После развода
Прошло недели три. Может, месяц. Я не считала.
Павел приходит по субботам. Приносит пакет с продуктами: то яблоки, то творог, то курицу. Стоит на пороге, мнётся. Я говорю: проходи. Он разувается, моет руки, садится за стол. Ест борщ. Молчит. Я тоже молчу. Раньше я бы лезла с расспросами, а теперь нет. Надоело.
Он как-то сказал:
— Мам, Кристина развод оформляет. Требует, чтобы я ей половину за студию отдал. Говорит, раз мы в браке покупали, значит, совместное.
Я ложку отложила.
— А ты что?
— А что я? Студию продали, деньги ушли на закрытие ипотеки. Осталось двести тысяч. Она хочет сто.
— Ну дай. Отвяжется.
— Мам, я не хочу. Она эти деньги на шубу потратит. Или с новым хахалем в Турцию улетит.
Я хмыкнула. Взяла чайник, налила себе чаю. Чай остыл, пока мы говорили. Павел смотрел в тарелку. У него уши красные, как в детстве, когда врал.
— Паш, — говорю. — Ты взрослый. Сам решай. Только ко мне её больше не привози. И на порог не пущу.
Он кивнул. Быстро доел, помыл за собой тарелку, хотя я говорила, что сама. Ушёл. Дверь прикрыл тихо-тихо.
Тамара зовёт на дачу
Через пару дней звонит сестра Тамара. У неё дача в Тверской области, под Завидово. Домик старый, но крепкий. Участок шесть соток, яблони, смородина. Она говорит:
— Валя, хватит тебе в четырёх стенах киснуть. Поехали ко мне. Подышишь воздухом, баньку истопим. У меня сосед есть, Григорий. Хороший мужик, вдовец. Он тебе дров наколет, если что.
Я сначала отнекивалась. Мол, суставы, дорога, то-сё. А потом думаю: а чего дома сидеть? Квартира пустая, только пыль и тишина. Собрала сумку. Ну, какую сумку — пакет с лекарствами, пара кофт, тапки. И поехала.
На электричке до Клина, потом на автобусе. Тамара встретила на остановке. Идём по деревне, а у меня сердце ноет. Дома-то деревянные, заборы покосились, у кого-то бельё на верёвке висит. Петух орёт. Пахнет дымом. Вроде и не моя жизнь, а всё равно тепло.
Сосед Григорий
Тамара познакомила меня с Григорием в тот же вечер. Он пришёл с топором — щепки у Тамары в сарае закончились. Мужчина лет шестидесяти пяти. Руки большие, ладони в мозолях. Говорит медленно, будто каждое слово взвешивает. Глаза серые, спокойные. Не то что наш Игорь Сергеевич, прости господи.
Мы сидели на веранде. Тамара налила чай с чабрецом. Григорий пил из кружки, держал её двумя руками. Говорили про огород, про дожди, про то, что в этом году смородина уродилась. Потом он посмотрел на меня и спрашивает:
— Валентина, а вы чего такая? Вроде отдыхать приехали, а в глазах — как будто зубы болят.
Я сначала хотела отшутиться. А потом как-то само вырвалось. Рассказала про квартиру, про квартирантов, про Кристину, про то, как сын меня предал. Не всё, конечно, но основное. Григорий слушал, не перебивал. Только когда я закончила, он вздохнул и говорит:
— Да, всякое бывает. Это у вас реальная история из жизни, которую не расскажешь первому встречному. А я вот тоже одну такую помню. До сих пор иногда ночами снится.
Встреча с медведем
Тамара ушла в дом — у неё тесто подходило. Мы остались вдвоём. Григорий налил себе ещё чаю, посмотрел на закат и начал.
— Было это лет двадцать назад. Я тогда лесником работал. Участок у меня был далеко, километров десять от деревни. Зимой на лыжах, летом пешком. Со мной всегда собака ходила, Белка. Лайка. Небольшая, рыжая, но злющая до зверя. Однажды пошли мы с ней на дальний кордон. Проверить избушку, ну и заодно грибов набрать. Осень, тепло, листва шумит. Я иду, корзину несу. Белка впереди бегает, носом землю роет.
И вот выхожу я на поляну. А там — медведь. Большой, бурый. Стоит на задних лапах, кору дерёт. Я замер. Ружьё у меня за спиной, а руки не слушаются. Думаю: всё, приехали. Встреча с медведем — она только в кино красивая. А в жизни ты стоишь и чувствуешь, как штаны мокрые становятся.
Белка первая его учуяла. Залаяла, кинулась. Медведь опустился на четыре лапы, заревел. Я успел только крикнуть: «Белка, назад!» Куда там. Она вцепилась ему в заднюю лапу. Он её сбросил, она отлетела в кусты. Я в это время к дереву. Сосна была толстая, сучья низко. Я подтянулся, думал, залезу. А медведь уже рядом. Белка опять выскочила, залаяла, начала вокруг него кружить. Он за ней. Она в сторону. Он за ней. Я на сосну залез, сижу на ветке, дышать боюсь.
Полчаса он ходил внизу. Белка его отвлекала. Она раненая была, видно, что на лапу хромает, но всё равно не убегала. Кружила, лаяла, не давала ему ко мне подойти. Потом он махнул на нас лапой и ушёл в лес. Я слез. Белка лежит под кустом, тяжело дышит. У неё бок порван, лапа покусана. Я её на руки взял, до избушки донёс. Там перевязал, чем мог. Два дня с ней сидел, никуда не выходил. Потом вышли. Это было самое настоящее выживание в лесу. И не моё даже, а её. Я бы без Белки там остался.
Вот что такое преданность животных. Не понимают они, что такое смерть, а всё равно идут на зверя. Не за кость, не за похвалу. Просто потому, что ты свой. Я после того случая её ещё пять лет с собой брал. Потом она состарилась, ослепла. Умерла у меня на руках. До сих пор её ошейник в сарае висит.
Он замолчал. Допила чай. У меня в горле ком. Я говорю:
— Гриш, а медведь? Он что?
— А что медведь? Ушёл. Его дело медвежье. А мы выжили. Только я с тех пор в лес без собаки не хожу. И вам, Валентина, скажу: без своего человека рядом тоже нельзя. Но и чужого в дом пускать не надо. Вы правильно сделали, что выгнали.
Звонок от Кристины
На следующий день я сидела на крыльце, чистила картошку. Телефон в кармане зажужжал. Смотрю — Кристина. Я не хотела брать. Но потом подумала: а вдруг что с Павлом? Взяла.
— Валентина Ивановна, здравствуйте. Это Кристина.
Голос у неё был не такой, как раньше. Не визгливый, не медовый. Какой-то уставший, что ли.
— Чего тебе?
— Я не буду про квартиру. Я знаю, что вы у Тамары. Я просто сказать: я беременна.
Я чуть нож не уронила.
— От Павла?
— Ну не от соседа же. Срок маленький. Я ему ещё не говорила. Он не знает.
— А мне зачем говоришь?
— Затем, что я не знаю, что делать. Он развод хочет. А я с животом. Мне жить негде. К родителям не хочу. Я подумала: может, вы как женщина…
— Стоп. — Я положила картошку. — Ты, Кристина, вот что. Ты сначала Павлу скажи. Не мне. А потом решайте. И на меня не дави. Я тебе не подружка и не свекровь больше. Поняла?
— Поняла, — тихо сказала она. И отключилась.
Я сидела и смотрела на грядки. Руки тряслись. Григорий как раз шёл мимо с ведром. Посмотрел на меня.
— Что случилось?
— Да ничего. Просто баба одна звонила.
— Плохие новости?
— Не знаю. Может, и хорошие. Всякое бывает.
Он кивнул и пошёл дальше. А я осталась на крыльце. Вечер опускался, комары пищали. Тамара из окна крикнула, что ужин готов. Я встала, отряхнула фартук. Подумала: пусть Павел сам решает. Ему тридцать четыре. Пора.
А квартиру я никому не отдам. Даже внуку. Пока сама жива.
Тот же вечер
Тамара вышла на крыльцо, вытирая руки о полотенце. Посмотрела на меня, потом на телефон в моей руке.
— Чего сидишь, как будто тебя мешком по голове стукнули?
Я вздохнула.
— Кристина звонила.
— Ох ни хрена себе. Чего ей надо?
— Говорит, беременная. От Павла. Срок маленький. Он ещё не знает.
Тамара села рядом на ступеньку. Полотенце бросила на колени.
— Ну а ты?
— А я что? Я сказала: пусть сама ему говорит. Меня в это не впутывает.
— Правильно. Хватит. Наигрались.
Она встала, пошла в дом. Я осталась. Комары пищали над ухом, где-то далеко лаяла собака. Потом Тамара крикнула:
— Валя, ужин остывает! Картошка с тушёнкой, огурцы свои. Пошли.
Ужин на кухне
Кухня у Тамары маленькая. Стол клеёнкой накрыт, на окне занавеска в горошек. Мы сидели вдвоём. Тамара налила по стопке наливки. Я пить не хотела, но взяла. Руки всё равно тряслись.
— Ты как? — спросила она.
— Нормально. Только не пойму, зачем она мне позвонила. Может, думает, я её пожалею.
— А ты?
— А я нет. Ребёнок — это не повод возвращаться к тому, кто тебя за человека не считает.
Тамара кивнула. Пожевала огурец.
— Павел-то что скажет?
— Не знаю. Ему тридцать четыре. Сам пусть решает.
Ночью я не спала. Лежала на старом диване, слушала, как сверчок трещит за стеной. Телефон лежал на табуретке, экран тёмный. Павел не звонил. Я встала, выпила воды из графина. Постояла у окна. На улице темень, хоть глаз выколи. Только у Григория в доме свет горел. Он поздно ложится, видимо.
Утром Тамара ушла в магазин. Я осталась одна. Вышла во двор, села на лавку. Солнце уже припекало. Григорий проходил мимо с удочкой.
— На рыбалку? — спросила я.
— Не. Так, на озеро схожу. Место проверить. Вы чего кислая?
— Да так. Сын объявился. Точнее, его жена.
— Это которая квартиру сдала?
— Она самая.
Григорий прислонил удочку к забору. Сел рядом.
— Беременная, что ли?
Я уставилась на него.
— А вы откуда знаете?
— По лицу. У вас на лбу написано. И телефон вы вчера весь вечер в руках крутили.
Я хмыкнула. Вроде чужой человек, а видит больше, чем сын родной.
Павел приезжает
Павел позвонил после обеда. Голос у него был глухой, как из бочки.
— Мам, она мне сказала.
— И?
— Я не знаю, что делать. Правда не знаю.
— Приезжай. Поговорим. Только без неё.
— Она не знает, что я к тебе. Я сказал, на работу.
— Ну и молодец. Приезжай.
Он приехал часа через два. Автобусом до Завидово, потом пешком. Увидел меня на крыльце, остановился. Стоит, мнётся, как в детстве, когда двойку получал. Я говорю:
— Чего встал? Проходи.
Он прошёл. Тамара его накормила, потом ушла к соседке. Мы остались на веранде. Павел крутил в руках чашку. Чай остыл уже.
— Мам, я не хочу с ней жить, — сказал он вдруг.
— А ребёнок?
— Ребёнок мой. Я не отказываюсь. Буду помогать. Но жить с ней — нет. Я не могу. Она мне всю душу вымотала.
— А она что хочет?
— Хочет, чтобы я вернулся. Говорит, ради ребёнка. Что я обязан.
— Обязан ты только деньги платить и приходить. А жить с человеком, которого не любишь, — это не обязанность. Это каторга.
Павел поднял на меня глаза.
— Ты правда так думаешь?
— Я тебе не судья. Но если ты вернёшься только из-за живота, потом сам себя сожрёшь. И её сожрёшь. И ребёнка. Лучше уж честно.
Он замолчал. Потом встал, пошёл во двор. Я видела в окно, как к нему подошёл Григорий. Они о чём-то говорили. Григорий дал ему топор, показал, как колоть дрова. Павел сначала неуклюже, потом разошёлся. Рубаху снял, остался в майке. Потный, красный, но колол и колол. Я не слышала, что Григорий ему говорил. Только видела, как Павел кивал.
Разговор у дров
Потом Павел вернулся на веранду. Сел, вытер лицо полотенцем.
— Григорий ваш мужик нормальный, — сказал он.
— Он мне не мой. Сосед.
— Ну да. Он мне сказал, что если я буду метаться, то потеряю и её, и тебя, и себя. Что надо решить один раз и не оглядываться.
— А ты что?
— Я ей позвоню. Скажу, что развод не отменяю. Но ребёнка признаю. Буду приезжать, помогать. Если она захочет, пусть рожает. Если нет — её дело.
— Ну и ладно.
— Ты злишься?
— Нет. Я устала. Иди ешь, Тамара борщ разогрела.
Он ушёл в дом. Я посидела ещё немного. Потом услышала, как он говорит по телефону. Голос сначала тихий, потом громче.
— Я не вернусь. Нет. Я сказал: не вернусь. Я буду помогать, но жить с тобой не буду. Кристина, не надо. Не надо мне угрожать. Всё, я сказал.
Он вернулся. Лицо бледное, но спокойное.
— Бросила трубку.
— Перебесится, — сказала Тамара из кухни. — Все перебешиваются.
Вечер и рыбалка
Павел уехал последним автобусом. Григорий проводил его до остановки. Я мыла посуду. Тамара вытирала.
— А Гришка-то хороший, — сказала она как бы между прочим.
— Тамара, не начинай.
— А я что? Я ничего. Просто говорю.
Я не ответила. Вышла на крыльцо. Ночь тёплая, звёзды. Телефон пиликнул. Сообщение от Павла: «Доехал. Спасибо, мам. Спокойной ночи». Я набрала: «Спокойной ночи. Завтра позвони».
Григорий вернулся. Подошёл к калитке.
— Валентина, завтра на рыбалку пойдём? Тут озеро рядом. Караси, лини. Удочку дам.
— Я удочку лет двадцать в руках не держала.
— Ничего. Научу. В шесть утра выходим.
— В шесть? Это слишком рано.
— Рыба рано клюёт. А вы всё равно не спите.
Я засмеялась. Первый раз за долгое время.
— Ладно. В шесть.
Он кивнул и ушёл. Я постояла ещё немного. В доме Тамара гремела чашками. Где-то далеко проехала электричка. Я подумала: может, и правда пора перестать жить прошлым. Квартира моя. Сын разберётся. А я пока на рыбалку схожу.
