…цепляя юбкой ботву свёклы. Я так и застыла с лейкой в руке.
— Жанночка, осторожнее, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там морковь посеяна.
— А, простите, Валентина Дмитриевна, — бросила она через плечо, даже не замедляясь. — Я по дорожке, просто она узкая.
Дорожка была нормальной ширины. Просто стол был широкий. И нести его следовало вдоль, а не поперёк.
Я опустила лейку. Пошла к крыльцу, села на ступеньку.
Кристина шла последней, в руках — пакет с чем-то тяжёлым.
— Валентина Дмитриевна, здравствуйте! — пропела она. — Хорошая погода, правда?
— Здравствуй, — ответила я. — Хорошая.
— Мы сегодня тихонечко, вы не волнуйтесь. Просто отдохнуть после тяжёлой недели.
Я посмотрела на лужайку. Бассейн с прошлого раза стоял на том же месте — синий, наполовину сдутый, с мутной водой на дне. Я ждала, что они его уберут. Они не убрали.
— Кристин, — сказала я. — А бассейн?
— Ах да, забыли совсем! Мы сейчас, мы всё соберём. Алиса, слышишь? Бассейн надо убрать.
Алиса махнула рукой, мол, поняла, потом.
Потом. Опять потом.
Я встала со ступенек, пошла в дом. На кухне заварила чай, насыпала в блюдце печенья — мариинского, рассыпчатого, в жёлтой пачке. Села к окну.
Через стекло я видела, как они расстилают пледы. Как ставят стол на лужайку. Как Карина несёт из моей кухни разделочную доску — я узнала её, деревянную, с выжженным узором, Гриша сам выжигал когда-то. И нож. И миску. Без спроса.
Я не сказала ничего.
Они включили музыку. Сначала тихо, потом погромче. Запела Леди Гага — что-то быстрое, с битами. Алиса и Жанна начали танцевать прямо на траве. В купальниках. На моей даче. Где каждый куст посажен моими руками.
Я закрыла глаза.
Вспомнила, как мы с Гришей покупали этот участок. Как стояли посреди пустыря, заросшего лебедой и крапивой. Как он обнял меня и сказал: «Здесь будет рай, Валя. Только потерпи». Как мы потом выкорчёвывали пни, возили навоз, размечали грядки, сажали яблони. Как Гриша притащил из порта старые доски и построил туалет — кривой, но крепкий.
Как я плакала от усталости, когда мы копали колодец. Как он вытирал мне лицо рукавом и говорил: «Всё, Валя, всё. Отдохни. Я сам».
А теперь на этой земле танцуют полуголые девушки под колонку.
Зазвонил телефон.
Марина, соседка с участка напротив.
— Валя, у тебя там что, дискотека? — спросила она без злобы, скорее с любопытством. — Кристина с подругами опять?
— Опять, — сказала я.
— А Антон? Он там?
— Не видела. Должно быть, на работе.
— Ну, — Марина помолчала. — А ты чего терпишь? Сказала бы им — хватит. Участок твой, дом твой.
— Неудобно, — тихо сказала я.
— Чего неудобно? Они объели тебя за лето, извини за прямоту. Ты им кто? Свекровь. Не база отдыха.
— Марин, я потом позвоню, — сказала я и отключилась.
Потому что не хотела слушать правду. Правда была горькой.
Я — одна. Ни мужа, ни помощи. Антон — единственный сын. Если я разругаюсь с Кристиной — он выберет её. Я знаю. Он уже выбирал. Когда они снимали квартиру, я предлагала помочь с первоначальным взносом — он отказался. «Кристина хочет самим, мам, не лезь». Когда я звонила спросить, приедут ли на поминки Гриши в третью годовщину — он сказал, что у них отпуск куплен. «Мам, мы не можем отменить, деньги жалко».
Деньги жалко.
А мои грядки и мой покой — не жалко.
Я отхлебнула чай. Печенье размокло в кружке. Я выловила ложкой и выбросила в ведро.
Караоке
К шести вечера они включили караоке.
Я не знала, что они привезли с собой эту штуковину — маленькую, с микрофоном и встроенными колонками. Алиса нашла розетку в моей веранде — ту самую, которую Гриша проводил, чтобы я могла слушать радио, когда вяжу.
Они пели.
Сначала нормально — песни из девяностых, «Белые розы», «Владимирский централ». Потом Жанна нашла что-то современное и заорала так, что у меня зазвенело в ушах.
Я вышла на крыльцо.
— Девочки, — сказала я. — Может, чуть потише? Соседи жалуются.
— Какие соседи? — удивилась Карина. — Тут же лес кругом.
— Участки по обе стороны есть. Ивановы с двух сторон. И напротив Марина.
— А, ну ладно, — Кристина махнула рукой. — Сделаем потише. Не переживайте.
Она убавила громкость. На две позиции. Пение стало чуть тише, но всё равно слышно было за воротами.
Я вернулась в дом.
В семь они начали жарить мясо. В восемь — нарезать арбуз. В девять — мыть посуду в моей кухне.
Я сидела в комнате, смотрела телевизор — звук на минимум — и слышала, как они смеются, как звенят тарелки, как Жанна спрашивает у Кристины: «А свекровь твоя всегда такая молчаливая?»
Кристина засмеялась.
— Она просто задумчивая, — сказала она. — У неё характер такой. Гриша, муж её, говорил, что она никогда не жаловалась. Ни на что.
— И сейчас не жалуется, — добавила Алиса.
— Да не на что жаловаться, — сказала Карина. — У неё участок классный, дом большой. А мы ей развлечение. А то сидела бы одна всё лето.
Развлечение.
Я сжала пульт так, что кнопки хрустнули.
В десять они уехали.
Я вышла на участок.
Бассейн остался. Сдутый, с грязной водой. Стол — на лужайке, на нём пустые бутылки, пластиковые стаканы, огрызки. Мангал — с пеплом, из которого ещё шёл дымок. Полотенца — на кустах. Одно — на яблоне.
Я постояла минуту.
Потом закрыла ворота на засов — тот самый, деревянный, который Гриша сколотил из остатков досок — и ушла в дом.
Не мыла ничего. Не убирала.
Легла в кровать и смотрела в потолок до двух ночи.
Разговор с Антоном
В воскресенье утром я позвонила Антону.
Он не взял трубку. Я оставила сообщение: «Сынок, перезвони, когда освободишься».
Он перезвонил через четыре часа. Я как раз собирала помидоры в теплице — у меня их в этом году много, чёрный принц и бычье сердце.
— Мам, что случилось? — голос у него был усталый.
— Ничего не случилось. Просто поговорить хочу.
— Давай, я слушаю.
Я помолчала. Потом сказала:
— Антош, а Кристина с подругами когда в последний раз приезжала?
— В пятницу, кажется? Или в субботу? Я не помню, я на работе был. А что?
— Так каждую неделю. Уже три месяца. Я устала.
— Устала? От чего, мам?
— От мытья посуды за чужими людьми. От уборки. От бассейна на моей лужайке. От музыки.
Антон молчал.
— Ты чего, мам? — сказал он наконец. — Ты же сама говорила — приезжайте, места много.
— Я говорила про вас. Про тебя и Кристину. А не про подруг её, которые привозят караоке и танцуют в купальниках на моей траве.
— Ну, мам… — он замялся. — Кристине нужно отдыхать. У неё работа нервная. А подруги — это её поддержка. Ты же женщина, должна понимать.
Я закрыла глаза.
— Я понимаю. Но я не база отдыха. У меня тоже есть дела. И сил уже не тех.
— Так ты скажи им. Скажи, что устала. Кристина поймёт.
— А ты сам не можешь сказать?
— Мам, я не хочу влезать в женские разговоры. Это ваши дела.
Он не хотел влезать.
Конечно.
Мужчина в доме — да, когда надо гвоздь забить или мясо пожарить. А когда надо сказать жене, чтобы она перестала привозить подруг на мамину дачу — это уже «женские разговоры».
— Ладно, — сказала я. — Я сама скажу.
— Вот и хорошо, мам. Ты не переживай. Всё наладится.
Я положила трубку.
Наладится.
Конечно.
Суббота, в которую я не открыла
На следующей неделе я ждала.
В понедельник, вторник, среду я готовилась. Мысленно. Составляла фразы. Потом вычёркивала. Снова составляла.
В четверг я решила — скажу прямо. Без обид. Без претензий. Просто: «Кристина, мне тяжело. Давай реже. Или без подруг. Или я не могу каждые выходные».
В пятницу вечером пришло сообщение: «Завтра будем. Алиса, Карина, Жанна, я и Лена с работы. Можно?»
Не «можно ли». Просто «можно?» как формальность.
Я не ответила.
В субботу в одиннадцать утра я закрыла ворота на засов и вышла на веранду с книгой. Книга была старая, Драйзер, «Сестра Керри» — я перечитывала её третий раз.
В полдень за забором загудели машины.
Первая — белый седан Кристины. Вторая — серая «Хонда» — наверное, чья-то из подруг.
Я сидела, не двигаясь.
— Валентина Дмитриевна! — крикнула Кристина из-за ворот. — Откройте, это мы!
Я промолчала.
— Валентина Дмитриевна! Слышите?
Я перевернула страницу.
Зазвонил телефон. Кристина. Я не взяла.
Ещё звонок. Снова Кристина. Я сбросила.
Потом позвонил Антон.
— Мам, ты чего? Там Кристина с подругами, они не могут зайти. Ворота заперты.
— Да, — сказала я. — Я заперла.
— Зачем?
— Потому что я не хочу сегодня никого принимать.
— Мам, ну ты чего? Они приехали, продукты купили…
— Антон, я не просила их покупать продукты. Я не просила приезжать каждую субботу. Я хочу один выходной. На своей даче.
Тишина.
— Мам, но они же уже приехали.
— Это не мои проблемы.
— Мам!
— Я сказала — нет.
Я положила трубку.
Через минуту Кристина позвонила снова. Я сбросила. Она начала писать в мессенджере: «Валентина Дмитриевна, у нас шампуры, мясо пропадёт. Откройте, пожалуйста. Мы быстро. И всё уберём. Обещаем».
Я прочитала. Убрала телефон в карман.
С крыльца было видно забор — щели между досками. Я видела, как Кристина ходит вдоль ворот, заглядывает в щели. Алиса стоит у машины, курит. Жанна что-то говорит, показывает на мой дом.
Через полчаса они уехали.
Я сидела на веранде, смотрела в сад и не чувствовала победы.
Чувствовала только пустоту.
Звонок сына
Вечером приехал Антон.
Один. Без Кристины.
Я услышала, как хлопнула дверца машины, как он подошёл к воротам.
— Мам, открой.
Я открыла.
Он стоял в джинсах и ветровке, лицо красное — то ли от ветра, то ли от злости.
— Мам, ну зачем ты так? — сказал он, перешагивая порог калитки. — Кристина плачет. Говорит, что ты её не уважаешь.
— Я её уважаю, — ответила я. — Но я тоже хочу уважения к себе.
— Она уважает. Она просто не понимает, в чём проблема. Почему ты раньше молчала, а теперь вдруг ворота закрыла?
— Потому что раньше я думала, что это временно. А теперь вижу, что это система. Каждую субботу, Антон. Три месяца. Чужие люди на моём участке. Чужие люди в моём доме. Чужие люди пользуются моими вещами.
— Не чужие. Это подруги Кристины.
— Для меня они чужие. Я их имена запомнила через силу. Алиса, Карина, Жанна, Лена. Я не знаю, кто они, чем занимаются, даже не уверена, что они знают, как меня зовут.
— Знают, — буркнул Антон. — Кристина им говорила.
— И что они обо мне говорят? — спросила я. — Что я молчаливая странная свекровь, на даче которой можно отдыхать бесплатно?
— Ничего такого они не говорят.
— Ты не слышал. А я слышала. В пятницу, когда они мыли посуду, Карина сказала: «У неё участок классный, а она нам развлечение». Это ты называешь уважением?
Антон замолчал.
— Мам, — сказал он тише. — Ну, прости их. Они не со зла.
— Я не прошу прощения. Я прошу, чтобы это прекратилось. Я не хочу больше каждую субботу мыть посуду за компанией незнакомых баб.
— А если Кристина будет помогать убирать?
— Антон.
— Ну что «Антон»? Скажи, что нужно сделать.
Я посмотрела на сына. Взрослый мужчина, а глаза — как в детстве, когда он просил купить игрушку и не понимал, почему нельзя.
— Нужно, — сказала я медленно, — чтобы они не приезжали каждую неделю. Вообще. И если приезжают — то только когда я приглашаю. Это мой дом. Мой участок. Я не сдаю его в аренду.
— Так они же не арендаторы, они родственники.
— Родственники — это ты и Кристина. Остальные — посторонние.
Антон вздохнул, провёл рукой по волосам.
— Ладно, — сказал он. — Я скажу Кристине. Но ты хотя бы извинись за то, что закрыла ворота, не предупредив.
— Я не буду извиняться.
— Мам!
— Я не буду. Я никому ничего не должна. Ты понял?
Он посмотрел на меня долго, потом развернулся и ушёл.
Хлопнула калитка. Завелся мотор. Машина уехала.
Я осталась одна.
Неделя тишины
Две недели от них не было ни слуху ни духу.
Ни звонков, ни сообщений. Даже в общий семейный чат Кристина не писала.
Я сначала радовалась. Потом начала переживать. Потом злиться — на себя. Зачем я переживаю? Я же этого хотела — покоя.
Но тишина была неправильная. Как перед грозой.
На одиннадцатый день я позвонила Антону. Не взял.
Написала: «Сынок, как вы?»
Ответ пришёл через три часа: «Нормально, мам. Занят».
Ни «привет», ни «как ты». Сухо.
Я поняла — обиделись.
Неожиданный визит
В субботу, ровно через две недели, в калитку постучали.
Я копала картошку — в этом году уродилась мелковатая, но чистая, без парши. Услышала стук, выпрямилась, пошла открывать.
На пороге стояла Кристина.
Одна. С букетом гладиолусов — моих любимых, я когда-то говорила — и пакетом.
— Здравствуйте, Валентина Дмитриевна, — сказала она. — Можно войти?
Я отступила, пропуская.
Она прошла на участок, огляделась. Бассейн я убрала в сарай ещё в прошлые выходные. Стол — тоже. Лужайка выглядела как лужайка — чистая, ровная, с подстриженной травой.
— Вы тут прибрали, — сказала Кристина.
— А кто ж ещё? — ответила я.
Мы прошли на веранду. Я поставила чайник. Кристина села на лавку, положила букет на стол.
— Валентина Дмитриевна, — начала она осторожно. — Я хотела извиниться.
Я молчала.
— Я не думала, что вам так тяжело. Думала, наоборот — хорошо, когда компания, не скучно. А вы… вы молчали. И я не поняла.
— Я не умею говорить, — сказала я. — Гриша всегда за нас двоих говорил. А я молчала. Привыкла.
— Но надо было сказать, — тихо произнесла Кристина. — Я бы поняла.
Я поставила перед ней кружку, налила чай.
— А ты бы поняла? — спросила я. — Правда?
— Правда.
— Тогда скажи мне, Кристина, зачем тебе каждую неделю эти подруги? У тебя своя семья, муж. Зачем чужие люди на даче?
Она отвела глаза.
— Я… я боюсь одиночества, — сказала она негромко. — Когда я одна, мне кажется, что меня никто не любит. Что я никому не нужна. А когда вокруг люди — я чувствую, что я есть.
Я смотрела на неё и впервые видела не самоуверенную офис-менеджера, а испуганную женщину.
— Кристина, — сказала я. — Ты мужу об этом говорила?
— Нет, — она покачала головой. — Он не поймёт. Он думает, что если есть семья — этого достаточно. А мне нужно больше.
— Больше — это дача? — спросила я. — Или внимание?
— Внимание, — выдохнула она. — Просто внимание. Чтобы меня замечали. Хвалили. Говорили, что я хорошая.
Я помолчала.
— Знаешь, — сказала я. — Я тоже всю жизнь ждала, чтобы меня кто-то заметил. Гриша замечал. А когда его не стало — я осталась одна. И привыкла. Не потому, что мне нравится. А потому что деваться некуда.
Кристина подняла глаза. В них стояли слёзы.
— Вы злитесь на меня? — спросила она.
— Нет, — ответила я. — Устала. Но не злюсь.
— А мы… мы можем как-то по-другому? Может, я буду приезжать одна? Помогать вам с огородом? А подруг не буду звать. Или редко, по вашему разрешению?
Я отхлебнула чай.
— Можешь, — сказала я. — Я не против тебя. Я против толпы. И против того, что меня не спрашивают.
— Я буду спрашивать, — пообещала Кристина. — Честно.
Мы сидели на веранде до вечера. Говорили о разном — о её работе, о моих помидорах, о том, что Антон стал редко звонить. Кристина сказала, что он вообще мало говорит по душам — даже с ней. «Всё в себе носит, как отец ваш», — добавила она.
Я вспомнила Гришу. Такой же был — молчаливый, добрый, тяжёлый на подъём. Обиды копил годами, а потом взрывался.
— Не доводи его до взрыва, — сказала я Кристине. — Моему уже не помочь, а твой ещё молодой.
Она кивнула.
Уехала она в восьмом часу. Гладиолусы я поставила в вазу — высокую, хрустальную, которую мы с Гришей получили в подарок на серебряную свадьбу.
Я смотрела на цветы и думала.
Может, мы все просто не умеем разговаривать друг с другом. Я — молчу. Кристина — прячет страх за шумными компаниями. Антон — делает вид, что ничего не происходит.
А потом кто-то закрывает ворота. И все удивляются — почему?
Послесловие через месяц
Сейчас середина сентября. Лето кончилось. Дача постепенно засыпает — я убрала теплицу, срезала астры, выкопала георгины на хранение.
Кристина приезжала дважды. Одна. Помогала мне укрывать розы на зиму — я показывала, как правильно пригибать ветки, она смеялась, что у неё ничего не получается. Получилось. На второй раз — получилось.
Подруг она не звала. Я сама однажды сказала: «Можешь пригласить Алису, если хочешь». Она удивилась.
— Правда?
— Правда. Только пусть не оставляют полотенца на кустах.
Алиса приехала в следующие выходные. Одна. Без караоке, без бассейна, с пирогом, который сама испекла — правда, покупным оказалось тесто, но я сделала вид, что не заметила.
Они с Кристиной пили чай на веранде, говорили о работе, смеялись. Я сидела рядом, вязала носки — в этом году зиму обещают холодную.
Алиса перед отъездом сказала:
— Валентина Дмитриевна, а вы красиво здесь живёте. Спокойно.
— Спокойно, когда никто не шумит, — ответила я.
Она покраснела. Но не обиделась.
Главное, что я поняла за это лето — право говорить «нет». Не оправдываясь. Не извиняясь. Не объясняя.
Закрыть ворота, сесть с книгой и не открывать, даже если тебя зовут.
Потому что иногда молчание громче слов.
А иногда слово — громче всего на свете.
Гладиолусы отцвели. Я поставила сухие стебли в банку — для красоты. Кристина обещала привезти новые, луковичные, чтобы я посадила под зиму. Я сказала — привози. Посадим вместе.
Может, и правда — наладится.
Но ворота теперь буду закрывать всегда, когда захочется покоя.
И ни перед кем не оправдываться.
