На кладбище
Андрей не успел ничего спросить. Клавдия Петровна подтолкнула его в спину:
— Иди. Люди ждут.
Он пошёл. Ноги как чужие. Гроб несли четверо мужиков. Один — седой, в пиджаке, который явно жал в плечах. Второй — молодой, лет тридцати, с обветренным лицом. Андрей шагнул было взяться за угол, но ему не дали.
— Ты сын. Рядом иди.
И он шёл рядом. Смотрел на носки своих ботинок, на комья глины, на чьи-то старые сапоги. Народ стоял плотно. Бабки в платках, мужики без шапок, хотя ветер был холодный. Двое пацанов лет десяти держали гвоздики. Один шмыгнул носом, второй толкнул его локтем.
Говорили мало. Один старик в ушанке не по погоде сказал громко, с хрипотцой:
— Спасибо тебе, Егорыч. За всё.
Андрей голову повернул. За что — за всё? Но старик уже отвернулся, вытирал лицо ладонью.
Когда гроб опустили, женщины заголосили. Не в голос, а тихо, себе под нос. Мужики стояли молча. Кто-то бросил горсть земли. Комья застучали по крышке — глухо, страшно. Андрей тоже бросил. Рука не слушалась.
Потом все пошли к дому. Не к его — к отцовскому. Андрей думал, что поминки будут у Клавдии Петровны, но нет. Столы накрыли во дворе. Женщины принесли кастрюли, тарелки, пироги. Кто-то притащил складные стулья. Кто-то — лавки из бани.
Андрей стоял у калитки, не зная, куда себя деть. И тут увидел пса.
Старый, серый, с облезлым боком. Лежал у крыльца, положив морду на лапы. Не спал. Глаза открыты. На людей ноль внимания. На еду — тоже. Рядом валялась кость, но пёс даже не смотрел.
— Чей это? — спросил Андрей у женщины, которая несла таз с картошкой.
— Твой.
— В смысле?
— Отцов. Барс. Он с кладбища не ушёл, пока не закопали. Теперь вот лежит. Третий день почти не ест.
Андрей присел. Протянул руку. Пёс не шевельнулся. Только ухо дёрнулось.
— Барс?
Ноль реакции. Ну, может, и не надо. Андрей встал, отряхнул колени.
Мужики у стола
За столом говорили вполголоса. Кто-то наливал. Кто-то чокался, но без звона — стаканы ставили мягко. Андрей сел на край. Перед ним поставили тарелку с блинами и кутью. Он не хотел есть. Но взял вилку, чтобы руки чем-то занять.
Справа сидел мужик лет шестидесяти, в клетчатой рубахе. Михалыч. Он подлил себе из бутылки, потом глянул на Андрея.
— Ты про медведя-то знаешь?
Андрей вилку отложил.
— Какого медведя?
Михалыч крякнул. Посмотрел на соседа. Сосед пожал плечами.
— Ну ты даёшь, сын. Это ж реальная история из жизни. Вся округа знает. А ты — нет.
— Мне отец не рассказывал.
— Он вообще про такое рассказывал? — Михалыч усмехнулся. — Он же молчун был. Ему проще трактор починить, чем два слова сказать.
Женщина с краю, тётя Валя, вмешалась:
— Да ладно тебе, Михалыч. Не при сыне будь сказано. Чего человека за столом трясти?
— А чего трясти? Он взрослый. Пусть знает, кого хоронит.
Андрей отставил тарелку.
— Расскажите.
Михалыч вздохнул. Поставил стакан. Вытер рот ладонью.
— Это девяносто восьмой был. Или девяносто девятый. Не помню точно. Осень. Поздняя. Твой отец пошёл в лес. За чем — не знаю. Может, за орехами. Может, просто проветриться. С ним Барс. Ну, тот Барс, что сейчас у крыльца лежит. Тогда молодой был, дурной.
— И что?
— А то. Встреча с медведем. На тропе. Медведь — шатун. Поздняя осень, он не залёг. Голодный. Злой. Твой отец без ружья. Только нож в кармане. Ну, какой нож против медведя?
Все за столом притихли. Кто-то перестал жевать. Андрей слышал, как во дворе ветер шуршит шифером.
— Барс первым его почуял. Шерсть дыбом, рычит. Николай Егорович не успел даже отойти. Медведь из кустов — и на него. Свалил. Плечо разодрал. Ребра сломал. Ну, думали всё. Кранты.
— А Барс?
— А Барс вцепился. В морду ему. В ухо. Медведь его отшвырнул — он снова. Отшвырнул — он снова. Дурной же. Молодой. Твой отец потом говорил, что если бы не пёс, лежать бы ему там. Медведь отвлёкся. Николай отполз. В овраг скатился. Ветками закидало.
Михалыч замолчал. Налил ещё. Выпил.
— И что дальше? — спросил Андрей.
— Дальше — выживание в лесу. Трое суток. Или четверо. Он точно не говорил. Ногу подвернул, плечо разодрано, крови много. Барс рядом. Сам раненый, а не ушёл. Лежал с ним. Грел. Лизал ему лицо, чтобы в сознание приходил. Ну, вот что такое преданность животных. Не по книжкам.
Андрей смотрел на пса у крыльца. Тот лежал в той же позе. Глаза открыты.
— А потом?
— Потом Барс пошёл. Ночью. Николай думал — всё, бросил. А он дошёл до деревни. Утром его у околицы нашли. Еле живой. Лапа перебита, бок порван. Он к дому Клавдии Петровны приполз. Скулил. Она мужиков подняла. Пошли по следу. Нашли твоего отца в овраге. Живого.
Тётя Валя вытерла глаза.
— Он потом месяц в больнице лежал. А Барс — у ветеринара. Но выходили обоих.
Андрей взял кружку с чаем. Чай остыл. Он сделал глоток. В горле пересохло.
— Почему мне никто не сказал?
Михалыч пожал плечами.
— А ты спрашивал?
Андрей не ответил. Он смотрел в стол. На блины. На кутью. На чужую руку, которая тянулась за хлебом. Он не знал, что сказать. Поэтому просто сидел.
Комната отца
После поминок народ стал расходиться. Кто-то остался мыть посуду. Кто-то курил у бани. Андрей зашёл в дом. Впервые за восемь лет.
Внутри пахло табаком и деревом. Старая печка. Кровать у окна. На стене — ковёр. На ковре — фотографии в рамках. Андрей подошёл.
Вот отец молодой. Лет двадцать. Смеётся. Рядом парень с гармонью. Вот мать. Тоненькая, в платье в горошек. Вот Андрей — школьник, в пионерском галстуке. А вот отец уже седой. С Барсом. Пёс молодой, уши торчком. Отец руку на холку положил. Оба смотрят в объектив. Никто не улыбается.
Андрей сел на кровать. Скрипнула пружина. На тумбочке — очки, коробок спичек, кружка с трещиной. И тетрадь. Обычная, в клетку. Андрей взял.
Открыл. Почерк корявый. Не дневник. Так, записи. «Купить гвозди. Починить наличник. Позвонить в райпо». Дальше. «Барс. Лапа. Мазь». Дальше. «Андрей не приехал. Ладно».
Андрей перелистнул. Ещё. «Сено. Дрова. Проверить проводку». И вдруг — страница, где почти всё зачёркнуто. Внизу одна строка. «В лес одному не ходить. Проверять». И ещё ниже, мелко: «Барс. 1998. Медведь. Если что — не бросать».
Андрей закрыл тетрадь. Положил на место. Взял кружку. Хотел попить, но там было пусто. Он поставил кружку обратно. Посмотрел в окно. Во дворе ходили люди. Кто-то складывал стулья. Кто-то нёс кастрюлю. Пёс всё лежал.
В дверь заглянул Михалыч.
— Андрей! Иди сюда. Тут ещё про отца говорят. Тебе интересно будет.
Андрей встал. В горле было сухо. Он вышел во двор. За столом уже сидел другой мужик — тракторист, с обожжённой щекой. Он размахивал рукой и говорил:
— А помните, как он в позапрошлом году мальчонку из леса вывел? Заблудился пацан. Трое суток искали. А Николай Егорович его на плечах принёс. Сам чуть не помер.
Андрей сел на свободный стул. Никто не спросил, где он был. Никто не сказал «ты должен знать». Просто подвинули чашку. Налили чай. Он взял. Чай был горячий. Он держал кружку в руках и слушал. Впервые за восемь лет он не думал о работе. Не думал о дедлайнах. Не думал, как быстрее уехать.
Он слушал.
Народ расходился потихоньку. Кто-то уносил стулья, кто-то складывал тарелки в стопки. Клавдия Петровна подошла к Андрею, тронула за локоть.
— Пойдём, я тебе постелю. У меня в горнице чисто.
Андрей посмотрел на отцовский дом. Окна тёмные. Дверь прикрыта, но не заперта.
— Я здесь останусь.
— Да ты что, Андрюша. Холодно же. Печку топить надо, а ты не умеешь.
— Научусь.
Клавдия Петровна вздохнула. Покачала головой, но спорить не стала. Только сказала:
— Дрова в сенях. Спички на печке. Если что — я через два дома.
Она ушла. Андрей постоял ещё немного. Потом зашёл в дом. Темно. Пахло старым деревом и пылью. Он нашарил выключатель, но свет не загорелся. Пробки? Или лампочка перегорела. Не важно. Он нашёл спички. Зажёг. На печке лежала свеча в железной банке. Он засветил.
Стало видно. Всё то же, что утром. Кровать, стол, ковёр. Только теперь тени другие. Длинные. Андрей открыл дверцу печки. Внутри — зола. И дрова, сложенные аккуратно. Он сунул пару поленьев. Сверху — щепки. Чиркнул спичкой. Огонь не сразу, но взялся. Загудел.
Андрей сел на табурет. Протянул руки к теплу. В доме потихоньку становилось теплее. Он сидел и смотрел на огонь. Ничего не делал. Просто сидел.
Потом встал. Пошёл в сени. Там на гвозде висел тулуп. Старый, тяжёлый. Андрей снял его, накинул на плечи. Пахло овчиной и табаком. Он вышел на крыльцо.
Барс лежал там же. На том же месте. Морда на лапах. Андрей присел рядом. Пёс даже ухом не повёл.
— Барс. Пойдём в дом. Там тепло.
Ноль реакции. Андрей потрепал его по загривку. Шерсть жёсткая, свалявшаяся. Пёс вздохнул. Тяжело, как старик. Но не встал.
Андрей вернулся в дом. Нашёл в сенях миску. Налил воды. Вынес. Поставил перед мордой. Барс посмотрел на воду. Потом на Андрея. Глаза мутные, старческие. Но что-то в них было. Не злоба. Усталость.
— Ну, пей.
Пёс не пил. Андрей оставил миску. Вернулся в дом.
На столе лежала та тетрадь. Он снова взял её. Открыл. Перелистал. Между страницами торчал уголок фотографии. Андрей вытащил. Чёрно-белая. Отец молодой, с ружьём. Рядом — другой мужчина. Незнакомый. На обороте надпись карандашом: «Коля, не забудь. Я всегда рядом. Витька». Андрей не знал никакого Витьку. Положил фото обратно.
Потом нашёл ещё одну запись. Дата — три года назад. «Приезжал Андрей. На два дня. Уехал. Сказал, работа. Понятно». И всё. Ни жалоб, ни упрёков. Просто факт.
Андрей закрыл тетрадь. Сунул в карман куртки. Сам не понял зачем. Просто сунул.
Снаружи послышался шорох. Он выглянул. Барс стоял. Шатался. Но стоял. Сделал шаг. Потом ещё. Медленно, кряхтя, пошёл к крыльцу. Андрей отступил. Пёс поднялся на крыльцо. Тяжело. Лапы дрожали. Переступил порог. И лёг у печки. Прямо на пол. Вздохнул. Закрыл глаза.
Андрей налил в миску воды. Поставил рядом. Пёс не открыл глаз. Но хвост чуть дёрнулся. Один раз. Андрей сел на кровать. Снял ботинки. Ноги гудели. Он лёг. Не раздеваясь. Тулуп под голову.
В окно стучал ветер. Печка потрескивала. Барс дышал тяжело, с хрипом. Андрей смотрел в потолок. Там были тени от огня. Плясали. Он не думал о работе. Не думал о завтра. Просто лежал.
Утро
Проснулся он от того, что кто-то скрёбся в дверь. Андрей открыл глаза. Светло. Печка почти погасла. Барс стоял у двери. Смотрел на него.
— Чего?
Пёс скрёб лапой. Андрей встал. Открыл. Барс вышел. Медленно. Пошёл к кустам. Андрей смотрел. Пёс сделал дела. Потом вернулся. Прошёл мимо. К миске. Попил. Немного. Но попил.
Андрей умылся из бочки. Вода ледяная. Зубы заломило. Вытерся рукавом. На крыльце стояла Клавдия Петровна. С банкой молока.
— Ну что, живой?
— Живой.
— Барс пил?
— Пил.
Клавдия Петровна кивнула. Поставила молоко на ступеньку.
— Ты это. Не уезжай сегодня. Мужики хотят с тобой поговорить. По хозяйству. Да и вообще.
— О чём?
— Ну, мало ли. Отец твой много чего делал. Может, ты захочешь посмотреть. Или помочь. Не знаю.
Андрей взял молоко. Открыл. Отпил. Молоко было парное. Тёплое. Он не пил такого лет двадцать.
— Ладно. Останусь.
Клавдия Петровна ушла. Андрей вернулся в дом. Барс лежал у печки. Уже не спал. Глаза открыты. Смотрел на него.
Андрей присел на корточки.
— Ты это. Прости, что раньше не приезжал.
Пёс моргнул. Андрей не знал, зачем это сказал. Псу. Но сказал. И стало легче.
Он встал. Нашёл в сенях топор. Дрова кончались. Надо было наколоть. Он вышел во двор. Взял чурбак. Поставил. Размахнулся. Топор вошёл криво. Андрей вытащил. Ещё раз. Полено разлетелось. Он взял следующее.
Колол дрова и слышал, как во дворе соседнего дома кто-то тоже колет. Ритмично. Тук. Тук. Тук. Андрей остановился. Прислушался. Потом продолжил. Вместе получалось быстрее.
