Май прошёл как одна длинная смена
К концу мая Настя уже не вздрагивала от будильника.
Просыпалась сама. За минуту до трели. Открывала глаза, смотрела в потолок, слушала, как за окном кто-то из женщин гремит ведром. Вставала. Натягивала старую куртку, резиновые сапоги, купленные в сельпо за свои первые деньги. Сапоги были великоваты, но Настя поддела шерстяные носки, и нормально.
В комнате потихоньку завелось своё.
На окне — занавеска из простой ткани, купленная на рынке в райцентре.
На тумбочке — кружка с отбитой ручкой. Ложка. Пакет чая.
На гвозде — рабочая одежда, пропитанная запахом фермы.
Пахло от неё не духами, конечно. Но Настю это уже не смущало. Она привыкла.
Женщины на ферме тоже привыкли.
Уже не шушукались за спиной. Уже не ждали, что она сбежит. Здоровались нормально. Иногда даже просили помочь. Иногда оставляли кусок пирога в подсобке. Просто так, без слов.
Настя брала. Говорила «спасибо». И шла дальше.
В начале июня на ферме появился Григорий.
Григорий
Он пришёл чинить ограждение у дальнего загона.
Мужик лет сорока. Худой, жилистый. Лицо обветренное, руки в ссадинах. Одет в старую брезентовую куртку, которая, наверное, помнила ещё молодость хозяина. Говорил мало. Больше молчал и делал.
С ним пришла собака.
Овчарка, только какая-то непородистая, серая с подпалинами. Один глаз мутный. Задняя лапа плохо гнулась. Собака ходила тяжело, но от Григория не отставала ни на шаг. Куда он — туда и она.
Женщины сразу зашептались.
— Это Григорьев Дик.
— Он с ним везде.
— Говорят, он его от смерти вытащил.
— Или Дик его. Тут не разберёшь.
Настя услышала, но не стала лезть с расспросами. Не в её правилах.
Она вообще старалась не приставать к людям. Мало ли. У каждого своё. Захочет — сам расскажет.
В тот день она таскала бидоны.
Тяжёлые, зараза. Руки скользят, молоко плещется. Настя шла по двору, сжав зубы. Один бидон почти вывернулся из ладони, но она успела подхватить.
— Давай, — раздалось сбоку.
Григорий молча взял у неё второй бидон. Даже не спросил. Просто взял и понёс.
Настя сначала опешила.
— Я сама.
— Видел, как ты сама.
— Нормально.
— Ага. Нормально. Чуть не уронила.
Он не улыбался. Не подкалывал. Сказал как факт.
Настя пошла рядом. Дик поплёлся за ними, припадая на лапу.
У крытого навеса Григорий поставил бидон. Вытер руки о штаны.
— Ты новенькая, что ли?
— Уже не очень.
— А. Доярка из детдома?
Настя напряглась.
— Ну и что?
— Ничего. Спрашиваю.
Он не сказал ни «бедная», ни «сочувствую». Просто посмотрел на неё своими серыми глазами и отвернулся к собаке.
— Дик, лежать.
Пёс лёг у стены. Голову положил на лапы. Вздохнул тяжело, по-стариковски.
Разговор у навеса
Вечером Настя задержалась.
Коровы уже были подоены. Женщины разошлись. Только Григорий всё ещё возился у ограды. Молоток стучал нечасто. Раз. Пауза. Два. Пауза. Не как на стройке, а по-хозяйски.
Настя присела на перевёрнутое ведро. Не рядом. Метрах в трёх. Дик поднял голову, посмотрел на неё. Хвостом не вильнул, но и не зарычал.
— Он у тебя старый? — спросила она.
— Старый.
— Хромает.
— Есть немного.
Григорий забил последний гвоздь. Сел на траву. Достал из кармана пачку, но не закурил. Просто вертел в руках.
Настя не уходила.
Может, устала. Может, просто не хотелось в пустую комнату. Там тихо. А тут хотя бы кто-то рядом.
— У него лапа не с рождения такая, — сказал вдруг Григорий.
Настя кивнула. Мол, понятно.
— Это реальная история из жизни, — добавил он. — Не байка для городских. Со мной было.
Настя подняла глаза.
— Можешь не рассказывать.
— Да ладно. Дик всё равно не слушает. Он у меня всё это помнит. Ему напоминать не надо.
Он помолчал. Потом начал.
Про медведя
— Пошёл я в лес. Года три назад. Или четыре. Не помню точно. За шишками. Кедрач у нас за речкой, знаешь?
Настя не знала. Но кивнула.
— Ну, короче. Взял мешок, топор, спички. Дика взял. Он тогда молодой был, дурной. Бегал, всё носом землю рыл. Я его не привязывал. Зачем? Он не убегал.
Григорий переложил пачку из одной руки в другую.
— Шишки собираю. Слышу — Дик залаял. Не так, как на белку. По-другому. Я выпрямился. Смотрю. А он стоит. Метрах в двадцати. Медведь.
Настя невольно сжала колени.
— И что?
— Ничего. Стоим. Я и он. Встреча с медведем, она в кино страшная. А тут тихо. Даже птицы замолчали. Я думал, всё. Сейчас он или уйдёт, или бросится.
— А он?
— Он бросился.
Григорий сказал это без краски. Как будто про дождь или про сломанный забор.
— Я успел топором махнуть. Раз. Но разве его возьмёшь? Он меня лапой — и я вниз. Ветки, мох, лицо в землю. Думал, хана.
Он потёр шею.
— А Дик не убежал. Хотя мог. Он же молодой был. Быстрый. Мог уйти. Но он не ушёл. Вцепился медведю в бок. И повис. Тот заревел, стал крутиться. Дика об дерево — хрясь. Я слышал, как он взвизгнул. А сам подняться не могу. Спину прижало.
— Как же ты выбрался?
— Ползком.
— Ползком?
— Ага. Пока медведь с собакой возился, я отполз. Метров, может, сто. Потом в овраг скатился. Там старый зимовник был. Я в него заполз. Дверь подпёр. Лежал. Слышал, как медведь ходит. Он недалеко был. Всю ночь ходил.
Настя сидела неподвижно.
— Выживание в лесу — это не про силу, — сказал Григорий. — Это про голову. И про то, кто рядом. Если бы Дика не было, меня бы нашли к осени. Или не нашли.
— А Дик?
— Утром пришёл. Еле-еле. Лапа вот эта — перебита была. Бок порван. Но пришёл. К зимовнику. Я его затащил. Двое суток там сидели. Воды не было. Я снег топил в крышке от чайника. Дику давал. Он не скулил. Только смотрел. И всё.
Григорий замолчал.
Дик лежал у его ног. Дышал ровно. Ничего не понимал, конечно. Или понимал по-своему.
— Вот она, преданность животных, — сказал Григорий. — Без выгоды. Без слов. Он просто не ушёл. А я его не бросил. Вот и вся история.
Он поднялся. Отряхнул штаны.
— Пойдём, Дик.
Пёс встал. Медленно. Сначала передние лапы. Потом задние. Хвостом вильнул один раз.
Чай на скамейке
Настя не помнила, как предложила.
— У меня чай есть. В общежитии. Пакетики.
Григорий посмотрел на неё.
— Чай?
— Ну да. Обычный. Не заварка, конечно. Но горячий.
Он усмехнулся одними губами.
— Ладно. Только Дика с собой возьму.
— Бери.
В комнате Настя зажгла лампу. Электричество здесь было не всегда. Лампочка мигала, потом разгорелась.
Поставила чайник. Достала две кружки. Свою с отбитой ручкой и вторую, железную, которую ей отдала тётя Валя с фермы.
Григорий сидел на стуле. Дик лёг у двери. Голову на порог положил. Глаз не сводил с хозяина.
Чайник закипел. Настя залила пакетики. Один — себе. Второй — гостю.
— Сахара нет, — сказала она.
— И так сойдёт.
Пили молча. Слышно было, как в коридоре капает кран. Кто-то в соседней комнате кашлял. За окном мычала корова.
— Ты чего в деревню-то приехала? — спросил Григорий. — В городе не жилось?
Настя обхватила кружку ладонями.
— Не в чем было жить. Общага, потом училище. Потом никого.
— Совсем никого?
— Совсем.
Он не сказал «сочувствую». Не сказал «бедная девочка». Просто кивнул.
— Здесь тоже не курорт.
— Я знаю.
— Доярки долго не держатся. Молодые особенно.
— Я не собираюсь уезжать.
— Пока?
— Вообще.
Григорий посмотрел на неё. Долго. Не как мужик на девчонку. Как человек, который проверяет — не врёт ли.
Настя не отвела глаз.
— Ну, смотри, — сказал он наконец. — Дело твоё.
Допили чай. Григорий встал. Дик поднялся следом.
— Спасибо.
— Не за что.
Он уже взялся за дверь. Потом обернулся.
— Завтра после дойки приходи к дальнему загону. Поможешь гвозди подержать. А то у меня руки заняты, а Дик молоток не подаёт.
Настя хмыкнула.
— Приду.
Дверь закрылась.
В комнате снова стало тихо. Чайник остывал на столе. Вторая кружка стояла немытая. На ней остался след от губ Григория.
Настя взяла её. Подержала в руках. Помыла. Поставила на полку.
Потом легла.
За окном темнело. Ферма гудела последними голосами. Где-то далеко, за деревней, лаяла собака.
Настя лежала и смотрела в потолок.
Завтра надо было вставать в четыре.
Но она впервые за долгое время думала не о том, как дожить до вечера.
А о том, что после дойки её ждут у дальнего загона.
После дойки
Настя пришла к дальнему загону в половине восьмого.
Солнце уже поднялось, но жары не было. Пахло травой и навозом. Где-то за фермой тарахтел трактор. Обычное утро.
Григорий сидел на корточках у столба. Рядом лежали гвозди. Молоток валялся в траве. Дик спал в тени, свернувшись калачиком. Лапа с перебитым суставом торчала наружу.
— Опаздываешь, — сказал Григорий, не оборачиваясь.
— Не опаздываю. В семь дойка закончилась. Я переоделась.
— А. Ну да.
Он поднял голову. Посмотрел на неё. Настя была в старой футболке и рабочих штанах. Волосы собраны в хвост. На щеке — грязное пятно. Не заметила утром.
— Держи, — он протянул ей гвозди.
Настя взяла. Присела рядом. Пальцы у неё были в мелких трещинах. От воды и холода. Она привыкла.
Григорий взял молоток.
— Держи вот этот. Да, прямо. Не шевели.
Он замахнулся. Бам. Гвоздь вошёл с первого удара.
— Нормально.
— Ага.
Работали молча. Он стучал, она держала. Иногда он говорил «ещё» или «следующий». Она подавала. Дик иногда поднимал голову, смотрел на них. Потом снова опускал.
Через полчаса пришли женщины с фермы.
Тётя Валя, тётя Зина и ещё две. Шли с бидонами. Увидели Настю рядом с Григорием. Остановились.
— О, — сказала тётя Валя. — Уже вдвоём.
— Помогаю, — коротко ответила Настя.
— Ну-ну. Помогает она.
Женщины переглянулись. Пошли дальше. Но Настя слышала, как одна из них тихо сказала:
— Смотри-ка. И этот к ней подошёл.
— Ага. А то всё один да один. С собакой.
— Может, и хорошо. Девка-то нормальная.
— Посмотрим.
Настя сделала вид, что не слышит. Григорий тоже. Он вообще не подал виду. Только молоток стукнул громче.
Перерыв
В десять Григорий бросил молоток.
— Всё. Хватит.
— Так ещё вон сколько, — Настя кивнула на оставшиеся столбы.
— Успеется.
Он сел на траву. Вытер лицо рукавом. Достал из кармана свёрток. Развернул. Там был хлеб и кусок сала.
— Будешь?
Настя замялась.
— Да не стесняйся. У меня много.
Она села рядом. Не вплотную. На расстоянии вытянутой руки. Взяла кусок хлеба. Откусила.
— Слушай, — сказал Григорий. — Ты вчера про детдом говорила. Ну, что никого нет.
— Говорила.
— Я тоже один. Почти.
Настя жевала. Молчала.
— У меня мать в городе. В Твери. Я к ней не езжу. Она ко мне тоже. Так уж вышло.
— Почему?
— А вот так. — Он не стал объяснять. — Бывает.
Дик подполз ближе. Положил голову Григорию на колено. Тот погладил его по загривку.
— Я после армии сюда приехал. Думал, на время. Потом остался. Купил дом. Хотел хозяйство завести. А потом медведь этот. Ну, ты слышала.
— Слышала.
— После того случая я как-то… — Он замолчал. Подбирал слово. Не нашёл. — Короче, перестал дёргаться. Живу как живётся.
Настя откусила ещё хлеба.
— А сейчас?
— Что сейчас?
— Не дёргаешься?
Григорий усмехнулся.
— Сейчас нет. А что?
— Просто спросила.
Он посмотрел на неё. Она смотрела в сторону. На коров, которые паслись за загоном.
— Слушай, — сказал он. — Ты вообще-то не обязана тут сидеть. Помогла и помогла. Иди отдыхай.
— Я не устала.
— Ну, как хочешь.
Он лёг на спину. Руки за голову. Закрыл глаза.
Настя осталась сидеть.
Дик перебрался к ней. Лёг у ног. Тяжело вздохнул. Настя осторожно потрогала его за ухом. Пёс не двинулся. Только хвостом по траве — раз, другой.
— Он тебя признал, — сказал Григорий, не открывая глаз.
— Как это?
— Не знаю. Он к чужим не идёт. А к тебе пошёл.
Настя убрала руку.
— Может, просто устал.
— Может.
Григорий замолчал. Через минуту он уже спал. Или делал вид.
Настя сидела. Смотрела на поле. На небо. На облака. Слушала, как жужжат мухи. Как где-то далеко мычит корова. И думала, что ей давно не было так спокойно.
Вечером в общежитии
Вечером Настя мыла пол в комнате.
Вода в тазу была серой. Пол — деревянный, старый. Каждая половица скрипела по-своему. Настя тряпкой выжимала воду. Руки красные. Она уже привыкла.
Постучали.
— Открыто.
Вошла тётя Валя. В руках — банка сметаны.
— Держи. С фермы. Не всё же тебе пустой чай пить.
— Спасибо.
Тётя Валя огляделась. Села на стул. Сложила руки на коленях.
— Слушай, Насть. Ты это… с Григорием-то поосторожнее.
Настя выпрямилась. Тряпка в руке.
— В каком смысле?
— Да не в плохом. Он мужик нормальный. Не пьёт. Работящий. Но… — Она замялась. — Он как волк. Один всё время. Женщины к нему подкатывали. Никого не подпустил. А тут ты.
— Я просто помогаю.
— Я знаю. Я не говорю, что ты что-то. Просто смотри. Мужик с историей. У него эта собака. Он её больше людей любит.
— И что?
— Ничего. Мало ли.
Тётя Валя встала.
— Ладно. Сметану в холодильник поставь. У тебя холодильник-то есть?
— Нет.
— Ну, в окно выстави. Или сразу съешь. Жарко.
Она вышла. Дверь скрипнула.
Настя постояла. Потом взяла банку. Открыла. Понюхала. Сметана была свежая. Пахла кислым молоком.
Она достала ложку. Села на кровать. Ела прямо из банки. Смотрела в окно.
На ферме гасли огни. Кто-то ходил с фонариком. Собаки брехали. Обычная деревенская ночь.
Настя доела сметану. Вымыла банку. Поставила на полку.
Потом легла.
Завтра снова в четыре.
Но она думала не об этом.
Она думала о Григории. О том, как он спал на траве. Как Дик положил голову ей на ногу. Как тётя Валя сказала «как волк».
Может, и волк. А может, просто человек, который устал быть один.
Как и она.
Настя закрыла глаза.
Утро вечера мудренее. Так бабка в детдоме говорила. Настя не очень понимала, что это значит. Но почему-то сейчас вспомнила.
И уснула.
Утро следующего дня
В четыре утра она встала как обычно.
Умылась. Оделась. Вышла.
На крыльце стоял Григорий.
С Диком.
— Ты чего тут? — спросила Настя.
— Да вот. Думал, может, вместе пойдём. По пути.
— Тебе в другую сторону.
— Ну и что. Прогуляюсь.
Настя посмотрела на него. На Дика. На пустую улицу.
— Ладно. Пошли.
Они шли рядом. Молча. Дик ковылял сзади.
Небо только начинало светлеть. Пахло росой и дымом. Где-то топили печку.
— Гриш, — сказала Настя.
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За вчера. За хлеб. За то, что не спрашивал ничего.
Он не ответил. Просто шёл дальше.
У поворота к ферме остановился.
— Ну, я тут постою. Дальше не пойду.
— Ага.
Настя пошла. Через десять шагов обернулась.
Григорий стоял. Смотрел ей вслед. Дик сидел рядом. Хвостом по земле — раз, другой.
Настя махнула рукой. Не сильно. Просто подняла ладонь.
Григорий кивнул.
И она пошла на дойку.
А он остался стоять. Пока она не скрылась за воротами.
Потом развернулся. Пошёл домой.
Дик — за ним. Припадая на лапу.
