— У тебя шов гноится, — повторила Таисия, не отводя взгляда.
В бараке повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной капает вода с протекающей крыши — размеренно, в такт чьему-то учащённому сердцу.
Белуха медленно, как налитая свинцом, подняла руку к своей щеке. Её толстые пальцы, унизанные самодельными перстнями из проволоки и старых гаек, ощупали край шрама — того самого, что тянулся от виска к углу рваного рта.
— Гноится, говоришь? — она наклонила голову, и в её единственном глазу — здоровом, тёмном, с красными прожилками — загорелось не то любопытство, не то бешенство. — А ты откуда знаешь? Я его полгода назад на медчасти зашивала. А при тебе не было.
— Пахнет, — коротко ответила Таисия. — Как гнилая слива. Я этот запах за десять лет работы запомнила намертво. У тебя внутри абсцесс. Если не вскрыть — пойдёт в кровь, к вечеру начнётся жар, через день потеряешь глаз. Второй не жалко?
Нюра Сивцева шумно сглотнула. Кто-то из задних нар зашёлся нервным кашлем. Белуха медленно села обратно на своё место — на грубую лавку, застеленную тулупом. Её лицо, и без того некрасивое, посерело.
— Ты, — голос смотрящей вдруг сел, потерял властные нотки, — ты можешь это… убрать?
— Могу, — Таисия положила узелок на край стола. — Но не здесь. Нужен чистый нож, спирт или хотя бы самогон, игла, нитки — лучше шёлк, но если нет — льняные подойдут, и свет. И ассистент, кто не упадёт в обморок.
Белуха повернула голову к Нюре.
— Живо к начальнику. Скажи, что у меня флюс разыгрался. Чтобы до медчасти пустили и врача дали. Того, алкаша.
— Анфиса Матвеевна, — зашептала Нюра, — так она ж сама врач. Может, не надо к начальнику?
— А если она меня кончит? — холодно спросила Белуха. — Или зарежет под шумок? Я её первый раз вижу. Ты за неё жизнью ручаешься?
Нюра тут же замолчала и попятилась к дверям.
Таисия смотрела на смотрящую. Смотрела долго, не отводя глаз. Потом медленно, чтобы все видели, развязала узелок. Достала горсть сухой липы, пучок череды и крест.
— Я врач, — сказала она. — Клятву давала. Ещё до того, как сюда попала. Ты мне не нравишься. Но я не убийца.
Она положила крест на стол.
— Возьми. Как залог. Пока не сделаю.
Белуха взяла крест, повертела в пальцах. Серебро уже потемнело от времени, на оборотной стороне было выцарапано «Спаси и сохрани».
— Красивый, — сказала она. — С бабушкиной шеи, что ли?
— С моей. Пятилетней. Меня им крестили.
— Жалко отдавать?
— Жалко. Но надо, чтобы ты поверила.
В бараке стало тихо. Так тихо, что слышно было, как за дверью кашляет конвойный.
Белуха убрала крест в карман. Потом тяжело поднялась.
— Пошли, — сказала. — Нюрка, дура, стой! Сама пойду. И ты, — она ткнула пальцем в Таисию, — идёшь рядом. Шаг в сторону — ноги переломаю. Поняла?
— Поняла, — кивнула Таисия.
Они вышли во двор.
Медчасть
Медчасть колонии располагалась в пристройке за санпропускником. Две комнаты: приёмная с продавленным диваном и процедурная, где пахло карболкой, йодом и ещё чем-то сладковатым, похожим на запах прелых тряпок.
Фельдшер — тот самый, пожилой, с трясущимися руками — встретил их на пороге. Увидев Белуху, он побледнел до цвета простыни.
— Анфиса Матвеевна, — залепетал он, — у нас тут всё по расписанию…
— Молчи, — оборвала смотрящая. — Ложись на стол и не мельтеши. Эта, — она кивнула на Таисию, — будет резать. Ты подаёшь.
Фельдшер перевёл взгляд с Таисии на Белуху, потом обратно.
— Но она же… у неё нет права… Она осуждённая!
— А у тебя есть? — Белуха шагнула к нему, и фельдшер попятился, ударился спиной о шкаф с лекарствами. — Ты вчера с больной печени взял две бутылки спирта и забил на анализы. Я всё знаю. Хочешь, чтобы я начальнику рассказала?
Фельдшер сник. Молча достал из шкафа хирургический набор — старый, тусклый, но ещё стерильный. Поставил на стол банку со спиртом.
— Спирт медицинский, — сказал, глотая слюну. — Не пей только. Здесь лазарет.
Таисия взяла скальпель. Провела пальцем по лезвию — остро.
— Свет дайте. Побольше.
Фельдшер включил настольную лампу, навёл на кушетку, где уже лежала Белуха — на спине, тяжело дыша, с закрытым здоровым глазом.
— Страшно? — спросила Таисия.
— Мне никогда не страшно, — ответила смотрящая.
— Врёшь. У тебя пульс сто двадцать. И ты зажмурилась.
— Не твоё дело. Режь давай.
Таисия протёрла край шрама спиртом. Белуха вздрогнула, но не вскрикнула.
— Сейчас будет больно, — сказала Таисия. — Терпи.
Она сделала надрез. Гной — жёлто-зелёный, с неприятным сладковатым запахом — потек по щеке смотрящей.
Фельдшер отвернулся, его затошнило.
— Подай тампон, — скомандовала Таисия. — И держи себя в руках, а то выйду отсюда, и Белуха сама тебя прооперирует.
Фельдшер суетливо подал марлю. Таисия очистила рану, промыла спиртом, наложила шов. Тонко, аккуратно, как учили в земской больнице — почти косметический, чтобы след был минимальным.
— Всё, — сказала, заканчивая. — Заживёт. Через неделю снимешь нитки. Но если опять начнёт гноиться — придётся удалять шрам полностью и резать заново.
Белуха открыла глаз. Посмотрела на Таисию долгим, тяжёлым взглядом.
— Руки у тебя золотые, — сказала. — Откуда такие в земской больнице?
— Из универа. Я в Петрограде училась. У профессора Вельяминова. Это до революции.
— Вельяминова? — Белуха усмехнулась. — Моего отца убили в семнадцатом. Тоже профессор был. Только экономист.
Таисия не ответила.
Белуха села, спустила ноги с кушетки. Потрогала повязку.
— Нюра говорила — ты ведунья. А ты просто врач. Жалко.
— Не жалко, — сказала Таисия. — Врачи тоже нужны.
Они вышли из медчасти. Фельдшер остался стоять у окна, бледный и потный.
На крыльце Белуха остановилась.
— Слушай, Заозерская, — сказала. — Я тебе верну крест. Когда снимут нитки. А пока… пока будешь спать на моих нарах. Отдельно. Никто не тронет.
— Спасибо.
— Не благодари. Это не доброта. Это расчёт. Врач в зоне — это хлеб. А хлеб я уважаю.
Белуха пошла вперёд, широко шагая, раскидывая снег носками кирзовых сапог. Таисия — за ней.
На вышке часовой проводил их взглядом.
Первая ночь в бараке
Нары Белухи стояли в дальнем углу, за печкой-буржуйкой. Там было теплее, чем в остальном бараке, и пахло не так сильно — скорее дымом и сухими дровами, чем человеческим потом и махоркой.
Таисия легла на своё место — на матрас, набитый соломой, покрытый старым одеялом. Белуха устроилась рядом, на своей лежанке.
— Ты не спишь? — спросила смотрящая через полчаса.
— Нет.
— Тоже не спится. Чего думаешь?
— О доме.
— О каком? Который был или который будет?
— Которого уже нет.
Белуха помолчала.
— У меня тоже дома нет. Семнадцать лет по зонам. Три срока. Я уже забыла, как это — жить без проволоки.
— А за что тебя первый раз?
— За мужа. Он меня бил. Я его зарезала. Ночью, когда спал. Один раз, чисто.
— А почему не ушла?
— Куда? От него мать с отцом отказались. Сказали — сама выбрала, сама и мучайся. А я выбрала нож.
Таисия не ответила.
— А ты? — спросила Белуха. — За что тебя?
— Пациент умер. На операционном столе. Кровотечение открылось, я не успела.
— Халатность?
— Подлог. Я подписала историю болезни задним числом, чтобы уложиться в отчётность. Это нашли. Посчитали, что скрыла факт смерти.
— Сколько дали?
— Шесть лет.
— Много, — сказала Белуха. — Для врача — много. Тебя подставили?
— Не знаю. Может, и подставили. Но не в этом дело. Я виновата. Потому что могла бы не подписывать.
— А если бы не подписала — уволили бы?
— Уволили бы.
— Вот видишь. Без выбора ты была. Это не вина, это судьба.
Таисия вздохнула и повернулась к стене.
За окном — за решёткой, затянутой инеем — выл ветер.
Первые дни
Таисию не трогали.
Белуха сказала: «Моя», — и это слово стало щитом. Никто не лез, не бил, не отнимал хлеб.
Но и не приближались. Женщины в бараке косились, шушукались, но подходить боялись. Не смотрящей — её боялись давно. А новой — потому что неизвестно, чего от неё ждать.
Таисия не искала друзей. Работала — помогала фельдшеру в медчасти, когда звали. Днём — в швейном цехе, шила рукавицы — плохо, неумело, но начальница ругалась больше для порядка, чем всерьёз.
— Ты, Заозерская, врачиха или где? — кричала она. — У тебя стежок кривой!
— Я людей шила, а не рукавицы, — спокойно отвечала Таисия. — Рукавицы труднее.
Начальница замолкала и отходила.
Нюра Сивцева
Нюра не унималась.
Ей не нравилось, что Белуха приблизила к себе новенькую. Нюра была при Белухе три года, исполняла все поручения, терпела её крутой нрав, а тут — какая-то врач, с белыми руками, без сроков, без прозвища, — и сразу на нары к смотрящей.
Однажды, когда Белуха ушла на допрос, Нюра подсела к Таисии.
— Ты, это… — начала она, теребя край платка. — Ты на неё не обижайся. Она добрая. Просто строгая.
Таисия молчала.
— Она меня от смерти спасла, — продолжала Нюра. — Два года назад. Я в карцере сидела, чуть не умерла, температура была, суставы ломило. Она к начальнику пошла, сказала, что я заразная, что всех перекошу, если не откачают. Меня в больницу отправили. Инфаркт, говорят, был. И ещё чего-то.
— Инфаркт? — Таисия подняла голову. — В двадцать пять лет?
— Ага. Врач сказал — от недоедания и холода. Сердце слабое. Белуха меня потом к себе взяла. Грела.
Таисия смотрела на Нюру — щербатую, сутулую, с вечными синяками под глазами.
— Ты чем болеешь?
— Всем, — призналась Нюра. — И сердце, и желудок, и ноги. И зубы. Я из деревни, у нас больницы не было. Врач раз в год приезжал. А теперь вот — ты. Ты лечить-то будешь?
— Буду, — сказала Таисия. — Если дадут.
Нюра улыбнулась — щербатой, кривой улыбкой.
— Я тебе тогда табачку принесу. Ты не куришь?
— Нет.
— А я курю. Белуха ругается.
Допрос
Через две недели Таисию вызвали к следователю.
Кабинет был маленький, прокуренный, с портретом на стене и столом, заваленным папками. Следователь — молодой, с усталыми глазами — смотрел на неё поверх очков.
— Заозерская, — сказал. — Рассказывай, как ты здесь оказалась.
— Вы моё дело знаете. Я дала показания.
— Твои показания — фуфло. Ты кого-то прикрываешь?
— Нет.
— А кто тогда подписал историю болезни?
— Я.
— А кто назначил операцию?
— Главврач. Но он умер.
— Удобно, — следователь усмехнулся. — Все умерли, одна ты живая.
Таисия молчала.
— Ладно, — следователь махнул рукой. — Иди. Но имей в виду — если всплывёт что-то новое, мы тебя ещё вызовем.
Она вышла.
В коридоре стоял конвойный, скучающий, с автоматом наперевес.
— Чего, вызвали? — спросил.
— Вызвали.
— Бывает. Идём.
Разговор с Белухой
Вечером, когда в бараке погасили свет, Белуха шепнула:
— Заозерская, ты не спишь?
— Нет.
— Что следователь хотел?
— Узнать, не прикрываю ли я кого.
— А ты прикрываешь?
— Нет. Все, кто мог прикрыть, умерли.
— И ты осталась одна?
— Одна.
Белуха помолчала.
— Слушай, — сказала. — У меня к тебе дело. В третьем бараке баба одна есть. Зовут Клава. У неё живот болит. Уже месяц. Похудела, есть не может. Фельдшер твой её смотрел, сказал — гастрит. А я вижу — не гастрит. Она желтая вся. Как лимон.
— Печень? — спросила Таисия.
— Не знаю. Но она помирает. А ты врачиха. Можешь посмотреть?
— В третьем бараке? Это не мой участок.
— А ты никому не говори. Я договорюсь с надзирателем. Он пустит.
Таисия подумала.
— Хорошо. Завтра.
Клава
Клава лежала на верхних нарах, свернувшись калачиком. Она и правда была жёлтой — кожа, белки глаз, даже ногти отливали лимонным оттенком.
— Здравствуй, — сказала Таисия, садясь рядом. — Меня Таисия зовут. Дай руку.
Клава протянула руку — худую, с дрожащими пальцами. Таисия пощупала пульс, посмотрела на язык, осторожно надавила на живот.
— Печень увеличена, — сказала. — Твёрдая, бугристая. Давно это у тебя?
— После родов началось, — прошептала Клава. — Сын умер. Не выходили. Плакала много, не ела. А потом живот заболел.
— Тебе нужен онколог. И операция.
— Нет тут онколога, — Клава усмехнулась горько. — Ты одна. Скажи, сколько мне осталось?
Таисия не ответила.
— Месяц? Два? — Клава смотрела на неё спокойно, без страха. — Я знаю, что помираю. Скажи правду.
— Полгода. Если не лечить. Если лечить — неизвестно.
— А ты можешь полечить?
— Могу обезболить. И диету прописать. Но это всё.
Клава закрыла глаза.
— И то хорошо. Спасибо.
Таисия вышла из барака. На крыльце её ждала Белуха.
— Ну?
— Рак. Печень. Не жилец.
Белуха отвернулась. Выругалась матерно — тихо, чтобы не услышал конвойный.
— Жалко, — сказала. — Хорошая баба была. Троих детей родила, пока в зону не попала.
— За что её?
— За кражу. Колбасу украла для детей. С голодухи.
Таисия молчала.
Они пошли в свой барак. В темноте, по скользкой дорожке, под редкими снежинками.
Белуха вдруг сказала:
— Ты не бойся, Заозерская. Я тебя отсюда вытащу.
— Как?
— Увидишь.
Слух о знахарке
Через месяц в колонии заговорили о новой знахарке.
Таисия не искала славы, но молва — она быстрее ветра. Кто-то сказал фельдшеру, что «врачиха из четвёртого» удалила гнойный аппендицит девчонке из второго барака. Фельдшер испугался — доложил начальнику. Начальник вызвал Таисию, орал, грозил карцером.
— Ты кто такая, чтобы операции делать? У тебя права нет! Ты осуждённая!
— А фельдшер ваш умер бы, — спокойно ответила Таисия. — Потому что у него руки трясутся и он не умеет.
— Это не тебе решать!
— А кому? Больной? Она бы решала, но она без сознания была. Я взяла на себя ответственность. И она жива.
Начальник замолчал. Потом сказал:
— Ладно. Иди. Но если ещё раз…
— Не будет следующего раза, — сказала Таисия. — Теперь они будут приходить тайно.
Она вышла.
В коридоре стояла Белуха — её вызвали по другому делу.
— Молодец, — шепнула смотрящая. — Держи хвост пистолетом.
Крест
Через неделю Белуха сняла нитки.
Шрам зажил хорошо — почти не заметно, если не знать. Белуха долго стояла перед маленьким осколком зеркала — единственным на весь барак — и разглядывала своё лицо.
— Красивее не стала, — сказала она. — Но и не страшнее.
Она вынула из кармана крест.
— Держи, Заозерская. Твой.
Таисия взяла, надела на шею.
— Спасибо.
— Не за что. Это ты меня спасла. Могла ведь не резать. Или порезать сильнее. А не порезала.
— Я же врач.
— Врачи бывают разные.
Белуха помолчала.
— Слушай, — сказала. — У меня план есть. Как тебе срок скостить.
— Какой?
— Я знаю, кто тебя подставил. Замполит тут один, в Москву писал. Он историю болезни твою переделывал.
Таисия похолодела.
— Откуда ты знаешь?
— Зона — это большой посёлок, — усмехнулась Белуха. — Тут всё знают. Спроси, сколько раз начальник в карты проиграл — любой скажет.
— А зачем ему?
— А ты у него была в подчинении в той больнице. Ты же не помнишь? Он хирургом работал. Пока тебя не посадили. А после твоего дела его повысили. Случайно, да?
Таисия села на нары.
Она вспомнила. Худого, очкастого, вечно недовольного. Он её не любил — потому что больные просились к ней, а не к нему.
— Вспомнила, — сказала тихо.
— Вот. Теперь думай. Будем писать жалобу в Москву, или так и сгниёшь здесь?
— Будем писать, — сказала Таисия. — Но ты зачем? Тебе-то что?
— А мне надоело, — ответила Белуха, глядя в стену. — Семнадцать лет — много. Я тоже хочу на волю. А кому помогу — мне помогут.
Они сидели в темноте, слушали, как за стеной воет ветер.
Потом Таисия сказала:
— Давай завтра начнём.
Финал этой главы
Таисия написала три письма.
Одно — в прокуратуру. Второе — в газету, которая печатала статьи о пересмотре дел. Третье — профессору, который учил её хирургии, — просила подтвердить, что она не могла сделать ошибки, что операция была сложная, а смерть пациента — несчастный случай.
Письма ушли через вольницу — Белуха договорилась с водителем хлебной машины, который согласился опустить их в городской почтовый ящик.
Таисия ждала.
Дни тянулись медленно. В бараке по-прежнему было холодно, сыро, тесно. Но что-то изменилось. Женщины стали подходить, просить полечить — кто зуб, кто радикулит, кто бессонницу.
Таисия лечила — чем могла. Травами, массажем, уговором. Говорила тихо, спокойно, как учили.
Никто не знал, поможет ли её жалоба. Никто не знал, будет ли пересмотр дела.
Но в четвёртом бараке перестали бояться. Даже Нюра перестала шушукаться и однажды утром принесла Таисии краюху хлеба — лишнюю, сэкономленную.
— На, — сказала. — Ешь. Ты худая слишком.
Таисия взяла.
Разломила пополам. Одну половину отдала Нюре.
— Вместе поедим, — сказала.
Нюра заплакала.
Заревела в голос, уткнувшись в плечо Таисии, и долго не могла успокоиться.
А за окном всё падал и падал снег. Февраль заканчивался, но весна ещё не началась.
Как вы думаете, поможет ли что-то Таисии? Стоит ли бороться, если шанс на справедливость минимален? И можно ли изменить систему изнутри? Делитесь в комментариях.
