В подъезде пахло чужим табаком и ещё чем-то кислым — кажется, соседская капуста квасилась на балконе уже вторую неделю. Лариса спустилась на два пролёта, придерживая переноску с Пряником. Кот молчал, только когти иногда цокали по пластиковому дну, когда он переминался с лапы на лапу.

Она вышла во двор. Сентябрьский воздух после прокуренной квартиры показался почти сладким, хотя на самом деле пахло мокрым асфальтом и прелыми листьями у подъезда.

Телефон завибрировал. Федя.

Она сбросила и убрала телефон в карман.

Потом достала обратно и написала: «Ключ от щитка оставлю у консьержки через час. Дверь закрывать не буду, разберётесь.»

Он набрал снова. Она снова сбросила.

В сумке лежало шесть тысяч триста рублей наличными. На карте, она знала, оставалось около четырнадцати. Зарплата должна была прийти через пять дней, но это уже неважно — она не собиралась оставаться в этом городе и чего-то ждать. Ей нужно было подумать, а думать в этом городе было невозможно.

У остановки стояла маршрутка с открытой дверью. Водитель курил, высунув локоть в окно.

— До автовокзала доедем?

— Садись. Через десять минут отправляюсь.

Она села сзади. Пряник в переноске завозился и издал недовольный звук. Лариса просунула палец в решётку, он ткнулся в него носом — влажный, тёплый, свой.

Маршрутка задребезжала и покатила. За окном поплыли пятиэтажки, облезлый ларёк с шаурмой, школа, где она когда-то училась. Город был маленький, и за пятнадцать минут они доехали до автовокзала — на самом деле это была асфальтовая площадка с кассами и лавками, на которых сидели бабушки с сумками и какие-то мужики.

— До Красноярска билет есть?

Кассирша подняла глаза от телефона.

— На сегодня всё, на завтра утренний в семь десять. Брать будете?

Лариса не знала, нужен ли ей Красноярск. Просто это был первый город, который пришёл в голову, — большой, далёкий, ничейный.

— Будет, — сказала она. — Один.

— Плацкарт или купе? Купе есть, но боковая верхняя одна осталась.

— Купе.

Она заплатила за билет, отошла к стене вокзала и встала так, чтобы никто не загораживал вид на дорогу. Позвонила Томке.

Томка взяла сразу, как всегда. Они дружили с пятого класса, и Томка была из тех, кто никогда не спрашивает лишнего, если слышит голос.

— Ты где?

— На автовокзале. Том, я ушла от него.

Пауза. Слышно было, как на том конце зашумела вода — Томка мыла посуду или набирала чайник.

— Так, — сказала Томка спокойно. — Ко мне? Я в ночь, но Серёга дома.

— Не надо. Я в Красноярск уеду утром.

— Денег дать?

— У меня есть.

— Лариса.

— Что?

— У тебя голос деревянный. Ты плакала вообще?

Лариса подумала.

— Потом.

Томка вздохнула, и было слышно, как она выключила воду.

— Ладно, — сказала она. — Ладно. Но в Красноярск ночью никуда не суйся, слышишь? Сиди на вокзале до утра. И позвони мне, как сядешь в автобус.

— Позвоню.

Она отключилась и прислонилась спиной к тёплой стене. Напротив мигала вывеска «Закусочная». Какие-то парни о чём-то ржали, пихая друг друга. У ларька продавали варёную кукурузу, пахло солью и укропом.

Лариса села на лавку у касс. Пряник начал скрестись. Она открыла переноску и взяла его на руки, прижав к груди. Кот тут же заурчал — громко, как маленький трактор.

Вот за это она его и любила. Ему было всё равно, где жить, лишь бы руки были тёплые и корм не переводился.

Федя больше не звонил. Зато через сорок минут пришло сообщение:

«Ты с ума сошла. Мама в истерике, Галочка с детьми сидят в темноте, люди из министерства ушли. Я не понимаю, что происходит. Вернись, поговорим как взрослые.»

Лариса прочитала и почему-то улыбнулась. «Как взрослые». Из всех слов, которые он мог написать, эти были самыми смешными.

Она не ответила.

Через час, как и обещала, отнесла ключ от щитка консьержке — пожилой бабе Зине, которая знала всех в доме и всё про всех, но умела держать язык за зубами, за что Лариса её уважала.

— Ты это, Лар, — баба Зина взяла ключ и посмотрела на неё внимательно. — Куда едешь-то?

— Отдохнуть. К матери.

Врать было проще всего.

— Ну, давай. Кот-то с тобой?

— Со мной.

— Ну и правильно. Кот — он не предаст.

Лариса кивнула и пошла обратно к вокзалу.

Когда она вернулась, народу на лавках прибавилось — это была какая-то ночная публика, которая всегда живёт своей жизнью на вокзалах. Лариса выбрала лавку у самого окна, посадила Пряника обратно в переноску, сверху положила куртку, чтобы не дуло. Сама села рядом, подтянув сумку к ногам.

Телефон снова зажёгся. Теперь звонила Антонина Петровна.

Лариса посмотрела на экран, на фотографию, где свекровь была снята в зале какого-то ресторана — причёска, маникюр, всё при ней. Такая, какой она была всегда, когда хотела произвести впечатление.

Она сбросила и в этот раз.

В половине второго ночи объявили посадку на какой-то проходящий автобус до Томска. Вокзал ожил, задвигался, люди поплелись к платформе с сумками и детьми.

Лариса осталась сидеть. Она смотрела, как старуха с тюками ругается с водителем, как парень в спортивном костюме быстро целует девушку в капюшоне, как та нехотя идёт к автобусу и оборачивается.

Потом всё затихло.

Она достала из сумки паспорт, открыла его на странице с пропиской. Улица Советская, дом 14, квартира 27. Их с Федей квартира. Вернее, её. Куплена в ипотеку, оформлена на неё, потому что у Феди в тот год была задолженность по кредиту в «Быстроденьги», и банк бы ему ничего не одобрил. Она тогда внесла первоначальный взнос из своих, из кондитерских. Тот цех, где она работала, как раз расплатился с ней большой суммой за новогодние заказы. Федя сказал: «Квартира твоя, я не против». И было это так легко, по-домашнему. Как будто квартира — это не стены и не документы, а что-то такое само собой разумеющееся.

А теперь она сидит на вокзале в три часа ночи, прижимает к себе переноску с котом и думает, не повернуть ли к чёрту всё обратно.

Нет.

Она достала из сумки маленькую записную книжку, которую всегда носила с собой для заказов, и написала на пустой странице:

«Реальная история из жизни — как я однажды села на лавку вокзала и почувствовала, что мне впервые за семь лет не надо никого кормить.»

Конечно, это было глупо и не совсем точно. В переноске сидел голодный кот.

Лариса купила в автомате бутылку воды, налила Прянику в дорожную мисочку из-под сметаны, которую сунула в сумку в последний момент. Кот попил, но без энтузиазма — он вообще плохо переносил дорогу.

Ночь тянулась. В четыре утра пришло ещё одно сообщение от Феди:

«Мама говорит, что если ты не вернёшься до утра, то она больше не будет считать тебя членом семьи. Ты этого хочешь?»

Лариса на этот раз ответила. Написала ровно:

«А я была ею раньше?»

Потом выключила телефон совсем.

В шесть тридцать утра начали открываться кассы. Она переложила вещи, умылась в туалете, расчесалась. Посмотрела на себя в мутное зеркало. Лицо было бледное, но глаза ясные. Нормально.

Автобус до Красноярска подали к первому перрону в семь. Водитель проверил билеты, помог женщине с баулами. Лариса зашла, села у окна. Переноску поставила в ноги, накрыв курткой.

Автобус выехал из города по трассе, и она смотрела, как за окном проплывают брошенные дачи, берёзы, полосатые столбы. Потом глаза начали слипаться. Она заснула.

Разбудил её телефон, который она забыла выключить после того, как снова включила утром. Сообщение от незнакомого номера:

«Соседка сказала, ты уехала. Это Томка. Лар, у тебя в дверях Федя ночевал. Под утро к нему мать приходила, орала на весь подъезд, что ты воровка и забрала общие деньги. Я ей вышла и сказала, что уехала ты налегке, без всего. Она мне знаешь что ответила? Что ты увезла в сумке сервиз бабушкин. Будь осторожна. Похоже, там вся семейка с катушек слетела. Напиши, как доедешь.»

Лариса перечитала сообщение дважды.

Сервиз бабушкин. Смешно. В сумке у неё лежали трусы, джинсы, паспорт и кот. Какой сервиз.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза.

Автобус катил по трассе. Впереди было шесть с половиной часов дороги и город, в котором она не была никогда.

Пряник, почувствовав, что она проснулась, громко мяукнул.

— Потерпи, зверь, — тихо сказала она. — Куда-нибудь приедем.

Автобус тряхнуло на кочке. Она положила руку на переноску и почувствовала, как кот внутри неё перевернулся на другой бок, пригрелся и снова заурчал — так, что вибрация отдавалась в ладонь.

И вот за это, подумала Лариса, стоит жить дальше.

Она снова заснула.

Приснился ей лес. Летний, тёплый, с земляничными полянами. Она шла по тропинке и знала, что где-то впереди стоит дом. Маленький, деревянный, с печкой. И в доме том ещё никто не жил.

И это был не сон, а что-то вроде воспоминания о том, чего ещё не было.

Тряхнуло. Лариса открыла глаза. За окном плыли ельники. Где-то далеко на обочине висел жёлтый знак с чёрным силуэтом зверя. Она не успела разглядеть, но по спине прошёл холодок — вспомнила, как Федя рассказывал про своего двоюродного брата, у которого была встреча с медведем на трассе. Ничем плохим не кончилось, но он потом всю дорогу молчал и курил. Говорил, самое страшное — не когда зверь стоит перед тобой, а когда ты потом остаёшься один в темноте, слышишь каждый треск и понимаешь, насколько ты тут никто.

Лариса смотрела на деревья. Выживание в лесу — это было не про неё. Она умела печь бисквиты, выравнивать крем и угадывать по цвету, готов ли карамельный слой. Но сейчас ей казалось, что всё это тоже было своего рода выживанием. Только в другом лесу — с другими зверями. И она из него вышла.

Автобус шёл дальше. Пряник спал. Телефон молчал.

Она вытащила записную книжку и дописала под утренней фразой ещё одну, торопливо, пока мысль не ушла:

«Преданность животных — вот чего не хватало мне все эти годы. Не любви даже. Просто чтоб кто-то был рядом без условий.»

Потом зачеркнула. Слишком высокопарно. И просто закрыла глаза.

А автобус всё ехал.

Красноярск

В Красноярск приехали к двум часам дня. Лариса вышла из автобуса, разминая затёкшие ноги. Пряник в переноске уже не мяукал, а только тяжело вздыхал, как старый мужик после долгой дороги. Автовокзал был шумный, большой, чужой. Люди сновали туда-сюда с баулами, у касс толпилась очередь, где-то пахло беляшами и кофе из автомата.

Она отошла в сторону, прислонилась спиной к стене и включила телефон. Экран мигнул, поймал сеть. Сообщений было много — Федя, Антонина Петровна, ещё какие-то номера с их стороны, которые она даже открывать не стала. Удалила все разом, не читая.

Томка прислала короткое: «Ты доехала?»

Лариса набрала: «Да. Всё нормально. Позже позвоню.»

Потом подумала и дописала: «Не говори никому, где я. Вообще никому.»

Томка ответила сразу: «Само собой.»

Лариса убрала телефон и осмотрелась. Что дальше — она не знала. Денег в обрез. В гостиницу с котом вряд ли пустят, а если и пустят, то сожрут ползапаса за две ночи. Нужно было искать жильё подешевле.

Она подошла к стоянке таксистов, но передумала. Достала телефон, открыла карту. Город она не знала, но помнила, что где-то в Красноярске жила её троюродная тётка по отцовской линии. Они не общались лет пятнадцать, но мать как-то упоминала, что тётка Надя овдовела и осталась одна в деревянном доме на окраине.

Лариса нашла её номер в старых контактах, которые перекидывала с телефона на телефон уже сто лет. Набрала, не особо на что-то надеясь.

Ответили после пятого гудка.

— Алло? — голос был хрипловатый, недоверчивый.

— Тёть Надь, это Лариса. Дочка Оли. Внучка бабушки Тони.

Пауза.

— Какая Лариса? Оля — это которая? У меня Оль в родне три штуки.

— Из Мотыгино. Мама моя Ольга, вы к нам приезжали, когда мне лет десять было. Я ещё на ваш чемодан наклейки лепила.

Ещё пауза. Потом тётка вдруг рассмеялась.

— Ох ты ж. Наклейки с котятами! Всю кожаную крышку изгадила. Помню. Ну и чего, Лариса из Мотыгино? Чего звонишь?

— Я в Красноярске. Приехала только что. Мне бы где-то перекантоваться пару дней. Я с котом.

Тётка Надя замолчала. Лариса слышала, как у неё на заднем плане бубнит телевизор — какая-то передача про здоровье.

— С котом, говоришь… Ну, приезжай. Чего уж. Адрес я тебе смской скину. Только предупрежу сразу: у меня печное отопление и туалет во дворе. Не курорт.

— Мне и не надо курорт, — сказала Лариса.

Через минуту пришло сообщение с адресом. Улица Школьная, дом 9. Это было где-то в частном секторе за мостом.

Она взяла такси. Водитель попался молчаливый, только раз спросил, что за порода у кота, и, узнав, что дворовая, уважительно кивнул.

Город разворачивался перед ней, как чужая комната, в которую ты зашёл без спроса. Огромные серые дома, мосты, река внизу — широкая, тёмная, с белыми гребешками волн. Лариса смотрела на неё и думала, что вот она, вода, которая течёт куда-то дальше, и ей нет дела ни до кого. Это было приятно.

Дом тётки Нади оказался старым, но крепким. Деревянный, с резными наличниками, с палисадником, в котором росли дикие астры и какая-то раскидистая яблоня. Забор покосился, но калитка открывалась мягко, без скрипа.

Тётка вышла на крыльцо. Небольшая, сухонькая, в тёмном платке и фартуке поверх домашнего платья. Лицо морщинистое, глаза живые, цепкие.

— Ну, показывай кота, — сказала она вместо приветствия.

Лариса открыла переноску. Пряник вышел медленно, понюхал воздух, осмотрелся, как ревизор, и недовольно чихнул.

— Рыжий, — констатировала тётка. — Это хорошо. Рыжий кот — он всегда хозяина найдет, даже если тот сам потерялся.

Она развернулась и пошла в дом. Лариса взяла переноску и пошла следом.

В доме пахло дровами, старыми обоями и ещё чем-то тёплым — может, дрожжами. На кухне у окна стоял стол, накрытый клеёнкой. На плите фыркал чайник.

— Садись. Сейчас чай. Есть будешь?

— Буду, — честно сказала Лариса. Она с утра ничего не ела.

Тётка Надя нарезала хлеб, достала из холодильника масло, сыр, варёную колбасу. Всё простое, обычное. Лариса смотрела, как она двигается по кухне, — спокойно, уверенно, как человек, который живёт один и давно научился всё делать сам.

— Ну и чего, — сказала тётка, садясь напротив, — муж выгнал?

— Сама ушла.

— Это хуже. Это значит, довёл.

Лариса взяла кусок хлеба, стала намазывать маслом. Пряник уже обследовал углы и улёгся на половике у печки, вытянув лапы.

— Расскажи, — велела тётка.

И Лариса рассказала. Не всё подряд, а так — кусками, сбивчиво, как рассказывают человеку, которого не видел пятнадцать лет, но который почему-то сразу стал своим. Про свекровь, про праздник на сорок человек, про термос с деньгами, про отключённый щиток.

Тётка слушала молча. Только иногда покачивала головой и подливала чай.

— Термос, значит, у неё, — проговорила она, когда Лариса замолчала. — А ты что, не проверяла?

— Проверяла. Вчера. Пустой.

— Я не про вчера, — тётка посмотрела на неё поверх чашки. — Я про то, почему ты вообще деньги в термосе держала. У вас что, не было нормального места?

Лариса вздохнула.

— Потому что Федя лазил по всем ящикам. Не со зла, а просто брал, когда нужно, и забывал вернуть. А потом оказывалось, что я сама виновата — не положила на видное место. Ну я и клала так, чтобы он не нашёл. Сначала в книжку. Потом в банку с крупой. Потом в термос.

Тётка Надя хмыкнула.

— У меня муж, покойный Валера, тоже был такой. Всё, что лежит не спрятанное, — общее. А что спрятанное — об этом вообще не разговор. Ты знаешь, сколько я в его мать денег вбухала?

Лариса покачала головой.

— Да лучше не знать. Ну вот. А потом Валера умер, и стало как-то… свободно. Понимаешь?

Лариса не ответила. Они сидели на кухне, и солнце из окна падало на клеёнку, на чашки, на Пряника, который дёргал лапой во сне, как будто бежал куда-то.

— Ладно, — тётка поднялась. — Поживи пока у меня. Дом большой, места хватит. Только учти: у меня свои порядки. Встаю рано, в семь уже печку топлю. Гости чтобы не шастали. Телефон чтобы не орал до полуночи. И кота своего не приучивай на стол лазить — терпеть не могу.

— Он не лазит.

— Ну и славно. Вещи разберёшь, потом поможешь мне в огороде. Там картошку копать надо.

Лариса кивнула. Ей вдруг стало так спокойно, что захотелось засмеяться. Она сидела в чужом доме, у тётки, которую едва помнила, и чувствовала себя лучше, чем за последние семь лет у себя дома.

Вечером они с тёткой вышли на крыльцо. Пряник сидел рядом, намытый, важный, смотрел на грядки. Где-то у соседей играла гармонь, лаял пёс. Пахло вечерним дымком — где-то топили баню.

— Тёть Надь, а вы не боитесь одна здесь? — спросила Лариса.

— А чего мне бояться? — тётка сложила руки на груди. — Людей бояться — дурное дело. Я их, может, и боюсь. Но домой всегда возвращаюсь, где тихо.

Она помолчала и добавила:

— Зверя вот только летом видели. Медведь за речку ходил, собаки драли глотки. У нас с тобой не тайга, конечно, но бывает. Хотя если по правде, зверь сюда тоже редко. Больше я человека боюсь, чем зверя.

Лариса вспомнила гудящую квартиру, набитую чужими людьми, и подумала, что да — человек страшнее.

Ночью она лежала на кровати в маленькой комнате за печкой. Пахло сушёными травами, которые тётка развесила на стене. Пряник устроился у неё в ногах, как будто всегда тут спал. За окном качались ветки яблони.

Она не думала о Феде. О свекрови не думала. Думала о том, что завтра надо будет сходить в магазин, купить каких-нибудь продуктов, помочь тётке с огородом. И почему-то это было самое лучшее, о чём можно было думать.

Телефон лежал на тумбочке, перевёрнутый экраном вниз. Она так и не включила его с самого утра.

Засыпая, она услышала, как тётка на кухне гремит дверцей печки, укладывая дрова на утро. В доме было тепло, тихо и так хорошо, что Лариса подумала: если это всё закончится, она, наверное, не переживёт.

А потом уснула, уткнувшись носом в рыжий кошачий бок.