Катя проснулась от того, что Муся прыгнула на грудь и уставилась прямо в лицо — нос к носу, будто проверяла:жива хозяйка или нет. Катя моргнула, отодвинула кошку ладонью, не открывая глаз до конца. В голове сразувсплыло вчерашнее: мамины слова, этот тяжёлый взгляд, чашка, которую Нина Петровна крутила в пальцах, какбудто хотела её сломать.
На тумбочке мигал телефон — три пропущенных от Андрея и одно сообщение: «Ты там? Всё нормально?»
Катя села, потянулась, зевнула. Посмотрела на кухню через дверной проём — там всё было как вчера: доска сзасохшими луковыми следами, миска, полотенце, перекинутое через ручку плиты. Будто разговор и незаканчивался.
Она набрала Андрею: «Всё ок. Просто мама устроила разговор. Потом расскажу».
Ответ пришёл почти сразу: «Хочешь, приеду? Или просто посидим в чате. Или вообще ничего, если не хочется».
Катя улыбнулась краем рта. Вот он — Андрей. Не давит. Не лезет с «давай обсудим», не требует подробностей.Просто: хочешь — я тут, не хочешь — я всё равно тут.
«Пока не надо. Я на работу. Вечером заеду к родителям, попробую всё сгладить», — написала она.
Утро, которое не задалось
На работе всё шло как обычно: отчёты, звонки, коллега Света сунула под нос распечатки: «Тут подписи нехватает, глянь, пожалуйста, а то клиент уже второй день пишет». Катя кивнула, взяла бумаги, пошла к начальнику.
В коридоре её догнал бухгалтер из соседнего отдела, Витя: «Кать, ты не в курсе, у нас кофемашина опятьсломалась? Я уже третий раз нажимаю — она только гудит и молчит».
— Да откуда я знаю, — буркнула Катя, потом спохватилась: — Прости, Витёк. Не с той ноги встала.
— Бывает, — спокойно сказал Витя. — У меня тёща вчера звонила, полчаса про внука рассказывала. Я уже кивалв трубку, будто вижу, как он кубики складывает.
Катя хмыкнула. И вдруг поняла: это нормально — когда кто-то просто кивает, не пытаясь всё исправить.
Вернувшись за стол, она открыла почту. Там было письмо от банка — напоминание про платёж по ипотеке. Катявздохнула, посмотрела на календарь. До зарплаты ещё полторы недели. Она машинально прикинула: если небрать кофе на вынос, можно сэкономить. И не покупать Мусе тот дорогой корм с уткой — пусть пока побудет наобычном.
Мысль про Мусю кольнула: а если они с Андреем съедутся, где будет жить кошка? У него в квартире места мало,да и подоконник один, а Муся любит сидеть там и смотреть на голубей.
Катя тряхнула головой. Не время сейчас об этом думать. Сначала — родители.
Обед и разговор, которого не хотелось
В обед она зашла в маленькую столовую рядом с офисом. Взяла суп, котлету с пюре, компот. Села у окна, гдевсегда дуло, но зато никто не подсаживался.
Рядом за столик плюхнулась девушка с соседнего этажа — Катя её видела, но имён не знала. Та досталаконтейнер, открыла — внутри были нарезанные огурцы и йогурт.
— Ужас, да? — сказала девушка, кивнув на Катину тарелку. — Котлета выглядит как из девяностых.
— Зато привычная, — пожала плечами Катя. — Знаешь, иногда хочется чего-то, что точно не удивит.
Девушка хмыкнула, достала наушники, воткнула в телефон. Разговор закончился, и Катя была этому рада.
Пока ела, она снова думала про маму. Про то, как Нина Петровна вчера сказала: «Сначала каждые выходные,потом раз в месяц…» И ведь не соврала. Так и бывает. Жизнь сама всё расставляет по местам, без всяких планов.
Телефон завибрировал. Андрей прислал голосовое: «Если хочешь, я могу с тобой к родителям съездить. Или могупросто ждать дома. Или могу вообще не упоминать эту тему. Что тебе сейчас легче?»
Катя слушала его голос — спокойный, чуть хриплый после утреннего кофе — и почувствовала, как внутри что-тоотпускает. Не всё, конечно. Но хоть краешек напряжения.
Она напечатала: «Давай я сначала сама. Если станет совсем тяжело — позову тебя. Ок?»
Он ответил смайликом — не тем, который «всё супер», а простым, чуть грустным. И Катя поняла: он всё понял.
Вечер. Дорога к родителям
До родительского дома Катя ехала на метро, потом шла пешком — как в детстве, когда после школы бежала поэтим дворам, перепрыгивая через трещины в асфальте. Сейчас асфальт был ровный, но дворы казались меньше,теснее.
У подъезда сидела соседка тётя Валя с маленькой собачкой на поводке. Собачка дёргала поводок, тянула к урне,где валялся кусок батона.
— Катька! — окликнула тётя Валя. — А я тебя вчера видела — ты с каким-то парнем шла. Симпатичный такой,высокий. Это жених твой?
Катя остановилась, улыбнулась натянуто:
— Ага. Андрей.
— Ну вот! А то Нина всё жаловалась, что ты одна сидишь. Говорит, «дочка не замужем, а уже тридцать один». Яей говорю: «Да ладно тебе, найдёт ещё». А она: «Да кто её возьмёт, она же вся в работе!»
Катя почувствовала, как щёки горят. Не от злости — от неловкости. Как будто её обсуждали в её же отсутствие, итеперь она должна оправдываться.
— Мам просто переживает, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Всё нормально.
— Нормально, нормально, — закивала тётя Валя. — Главное, чтоб он тебя ценил. А то сейчас мужики всякиебывают. Один мой племянник вообще жене запрещал с подругами встречаться. Говорит: «Я тебе муж, мне идостаточно». Ну бред же!
— Бред, — согласилась Катя и поспешила к двери, пока разговор не ушёл дальше.
На кухне у родителей
Отец сидел на кухне, читал газету и время от времени потягивал чай из большой кружки с надписью «Лучшийпапа». Когда Катя вошла, он поднял глаза, улыбнулся:
— О, Катька пришла. А мы как раз про тебя говорили.
Катя замерла на пороге.
— Про меня?
— Ну да. Мама всё переживает. Говорит, ты обиделась.
Нина Петровна стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Не обернулась.
— Я не обиделась, — сказала Катя, снимая куртку. — Я просто… не понимаю, зачем так резко.
Отец пожал плечами:
— Ты же знаешь маму. Она когда волнуется — сразу в лоб. Прямолинейная.
— Прямолинейная — это когда «мне не нравится, что ты поздно приходишь», — возразила Катя. — А не «свадьбуотменяем».
Нина Петровна наконец повернулась. Лицо у неё было усталое, будто она весь день таскала тяжёлые сумки.
— Я не отменяю, — тихо сказала она. — Я… волнуюсь.
Катя хотела сказать что-то резкое, но посмотрела на мать — и не смогла. Вместо этого подошла, поставила сумкуна стул, села.
— Мам, я тебя слышу. Правда. Но ты не можешь решать за меня. Даже если ты волнуешься.
— А кто тогда? — вдруг сорвалась Нина Петровна. — Кто будет тебя оберегать, если не мы с отцом? Ты думаешь,этот твой Андрей — он навсегда? А если завтра он скажет: «Извини, я передумал»? Что ты будешь делать? Одна,с ипотекой, с кошкой?
Катя помолчала. Потом сказала спокойно:
— То же, что и сейчас. Жить. Работать. Кормить кошку.
Отец хмыкнул:
— Вот это моя девочка. Практичная.
Нина Петровна вздохнула, села напротив, опустила руки на стол. Пальцы у неё были сухие, с мелкимитрещинками — от воды, от чистящих средств, от всей этой бесконечной домашней работы.
— Просто… — начала она и замолчала.
Катя ждала. Не торопила. Пусть сама найдёт слова.
— Просто я боюсь, — наконец призналась мать. — Боюсь, что ты уйдёшь, и у нас с отцом останется только этакухня, эта газета, этот суп… И всё.
Катя посмотрела на отца. Тот сидел, опустив глаза в газету, но Катя видела — он слушает. Каждый звук. Каждоеслово.
— Мам, — сказала Катя мягко. — Я не ухожу. Я переезжаю. Это не одно и то же.
Нина Петровна покачала головой:
— Для меня — одно.
Снова повисла тишина. Только тикали часы на холодильнике. Те самые, с турбазы.
Разговор, который пошёл не туда
Отец отложил газету, встал, налил себе ещё чаю.
— Знаете, — сказал он, глядя в чашку, — когда мы с мамой поженились, её родители тоже были не в восторге.Говорили: «Он слишком тихий, он не сможет семью обеспечить». А я и правда был тихий. И денег особо не было.
Катя удивлённо посмотрела на него. Она никогда не слышала эту историю.
— И что было? — спросила она.
— Ничего. Мы просто жили. Сначала у них, потом сняли комнату, потом… Постепенно всё наладилось. И они современем поняли: главное не то, какой ты на первом ужине, а какой ты каждый день.
Нина Петровна фыркнула:
— Это другое.
— Почему? — спокойно спросил отец. — Потому что тогда было «раньше было лучше»? Или потому что тысейчас боишься?
Нина Петровна нахмурилась:
— Я не боюсь.
— Боишься, — повторил отец. — И я тоже. Но мы не можем держать Катю на привязи. Она уже большая.
Мать резко встала, подошла к раковине, начала мыть кастрюлю, хотя та и так была чистая.
— Легко тебе говорить, — бросила она через плечо. — Ты у нас философ.
— Не философ, — тихо ответил отец. — Просто помню, как это — когда тебя не принимают. Не хочу, чтобы Катяэто чувствовала.
Катя сидела и слушала, как в груди что-то сжимается и разжимается, будто сердце учится дышать по-новому.
Поздний вечер. Решение без слов
Когда Катя собралась уходить, мать молча достала из шкафа пакет и сунула ей туда банку домашних огурцов,пачку печенья и ещё что-то, завёрнутое в фольгу.
— На, возьми. А то небось у вас там одни полуфабрикаты.
Катя не стала спорить. Просто взяла пакет, кивнула:
— Спасибо, мам.
Они стояли в прихожей, неловко переминаясь. Отец вышел из кухни, остановился рядом.
— Если что, звони, — сказал он. — В любое время. Хоть ночью.
— Ладно, — улыбнулась Катя. — И вы тоже.
Дверь закрылась. Катя постояла секунду, прислушиваясь к звуку защёлкивающегося замка. Потом пошла к лифту.
По дороге домой она набрала Андрею:
— Можно я приеду? Просто посижу у тебя. Без разговоров. Или с разговорами — как получится.
Он ответил сразу:
— Конечно. Я тут. Чайник ставлю.
И Катя вдруг почувствовала, как с плеч спадает что-то тяжёлое. Не всё — но достаточно, чтобы снова стало легчедышать.
Дома у Андрея
Андрей открыл дверь, улыбнулся — не слишком широко, чтобы не давить, но так, что Катя сразу поняла: её здесьждут.
Квартира у него была маленькая, но уютная: на подоконнике стояли три горшка с мятой, на полке — стопка книг,которые он так и не дочитал, на спинке стула висела толстовка, которую он надевал, когда становилось холодно.
— Чай или какао? — спросил он. — У меня есть зефир. Не самый свежий, но ещё ничего.
— Давай какао, — сказала Катя. — С зефиром.
Они сели на кухне. Андрей молчал, пока Катя не начала сама:
— Мама боится, что я уйду и они останутся одни.
Андрей кивнул, будто это было самое обычное признание на свете.
— Это тяжело, — сказал он просто. — Когда ты столько лет живёшь для кого-то, а потом вдруг понимаешь, чтоэтот кто-то должен жить свою жизнь.
Катя посмотрела на него — и впервые подумала: может, мама не про него вообще. Может, она про себя. Про свойстрах остаться не нужной.
— Знаешь, — сказала Катя, помешивая какао ложкой, — я сегодня поняла одну вещь. Они не против тебя. Онипротив перемен.
Андрей хмыкнул:
— Перемены — это всегда страшно. Даже если они хорошие.
Они посидели ещё немного. Потом Катя достала из пакета банку огурцов, которую дала мама, поставила на стол.
— Это от мамы, — сказала она. — Как знак перемирия.
Андрей улыбнулся, взял банку, покрутил в руках:
— Значит, будем есть.
Следующие дни. Мелкие шаги
Следующие несколько дней Катя старалась не думать о свадьбе. Просто жила: ходила на работу, кормила Мусю,вечером разговаривала с Андреем по телефону, иногда заезжала к родителям.
Однажды Нина Петровна встретила её на пороге и сразу сказала:
— У отца давление скачет. Надо бы купить то лекарство, что врач выписал. Ты не могла бы по дороге зайти ваптеку?
Катя кивнула:
— Конечно, мам. Прямо сейчас.
Когда она вернулась с пакетом, мать взяла его, посмотрела внутрь, потом подняла глаза:
— Спасибо. Ты… ты молодец.
Это было почти извинение. Не словами — делом.
В другой раз Катя застала отца одного на кухне. Он сидел, смотрел в окно и крутил в пальцах чайную ложку.
— Пап, ты как? — спросила Катя.
— Да нормально, — ответил он, не поворачиваясь. — Просто день такой… длинный.
Катя подошла, села рядом, положила руку ему на плечо. Не сказала ничего. Просто посидела.
Отец накрыл её руку своей, чуть сжал. И этого хватило.
Неожиданный поворот
В пятницу вечером Катя сидела дома, перебирала свадебные приглашения — их было уже штук двадцать, и она незнала, что с ними делать. Андрей был на работе — у него был созвон допоздна.
Телефон зазвонил. Номер был незнакомый.
— Алло?
— Катя? Это тётя Люба, мамина сестра. Ты меня помнишь?
— Конечно, тёть Люб. Здравствуйте.
— Слушай, тут такое дело… Мама твоя мне звонила. Плакала. Говорит, вы поссорились из-за свадьбы.
Катя закрыла глаза. Вот оно. Теперь ещё и тётя Люба.
— Мы не поссорились, — сказала она осторожно. — Просто… не сошлись во мнениях.
— Понимаю, — вздохнула тётя Люба. — Она всегда так. Сначала наломает дров, потом переживает. Ты её не судистрого. Она ведь от любви.
Катя промолчала. От любви — да. Но любовь иногда бывает слишком громкой.
— Я просто хотела сказать, — продолжила тётя Люба, — если хочешь, приезжай ко мне на выходные. Посидим,чай попьём, про всё поболтаем. Без свадьбы, без женихов, просто так.
Катя вдруг почувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не от горя — от того, что кто-то предлагает простопосидеть и попить чаю. Без повестки.
— Спасибо, тёть Люб, — тихо сказала она. — Наверное, приеду.
Суббота. У тёти Любы
Тётя Люба жила в старом доме с высокими потолками и скрипучими половицами. На кухне пахло ванилью ияблоками — она как раз пекла пирог.
— Садись, — сказала тётя Люба, махнув полотенцем. — Сейчас чай будет.
Катя села на табуретку, посмотрела
