.
— О деньгах. О твоей матери. О том, что ты пытался заставить меня отдать ей премию, зная, что никакая операция не нужна.
— Опять двадцать пять…
Он потянулся за пивом, сделал глоток.
— Давай так, — сказал он, поставив бутылку. — Ты сейчас успокоишься, и мы забудем эту историю. Мама немного погорячилась, признаю. Но деньги-то у тебя остались. Чего ты ещё хочешь?
Настя смотрела на него и чувствовала, как внутри нарастает глухое отчаяние. Он не понимал. Он действительно не понимал, о чём она говорит. Для него ничего не произошло — ну подумаешь, жена узнала, деньги остались, какая разница.
— Я хочу развода, — сказала она.
Сергей наконец взял пульт и выключил телевизор. В комнате стало тихо.
— Чего? — спросил он, обернувшись.
— Развода, Серёж. Я не хочу так жить.
Он встал с дивана, медленно подошёл к ней. Встал напротив, засунув руки в карманы домашних штанов.
— Из-за какой-то ерунды? Из-за того, что моя мать неудачно пошутила?
— Ты сам в это веришь?
— Не важно, во что я верю. Важно то, что ты разваливаешь семью из-за пустяка.
— Пустяк — это когда разбилась чашка, — Настя посмотрела ему прямо в глаза. — А когда твоя мать врёт про операцию, чтобы вытащить у меня деньги, а ты ей помогаешь — это не пустяк. Это предательство.
Он выдержал её взгляд. Потом ухмыльнулся — криво, нехорошо.
— Ну да, конечно. Предательство. Ты у нас всегда была мастером всё драматизировать. Если развод — то давай, я не держу.
— Вот и хорошо.
— Только имей в виду: ипотека твоя.
— Ипотека на нас обоих. Будем делить.
— Ну давай. Посмотрим, что адвокаты скажут.
Он развернулся, взял со стола пиво, ушёл в спальню и закрыл дверь. Настя осталась в гостиной одна.
Всё было проще, чем она ожидала. И одновременно тяжелее. Потому что где-то в глубине души, вопреки всему, она надеялась, что он начнёт спорить. Что попросит прощения. Что признает — да, был неправ.
Но ему было всё равно.
